Типы кровотечений

Саша, как и ожидал, нашел Сережу в их секретном месте под сценой. Он забрался туда вторым, место суфлера было крошечным. Посмотрел на друга неприятным долгим взглядом. — Он что, запретил рассказывать, что творит на своих занятиях? — В смысле, запретил? — удивился Трубецкой, морщась, но радуясь уюту любимого места. — Я тебя предупреждал. — У вас так уже было? Что вообще было? — Саша злобно выдохнул и приготовился слушать. — Конечно, было, — вздохнул Сергей. — Я же сначала решил, как ты — он же сам разрешил прогуливать, ничего такого… Уф… А что было… Ну ты видишь, он всегда делает опросы практическими. Мне, я думал, вообще руку сломает, я же вампир, но он не стал. Думаю, из-за секретности, были бы мы все здесь упыри — сломал бы ещё как. Саша нахмурился: — Дикость какая-то, почему это вообще допускают? У меня Алекс теперь до вечера истерить будет, опять весь текст забудет. Еще наряды эти, как невовремя… Ведь две недели всего осталось… Трубецкой вздохнул. — «В окопе спасибо мне скажете», — процитировал Сергей. Саша посмотрел на него большими глазами: — И ты туда же… Что, нравится тебе этот изверг? «А мне нравится, чччерт…» — вдруг понял он. — Нет, Саша, — честно сказал Трубецкой, глядя ему в глаза. — Мне не нравится. Саша прорычал что-то нечленораздельное. — Как. же. раздражает. Он тебя уже наказывал? Трубецкой вздохнул. — Да. За прогул. Больше не прогуливал — все было нормально. — Насколько все серьезно, как с рукой, к чему готовиться хоть? — В смысле, к чему? Он же сказал — розги и дежурства. И да, он всегда держит слово. Если пообещал за выученную тему скостить — скостит. Главное ну…работать. В целом, он даже не перебарщивает. Почти, — Трубецкой говорил, покраснев. — Почти? — Саша негодующе поднял бровь. — Н-ну да. Господи, я боялся, что ты из-за грима на рожон полезешь. Хотел уже сказать ему что-то, только бесполезно, только хуже бы было. А с рукой — это потому, что вы прогуливали, так практика обычно без травм и на манекенах. Но даже в этих случаях спрашивает он так, что всю душу вытрясет. — Да, мне второй раз перекрашиваться не придется, сам понимаешь, сегодняшней репетиции не будет. Так текст поучу, — он хмуро посмотрел на товарища. — Мерзко и унизительно это все. Действительно, словно мы какие-то животные. А ты замечал, что на свету у него глаза цвет меняют на более светлый оттенок? Трубецкой углубился в какие-то свои мысли, так что последняя фраза была вообще неожиданной. — Ч-что? — Свет падал интересно, говорю, впечатление, что у него глаза цвет меняют, когда его что-то бесит. У людей обычно темнеют, а у этого — наоборот. — Саша, — опасливо взглянул на него Трубецкой, но добавлять ничего не стал. — Ты только ему про животных не говори, умоляю тебя. Со второго или третьего месяца у нас практика в больнице. — Иии? — не понял Саша. Трубецкой развернулся, насколько позволяла теснота. — Если он в классе такое может сделать, представляешь, что он с тобой там сотворит? — Ничего он мне не сделает. Я тоже князь и дворянин, а не непонятно кто. Он за нас головой отвечает, — это даже у Саши вышло с сомнением. Трубецкой рукой махнул. — Ты так ничего и не понял, похоже. Все глаза его разглядывал? Саша, это тебе не Оболенский, какие, черт возьми, глаза?! — Но мне же надо понимать, что его выбешивает. Вот про справедливость его выбесило. — Да потому что это бред, Саша, какие шесть, ты о чем вообще. Это же не Шереметев. — Я нормально все сделал, — Саша обиделся, — Что не так-то. — Саша, у Юсупова даже единицу нужно заработать. — Знаешь что, я у него и двенадцать заработаю, спорим? Трубецкой нервно засмеялся. — Князь Голицын, вы самоубийца. На что спорим? — На… желание? — Саша криво усмехнулся. — По рукам, — хитро ухмыльнулся Сережа. Вся ситуация его начала отпускать только сейчас. Саша крепко пожал его руку, предстояло самое неприятное, — Ну проводи меня, что ли, спросят, скажешь — инспектируешь и так далее. — Ладно. Только тебе будет жёстче, чем Оболенскому, ты вампир, он это знает, и он это учел, — Трубецкой поморщился. Саша вздохнул и поморщился. — Ходить-то смогу? — Ходить — да, сидеть — нет. — Печально, у тебя сколько заживало? — Дня три, наверное. Но это потому что кровь не дают пить в это время. Саша присвистнул: — Он