Типы кровотечений

Не просто ходить — дышать было проблематично. Обнаружив своих друзей, он посмотрел на Трубецкого. — Мне тоже надо вникнуть в твой конспект, который час сейчас? — Половина пятого, Саша, ты как? — Трубецкой смотрел на него обеспокоенно. — Плохо я. Лекции давай. Иначе я резко стану еще хуже, и играть на премьере за меня придется тебе, а ты в платье не помещаешься, — все это он говорил совершенно серьезно. Трубецкой встал, порадовался, что Оболенский учит у себя, закрыл дверь, достал откуда-то из внутренних карманов маленькую фляжку. — Здесь одна порция, но мне конец, если он узнает, что я тебе дал, понял? Я не понял, он что, пообещал добавить? Куда уже больше? — Не надо, Сереж, если я не сдам, мне обратно возвращаться, там все понятно будет. Пока только пятьдесят за Оболенского, кроме этого, есть еще сто шестьдесят, и я об этом подумаю, только если не выучу. У тебя сколько было? — Сто, — вздохнул Трубецкой. — И таких сделок он мне не предлагал, — это прозвучало даже с обидой. — Я воспользуюсь твоей ванной? Мне бы кровь смыть хотя бы… У меня плохая сделка. В полдевятого он меня ждет у себя. — Да, конечно, — Трубецкой кивнул. — Все равно это шанс, я же говорю, главное работать. Хотя, — Трубецкой тоже выдохнул, — чертовски унизительно. — Мне надо было спасти Оболенского, цена… цена сомнительна, я сейчас, — его не было минут десять, вернулся Саша уже посвежее, — В общем, больно чудовищно, так что давай конспект, но я постою. — Он у Оболенского, надо разделить. Ну, он первую-то, может, выучил уже, плюс я что-то знаю, — Трубецкой вышел и вернулся с бумагами. — Он сейчас по памяти пишет. Ещё полежать можно, — он усмехнулся. — Полежал уже, спасибо, — Саша злился на себя, это ж надо было так попасть. Сергей вздохнул. — Невежливо говорить, что я предупреждал, но я предупреждал, впрочем, очень не сразу, видишь, я тоже не сразу сообразил. А ты тогда был слишком увлечен репетициями и Оболенским, не заметил даже, когда мне влетело, — Трубецкой усмехнулся. — Не ревнуй, у нас с тобой совершенно другая дружба, — Саша обаятельно улыбнулся, забрал бумаги и принялся за учебу. — Я не ревную, только слегка обидно, — Трубецкой тоже умел улыбаться обаятельно. — Через час спрошу тебя, я знаю, что и как он спрашивает обычно. — М, театр, этюд на подстройку. Нож не забудь, — нехорошо усмехнулся Александр. — Саша, — Трубецкой даже обиделся. — На меня-то за что? — Извини, просто очень злюсь. Кажется на себя. — А на Юсупова — разве нет? — Его мне пока хочется убить. Это пройдет, надеюсь. — Не выйдет, — вздохнул Трубецкой. — Он жутко умный и хитрый, ему лет шестьсот, кажется. Не знаю точно. Это по слухам, старшие курсы говорили. — Сколько? — Саша вытаращил глаза, — Вот нашел, с кем тягаться, ладно. Наш спор я помню, это теперь дело чести. — Даа, кто-то говорил про век тринадцатый, кажется, даже бумаги приносили, доказывали что-то… Не знаю, это же очень сложно проверить. И ещё он состоит в Священной дружине, и вот это уже точно. — Что он тут забыл вообще? — Саша нахмурился, Священная дружина внушала трепет. — Понятия не имею. Но преподает он с самого открытия, а до этого ещё где-то преподавал, — Трубецкой серьезно посмотрел на Сашу. — Наш спор в силе. Но… Ты будь осторожен, ладно? Информации о том, что он кого-то из Корпуса в тюрьму забрал, например, нет, но что мешает ему сделать это впервые? — Почему сразу в тюрьму? — нахмурился Саша — Да не знаю, просто предположил. Черт знает, что там Священная дружина делает с нарушителями, кроме казни. Не знаю, я сам ещё пока не понял, он выглядит нормальным… Почти. Если работать и не лезть на рожон, видишь, он вам даже сделку предложил. Но все это меня пугает. — Риск — дело благородное, — поморщился Саша, только что благородство обошлось ему дорого. Трубецкой нахмурилась и кивнул. — Не стану мешать, увидимся через час, не злись на меня понапрасну. — Да на себя я злюсь, Сережа. На себя, что идиот такой самоуверенный и портки пришлось снимать, ну отвратительно же. Он еще и сам сек, а мне потом заниматься к нему, смотреть на него как-то. — «Стыд — часть воспитания», — презрительно поморщившись, снова процитировал Сергей. — Фу… повезло же… Ладно, дай Бог, Оболенский в лужу не сядет. Все, я учить, иди, спасибо тебе, Сереж. Трубецкой улыбнулся слегка смущённо и вышел. Через несколько часов они стояли перед нужной дверью. Саша был сосредоточен и мрачен. — Если ты ошибешься, я убью тебя сам, понятно? — Я выучил, — Оболенский виновато ответил на взгляд, но разговор не продолжил. — Ну уж я надеюсь, — проворчал Саша, — Представь, что играешь, но только для одного зрителя. И постучал в дверь. Николай Борисович открыл дверь классной комнаты и приглашающе показал рукой. Смотрел он спокойно, едва заметно улыбался. Спрашивал жёстко и дотошно, задавал практические вопросы, но на удивление наводящие вопросы задавал тоже и даже ободрял Оболенского. В конце концов, он заметил: — Не хочется совершать с вами увлекательную прогулку в подвал, поэтому будем считать, что вы все выучили, но на занятиях будьте добры знать лучше, договорились? — смотрел он на обоих спокойно и даже немного мягко, по его меркам. — Спасибо, Николай Борисович, мы договорились, — спокойно сказал Саша и наступил на ногу Оболенского, тот повторил Сашины слова. Юсупов взял со стола какую-то бумагу, запечатал ее в конверт сургучом и протянул Саше. — Будьте добры, отнесите это, пожалуйста, вашему куратору. А мы пока побеседуем с господином Оболенским. Не волнуйтесь, вашего друга я не съем, у меня нет подходящих специй. Веселье едва заметно плескалось у него в уголках губ и глаз. Саша принял конверт, по-военному поклонился и вышел. Оболенский поднял светло-голубые глаза на учителя и выдавил из себя вежливую улыбку. — Александр Николаевич, — Юсупов посмотрел на него спокойно. — Почему вы молчите? — Мне стоит извиниться, Николай Борисович? — мягко уточнил он. — Если вы считаете это нужным, было бы неплохо, — Юсупов слегка сощурился. — Но я имею в виду, что в вашей парочке с Голицыным говорит, в основном, он, а вы молчите. Почему? — Простите, пожалуйста, за пропуски занятий, этого больше не повторится. Что касается нашего взаимодействия, так происходит не всегда. Александр просто хорошо знает, когда я волнуюсь, — он говорил спокойно, явно специально делая паузы, чтобы не торопиться. И говорить, и дышать нужным образом он умел. — Отчего же вы волнуетесь? — Николай Борисович поднялся и стал прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину. Оболенский сжал в кулак пораненную руку. — Потому что не чувствую себя в безопасности, Николай Борисович, — «Особенно тут, рядом с вами». — Покажите, пожалуйста, вашу руку. — Повязку снять? — пальцы Алекса немного дрожали. — Я сам, — Юсупов размотал повязку. — Ваша рана в порядке, видите, образовалось немного гноя? Это означает, что начался процесс заживления. Зачем Александр промывал и дезинфицировал? — Чтобы инфекция не попала в рану, Николай Борисович, — было очень неприятно, в том числе смотреть, Оболенский надеялся, что шрама не останется. — Ваш порез затянется в течение нескольких дней. У вас нет серьезных повреждений, я знаю, как разрезать ладонь так, чтобы не задеть артерии и нервы. Убить своих студентов не входит в список моих целей. Следите за ним и меняйте повязку, если что-то пойдет не так — сразу ко мне. Что может пойти не так, написано в лекциях Трубецкого, на следующее занятие я вас не пущу, если у вас не будет собственного конспекта, это ясно? — Да, Николай Борисович, предельно ясно. Я напишу свой конспект, — то, что Оболенский пытался даже в этой ситуации улыбаться, явно было защитой. — Дальше. Я настоятельно рекомендую вам начать открывать рот на моих занятиях. За ошибки я вас не убью, я не такой страшный, каким кажусь. Только за лень и дерзость. Экзамен вы сдавать будете самостоятельно, Голицына рядом не будет, в экстремальной ситуации — тоже. — Я вас понял, Николай Борисович, — сейчас надо было отсюда уйти поскорее, чтобы только это все кончилось. Саша отнес конверт куратору, они переглянулись, но конверт так и не был вскрыт, оставаясь загадкой. Что было внутри, сведения для личного дела, исполненного наказания или чего-то еще, Саша не знал, и ему это не нравилось. Ему вообще сегодня мало что нравилось, но он старался