что и сечет сам, руки пачкает? — Нет, смотрит только. Саша поморщился. — Гадость какая, не стоит тянуть, только накручу себя, пошли. Трубецкой вздохнул. — За Оболенским сходить надо. Он и так в истерике, не помню, когда ему в последний раз доставалось вообще, он же безобидный. — Да, — Саша вздохнул, и они отправились в спальню. Оболенский сидел на кровати и смотрел в одну точку. — Знаешь, я не помню, когда меня так наказывали последний раз, — он поднял на друзей растерянный взгляд. Саша склонил голову. — Вот что, раньше сходишь — раньше закончится. Всем остальным, кроме него, плевать, тебе еще и посочувствуют. Саша протянул руку Алексу. — Пошли. На место они, сколько бы ни тянули, пришли довольно скоро. Противно было еще и от того, что это все находилось в подвале. — Какая интересная компания, — улыбнулся Юсупов. — Трубецкой, вам здесь делать пока нечего. — Я как староста курса, Николай Борисович. Юсупов пожал плечами. А вот капитан Мельников, который в Корпусе занимался всем понемногу, от заготовки капусты до выдачи розог, был страшно недоволен — тем, что у него отнимают время, которое он мог бы провести в теплой компании бутылочки коньяка. — Сначала Оболенский, — почти нежно сказал Юсупов. — Сто. По ягодицам, спина ещё пригодится. Саша открыл рот, стремительно бледнея, и при этом поддержал товарища за руку, Оболенский теперь уже натурально собрался хлопнуться в обморок, — Николай Борисович, скажите пожалуйста, я могу вас попросить за товарища? — очень вкрадчиво начал Саша. — Да? — Юсупов поднял брови. — Если я скажу, что это я провоцировал его прогуливать ваши лекции, можете переложить часть его наказания на меня? — Саша сам плохо сейчас слышал себя. Юсупов сощурился, оценив состояние Оболенского. — Допустим. Сколько? — Ну пятьдесят хотя бы… — За голосом он не уследил, и тот предательски сел. — Хорошо, — кивнул Юсупов. — Мельников, идите. Я сам. Капитан округлил глаза, но ретировался, пока была возможность. Саша сжал зубы и посмотрел перед собой, теперь уже самому хотелось, чтобы кто-то подержал за руку, но было поздно, — Благодарю, Николай Борисович, — он облизнул мгновенно пересохшие губы. — Вот что, — Юсупов внимательно посмотрел на Оболенского. — Сделаем так. Трубецкой, дайте Оболенскому ваши лекции. Выучите к вечеру — сечь не буду, останутся только дежурства. Три. Не выучите — получите ваши пятьдесят. Кому-нибудь об этом расскажете — достанется всем троим по сотне без разговоров, ясно? — Да, Николай Борисович, спасибо, — Оболенский густо покраснел, избегая смотреть на Сашу. Саша, напротив, был цвета мела. — Да, Николай Борисович, — подтвердил он. Трубецкой сглотнул и кивнул, взял Оболенского за руку, дверь подвала тоскливо скрипнула. Вот сейчас Саше было страшно, но он старался этого не показывать, ну благородно, конечно, ну подменит его Оболенский на репетициях. Он смотрел все еще в стену, выталкивая себя из ступора. — Ну что, ваши сто пятьдесят, Голицын? — усмехнулся Юсупов. — Или хотите так же? — Я хорошо учу текст, — прошептал Саша. — Там не только текст, как суфлёр в вашем театре, там понимать надо. Я вообще-то изначально собирался вам сто шестьдесят, но с вашими благородными выступлениями вышло бы двести десять, все же многовато, как думаете? Саша кивнул, ему тоже казалось, что многовато, но слово Оболенскому было дано, а слов князья на ветер не бросают. — Снимайте брюки. Получите ваши пятьдесят за Оболенского, остальное — если не выучите лекции. Спина вам пригодится, ее в покое оставьте. Вообще преподаватели редко следили за исполнением наказаний, строго говоря, вообще не следили, но чтобы еще и сечь самостоятельно — такого вообще не было, и это было, мягко говоря, унизительно, но спасти Оболенского, уж тем более после того, что между ними неоднократно случалось, было делом чести. Поэтому, Саша выдохнул, снял все, что полагалось, и лег на скамью, вцепившись в нее двумя руками, но укорив себя за малодушие. Было, мягко говоря, не по себе. Еще и на лекции после этого ходить… ужас. — Лёжа — это, между прочим, очень милосердно, Голицын. В будущий раз, которого, я надеюсь, не случится, будете наказаны стоя. Николай Борисович снял сюртук и закатал рукава рубашки. — Посчитаете мне вслух или с арифметикой у вас тоже дурно? — Нет, Николай