этого не показывать. Возвратившись за Оболенским, он облокотился на стену и принялся ждать. — Имейте в виду, — Юсупов посмотрел Оболенскому в глаза, — продолжите молчать — будете наказаны. Дальше у вас три дежурства, как мы и договаривались. Я позабочусь о том, чтобы вы дежурили отдельно от Голицына. Можете быть свободны. Оболенский встал, коротко кивнул, еще раз поблагодарил и вышел, Саша сделал ему навстречу несколько шагов, но обнимать прямо в коридоре не стал, хотя очень хотелось. — Голицын, войдите! — резкий голос Николая Борисовича разрезал тишину. Саша сжал зубы и выдохнул, подавляя злость. — Ты иди, не надо ждать, — он дотронулся до плеча Оболенского и зашел внутрь. Оболенский отчаянно посмотрел ему вслед, но предпочел действительно ждать не здесь. Саша встал по стойке смирно, глядя перед собой. Нехорошее предчувствие не отпускало его, хотя, казалось бы, все уже должно было закончиться. — Вольно, Голицын. Можете присесть. Саша посмотрел на стул и постарался не морщиться, когда садился. — Я вас слушаю, Николай Борисович. — Я понимаю, что вы сейчас испытываете ко мне массу неприятных эмоций, и это совершенно нормально. Но прошу меня понять: свою работу я привык выполнять на совесть, — Юсупов изучающе посмотрел в глаза Александру. — Вы понимаете, что сейчас вечером это была поблажка? — Да, Николай Борисович, я это отлично понимаю. — Зачем она, как вы думаете? — Чтобы договориться, Николай Борисович? — сейчас он думал о другом, например, о том, что сидеть вообще невозможно или о том, что этот человек дальше договариваться не станет. — Верно, Голицын, — Николай Борисович смотрел спокойно. — Я не крючкотвор, как вы видите, я примерно знаю, как можно выучить такой объем материала за такой срок, мне важно было поощрить ваше старание, — он внимательно смотрел на Сашу. — Спасибо, Николай Борисович, — Саша не отводил взгляд, эмоции были странные, он разглядывал учителя, его эмоции, то, как свет выгодно подчеркивает черты его лица. — Можете не лгать мне вежливо. Изложите мне, за что конкретно вы на меня в обиде. — За руку Оболенского, Николай Борисович. — Почему? Порез затянется через несколько дней, если разумеется, Александр будет за ним следить и не будет лезть рукой в птичий помет. Даже шрама не останется. Я ведь не зря вам сказал, что знаю, как сделать это безопасно. Плюс если бы вы не сообразили, что сделать, это бы сделал я, но отметки бы вы не получили и последствия были бы значительно жёстче. — У меня в деревне случай был, ампутировать пришлось. С тех пор я лучше соображаю. Николай Борисович не сводил с него взгляда. — Расскажите, будьте любезны. Саша впервые опустил глаза, тень от ресниц легла на щеки, — В прошлом году Архип, один из моих дворецких в имении, поранил руку, к бабке не пошел, так и ходил, когда я понял, что что-то не так, было поздно уже. Я потом спросил его, почему он не позаботился о себе, а он сказал — боялся меня оставить. Юсупов смотрел на него серьезно. — Что вы сделали дальше? — Содержание ему обеспечил, он так и служит у меня, просто управляет, — Саша неловко пожал плечами, — Попросил бабку Марью учениц взять хотя бы. Они все равно городским врачам не верят все. Юсупов вздохнул. — Понятно. Странно, что ваши родители не возразили. — У меня нет родителей, Николай Борисович. — Кто управляет имением, пока вы в Корпусе? — Управляющий, отчеты мне шлет сюда, — он наконец поднял глаза. — Неужели вы успеваете их прочесть между репетициями? — Юсупов изобразил саркастическое участие. — Успеваю, конечно, но не проверить, насколько это все правда. Остальные-то не пишут, крест за себя поставят — и слава Богу, — Саша был серьезен и хмур. — Я подумаю, как можно вам помочь с этим, — Николай Борисович задумчиво нахмурился. — Это, разумеется, только в том случае, если вы начнёте посещать мои занятия. — Как… помочь? — Саша даже запнулся, посмотрел первый раз удивленно, совершенно без наигранных эмоций, даже покраснел. — Я подумаю. У меня есть проверенные люди. К тому же, я могу договориться, чтобы вас регулярно отпускали из Корпуса на проверку имения, раз в два месяца, например. Если не доверяете моим людям, можем