Борисович, н-нормально. Голос почему-то дрожал, и никакой театр не помогал. Николай Борисович размахнулся от локтя, просвистел розгой, и первый удар лег ровно посередине ягодиц. С точки зрения самого Николая, удар был очень слабым, но вообще-то на коже сразу вспухла ссадина. — Один, — остальной звук Саша подавил, вот еще, орать он тут будет. Может, еще пощады просить? Следующие два удара были сильнее и ложились выше. Саша через силу выдавил счет, вцепившись в скамейку еще сильнее, было мучительно. Размах увеличивался с каждым ударом. С одиннадцатого на коже начали выступать капельки крови. Саша все еще старался не орать, хотя получалось уже не важно, но со счета не сбивался. Пожалуй, так страстно, как эту скамейку, он еще никого не обнимал. Двенадцатый ушел от плеча и лег в том месте, где ягодицы переходят в ноги. — Мне нравится ваша выдержка, Голицын, — заметил Николай Борисович. — Мммм…две-двенадцать, — Саша всхлипнул. — И ваше благородное стремление вступиться за друга, — следующие пять были обжигающими и ложились крест-накрест. Слезы все-таки выступили, теперь лежать было, с одной стороны, больно, с другой — мокро, — С-семнадцать. — Кстати, тип кровотечения был капиллярный. В ладони капилляров больше, чем артерий, кровь вытекала медленно и по всей поверхности, потому что я знаю, как сделать относительно безопасный порез, Голицын. Сейчас у вас какой тип кровотечения, кстати, как вы думаете? — Такой же… ка-капилярный! — Саша всхлипнул. — Прекрасно, боже мой, какое стремление, — следующие восемь он выдал жёстко и без пауз. Саша выл, сжав зубы, но считать продолжал: — Д-д-двадцать пять… — Отдохните. Подышите пока, Борис Петрович учил вас как. Где-то в этот момент Саша понял, что влетит еще и за этого Бориса Петровича, поэтому изобразил какое-то дыхание, уперевшись лбом в скамейку, разжать пальцы он даже не пытался. Двести десять, матерь божья, это как вообще надо было выдерживать… — С дыханием у вас не очень, — заметил Николай Борисович. — Дышите глубоко. Вы же вампир, заживёт быстро. Глубоко не получалось, всхлипы замещали дыхание, но Саша старался что-то сделать, просто чтобы быстрее отсюда уйти. — Ваш друг всегда так бледнеет? — Николай Борисович сменил розгу. — М…он хрупкий, — выдохнул Саша, рассказывать таких подробностей он не собирался и сам удивился ответу. — Любопытно, это вопрос душевного или физического здоровья. Обратите на это внимание потом. Может быть, я попозже проверю кое-какие предположения. Продолжим, Голицын? — Д-да, Николай Борисович, — Саша глубоко вздохнул, как он будет дальше передвигаться, лучше не думать. — Дышите животом, а не только грудью, вы же актер, — заметил Николай Борисович, розга рассекла воздух, новая ссадина с кровью вспухла немедленно. — Ааааммм, двадцать шесть, — ответил ему Саша с ненавистью. — Да, мне это тоже не нравится, — заметил Юсупов. — Довольно утомительно, нужно признать, я бы предпочел отдохнуть. Следующие пять ложились очень плотно друг к другу и тоже без пауз. Саша тоже предпочел бы, чтобы он отдохнул, так сильно ему доставалось впервые, сейчас почти не удавалось сдерживать звук. — Т-т-тридцать о-ди-н. — Осталось девятнадцать, — заметил Николай Борисович, дальше он сек очень размеренно, но от плеча и без пауз, последние семь усилил, так что можно было все проклясть и продать душу кому угодно, лишь бы этого не происходило. Сейчас Саша ненавидел прежде всего себя, ну низко же так реагировать, надо терпеть, вот смолянки пускай рыдают, правда, их, наверное, так не наказывают… Он попробовал разжать пальцы, но они словно одеревенели. — Мммм-можно вставать, Николай… Борисович? — Да, одевайтесь, — спокойно сказал Николай, согнул использованные розги и выбросил их в мусорное ведро. — И поговорим. Саша с трудом встал, руки дрожали, ноги вообще не сгибались, очень аккуратно оделся и привел себя в порядок. Глаза были опухшие, губы, впрочем, тоже, он посмотрел в глаза учителю, не опуская взгляда: — Я вас слушаю, Николай Борисович. — К Францу Николаевичу пойдем или вы всё-таки пойдете учить лекции, а потом на дежурства? — Лекции, Николай Борисович, и дежурства. — Вот и договорились, — Юсупов похлопал его по плечу. — В моей классной комнате оба в половине девятого. Опоздаете — не приму.