придумать им тот способ проверки или рекомендации, который вы посчитаете достаточным. — Простите, ваше сиятельство, и вот это все вы предлагаете мне только за то, что я буду посещать ваши лекции, то есть и так делать вещи, которые обязан? — Саша даже встал. Николай Борисович улыбнулся. — Нет. Я предлагаю вам это только при условии, что вы будете их посещать. — Не понимаю, — честно признался Саша, у которого происходило крушение шаблона, — Я же планирую больше не повторять своих ошибок, посещать, учить, стараться, — это не было враньем. — Ну вот и прекрасно. Что касается моего предложения — мне это ничего не стоит, поэтому мне несложно вам помочь. Вы можете отказаться, я понимаю, что вы мне не доверяете, мы с вами, считай, только познакомились, притом, довольно неприятно, — Юсупов продолжил улыбаться, улыбка была теплой. Саша, который чувствовал ответственность за своих людей, в том числе их здоровье и приличную жизнь, понял, что гордость стоит отложить до лучших времен. — Я был бы вам очень признателен за помощь такого характера, ваше сиятельство, — он все еще стоял, предложение было обращено не к ученику, а к князю, и Саша это понимал, — Потому что сейчас, когда я приезжаю туда дважды в год, у меня уверенное мнение, что мне показывают спектакль. А уж в этом-то я разбираюсь. Юсупов усмехнулся. — Вот и договорились. Мне также нравится, что вы интересуетесь ценой такого предложения, правда, с моей точки зрения, недостаточно настойчиво, — он посмотрел Саше в глаза. — Я это делаю просто потому, что считаю это правильным, но кто-нибудь другой мог воспользоваться вашей доверчивостью и вас обмануть. Какие у вас будут гарантии того, что этого не сделаю я? Как вы это проверите, хотя бы минимально? — Вам незачем так портить репутацию в глазах сообщества, к которому мы с вами имеем честь принадлежать, кроме этого, разве член Священной дружины опустится до того, чтобы лгать? А тем более лгать ученику Пажеского корпуса. Мне показалось, что вы следите за своими словами и четкостью формулировок. Николай Борисович. Николай Борисович одобрительно ухмыльнулся и качнул головой. — Значит, выяснили, что я член Священной дружины. Похвально. Каким образом? Саша легко улыбнулся, чтобы скрыть досаду, — У меня много друзей, Николай Борисович. — Советую вам не брать у ваших друзей, — он выделил это слово, — кровь в ближайшие три дня, вам ясно? — Полуулыбка Юсупова была насмешливой. — Да, Николай Борисович, ясно, — Саша как раз собирался сделать это, если все получится, но, кажется, эти планы были очевидны. — Я замечу, и вы пожалеете, вы знаете, я довольно внимательный, — Юсупов все так же ухмылялся. — Ваш друг тоже пожалеет, кстати. — Николай Борисович, я не буду этого делать, — Саша вложил в это заявление всю уверенность, которая у него была. Николай Борисович поднял руки. — Да мне-то что, — улыбка была и на губах, и в глубине темных глаз. — Дальше. Член Священной дружины может сделать что угодно кому угодно, при большом желании, хитрости и сноровке, — он посмотрел на Сашу серьезно. — Но в моем случае вы правы, моя репутация говорит сама за себя, такими вещами я не занимаюсь. Это скучно, глупо и попросту мерзко. Саша дернул бровью. Проследил линию движения и по привычке оценил пластику, перед ним стоял человек, который в совершенстве владел своим телом, наверное, и фехтовальщик отличный, выпад только не под рапиру, мозоли на обеих руках, значит что-то тяжелее рапиры и даги… классика. — Спасибо, за честность, Николай Борисович. Николай оценивающе проследил за его взглядом, смотрел одобрительно. — Пожалуйста, Голицын. Дальше. Вернёмся к руке Оболенского. Что конкретно не так? — Он не любит кровь, Николай Борисович. Ему было больно, неприятно и унизительно, еще и страшно вдобавок. Я знаю, что дальше тоже может быть страшно, да и все остальное тоже. Мы не только при дворе служить обязаны, но и своей родине, но… Здесь, в этих стенах, у нас более располагающая атмосфера, конечно. Юсупов вздохнул. — Тепличная атмосфера, я бы сказал. Вы выходите отсюда в ожидании, что ваши враги, кто бы они ни были, станут уважать ваши чувства, самолюбие и слабые стороны. А также подождут, пока вы перепишете конспект, — он усмехнулся. — На следующее занятие конспект у вас должен быть свой, вам ясно? Вас и Оболенского я проверю при всех, не будет — будет ещё один прогул, вы знаете, что за это бывает. — Ясно, — Саша не отводил взгляда, смесь злости, любопытства, благодарности и чего-то еще превращала его эмоциональную картину в винегрет, он не понимал, что сейчас чувствует острее. — Между прочим, — Николай Борисович сложил руки на стол, посмотрел на Сашу деловито, — отчего вы не даёте Оболенскому говорить? Считаете, что вокруг вас мир вертится, Голицын? — Нет, Николай Борисович. — Тогда почему? — Только когда ему страшно. Этюд на подстройку. — Вы не всегда будете рядом. Помогайте ему справиться со страхом другими способами. Если на моих занятиях вы станете мешать ему думать и открывать рот, наказан будет он, а не вы. Он об этом также предупрежден. Саша только кивнул. Ему не нравилось, что их разделяют, но он уже уловил тенденцию. Значит, будет учить Оболенского больше играть. Ничего, на сцене лучше выступят. — Кстати, при опросе вы допустили ещё одну ошибку, а я забыл вам на нее указать. Я вам протянул бутылку с неизвестной жидкостью и сказал, что это алкоголь. Безусловно, запах виски сложно с чем-то перепутать, но вы в таких случаях не должны верить на слово, черт возьми. Вы должны проверять, что за жидкость перед вами. Я проведу отдельное занятие для всех по этой теме, имейте в виду, что после этого проверка может ждать вас и ваших сокурсников где угодно и когда угодно. — В каком смысле? — Саша нахмурился — Вы должны будете проверять любые жидкости, которые вам встретятся — от столовой до ваших спален. И уж тем более на занятии или в лазарете. Ничего смертельного не будет, но неприятно быть может. Саша озадаченно выдохнул, — Я понял вас, Николай Борисович. — И последнее. Вы знаете, что физиология вампира отличается от человеческой. Кто у вас там на курсе ещё вампир, кроме Трубецкого, напомните? Саша исправно перечислил еще пять фамилий. — В силу этого вам придется ходить ко мне на дополнительные занятия. Пока что раз в неделю, потом — реже. То, что они называются «дополнительными» не делает их необязательными, я ясно выражаюсь, Голицын? — Да, Николай Борисович. Что будет на этих занятиях? — История и теория вампирских особенностей и некоторое количество практики. Я разрезал руку Оболенскому из секретности, ваша бы затянулась слишком быстро. Они будут для всей вашей группы с курса, конечно. Не волнуйтесь, я не стану есть вас наедине. Саша удивленно поднял брови, — Я не волнуюсь об этом, Николай Борисович. Юсупов усмехнулся. — Есть ещё вопросы? — Какой длины дагу вы предпочитаете использовать, Николай Борисович? На лице Николая Борисовича расцвела хитрая, очень одобрительная улыбка. — Две трети аршина, Александр Николаевич, — ответил он спокойно, усмехаясь. «Ну и тяжеленная она должна быть», — подумал Саша, удовлетворенно кивая. — Более вопросов нет, Николай Борисович. — Тогда у меня есть, Голицын. Почему театр? — он смотрел, улыбаясь слегка насмешливо, но очень дружелюбно. — Там все под контролем и можно отвлечься, Николай Борисович. Люди радуются, смотрят, смеются. И все не по-настоящему, даже смерть… Николай Борисович сощурился. — Вы не любите смерть? — Я головой за своих людей отвечаю, когда я ошибаюсь — они умирают. И это только моя ответственность, и моя вина. Юсупов посмотрел на него оценивающе. — Я понял. Отдушина — это правильно, хорошо, что вы ее нашли. Но будет здорово, если она не станет затмевать вам все остальное, — он посмотрел на Сашу серьезно и даже слегка обеспокоенно. — Если вопросов больше нет, вы можете идти. Александр кивнул, по-военному попрощался и вышел. «Фух… что это было вообще такое?» — подумал он. «Помощь…» Ему еще никто не предлагал помощь, только ждали, что он возьмет на себя ответственность. И обида куда-то делась, ерунда какая-то… Но почему-то складывалось ощущение, что если бы с ним не хотели договориться, то были бы и все двести десять ударов и разговора тоже не было бы. Саша передернул плечами. Так, надо написать этот конспект, все равно поспать не удастся.