Хорошей охоты

Осень в Киото это дымка за гранью человеческого восприятия. Каждый, кто хоть раз побывал здесь в это золотое время года, испытал, насколько эти земли пропитаны божественным благословением: урожаи редко бывали скудны, риса хватало про запас на долгую зиму, а саке, приготовленное на чистейшей горной воде, услаждало живущих здесь людей, делая их гостеприимными и щедрыми. Это место оставалось сравнительно безопасным, даже когда по всей Японии тут и там вспыхивали восстания, вызванные народными волнениями на почве нестабильной экономики и под влиянием пришлых варваров с Запада. Со вступления в силу указа Сакоку прошло больше двадцати лет, христианство было почти выжжено, а торговые отношения с Китаем и Чосоном только-только стали налаживаться. Киото был процветающей столицей торговли, удачных сделок, красивых женщин и больших перспектив. Чхве Сан – молодой предприимчивый торговец, переехавший сюда чуть менее пяти лет назад из маленького поселения близ Фукуоки, последовав за запахом больших денег, лестных слов и желанных перспектив в увеличении количества контрактов на поставку шелка и импорт чосонской хлопковой ткани. Стоит заметить, дела пока шли вполне неплохо, он даже сумел заручиться поддержкой некоторых влиятельных людей и теперь имел стабильный доход от продаж, а слухи о его товарах доходили даже до Эдо. Все было хорошо. Сан вставал по утрам с этой мыслью, с ней завтракал, шел в здание торговой ассоциации – кабунакама, разбирал накладные и другие приходно-расходные и транспортные документы, заключал новые и новые контракты, с ней же ложился спать, и так по кругу. День за днем, месяц за месяцем, год за годом – пока не наступило мрачное осознание: он так долго бежал за своей целью, что этот круг стал опасно затягиваться на его шее петлей. И тогда Сан сбежал. Конечно же, он не мог позволить себе просто так бросить свою работу, но, делегировав все возможные полномочия, собрал сбережения и уехал на юго-восток, на самые окраины города Удзи, купив небольшой домик с прилегающей к нему землей и теперь делами занимался делами оттуда, раз в три месяца посещая столицу. В прислуге юноша не нуждался, в первую очередь по причине экономии денег. И совсем не потому, что он искал уединения и тишины в стремительно развивающемся мире, нет, что вы. Как минимум треть мещанского общества сочла бы его сумасшедшим, остальные две – недостойным имени торговой компании. И это также была одна из причин, по которой Сан уехал из Киото. Он слишком выделялся среди местных, но и на типичных гайдзин, «людей из вне» похож не был. Что-то отличало его и от тех и от других, но были ли то кроткая, застенчивая улыбка, рассудительный, но по-юношески наивный взгляд на многие вещи или нежелание кутить ночи напролет, прожигая деньги на шикарных застольях… Сан не знал, да и не горел желанием узнавать. Удзи разительно отличался своей атмосферой, тут было… спокойно. Спокойно, чудно и удивительно. Лес, густой и древний, изобиловал дичью, реки не пересыхали даже в летнюю жару, возделанная земля позволяла выращивать фруктовые деревья. В городе же активно развивались ремесла, открывались чайные дома, ресторанчики домашней кухни и бани. И несмотря на скромную и весьма обособленную жизнь, Сан любил иногда заглядывать на этот праздник жизни. Было что-то в том, чтобы пропустить стаканчик-другой по выходным, а после долго-долго возвращаться домой уже глубоко за полночь, вдыхая полные легкие землисто-древесного воздуха и пьянея пуще прежнего. И никто не мог помешать ему претворить этот план в жизнь.

***

– Сан! Ты сегодня припозднился, друг мой, что так задержало тебя? Конечно, он завел здесь знакомства. Конкретно это знакомство звали Пак Сонхва и он был единственным коренным корейцем на ближайшие пятьдесят километров, уж точно. Может, тоска по родине и общая почва в виде торговли соединила этих двоих, а может, то была любовь к местному сливовому вину, как знать. Сонхва старше Сана всего на несколько лет, но у него за плечами служба в армии и несколько сражений, чудом не оставивших седины на чернильных волосах (но несомненно оставивших свой грубый обожженый отпечаток в бездонных глазах), увольнение и пять лет торговых контрактов на руду и литье. Он проводит месяцы в разъездах туда-сюда, перемещаясь из провинции в провинцию, с острова на остров, даже порой между странами, но неизменно возвращется сюда по дороге в Киото. Раньше – по привычке, теперь потому что здесь есть Сан и он, вроде как, решил его опекать. Лично Сан считал, что Сонхва был склонен иметь в некотором роде материнский инстинкт, иначе не объяснить его привычку находить одиноких, но, вроде как, вполне состоявшихся корейцев, кажется, по всему Хонсю. Если не по всей Японии… А еще Сонхва, уважаемый и серьезный человек, имеет совершенно нелепое, по мнению Сана, но по своему интересное увлечение: он собирает японский фольклор. – Здравствуй, хен. Как твоя нелегкая? – родной хонорифик привычно слетает с его уст, заставляя Чхве улыбнуться, являя миру неизменные ямочки на щеках. Словно две капли радостного весеннего дождя давным-давно упали на них, да так и оставили след на мягкой коже. – Да вот, действительно нелегкая, – фыркает старший, хлопая рядом с собой по деревянному стулу в их любимой закусочной, – давай же, садись скорее, мне тебе столько всего рассказать надо! И это уже их собственный обычай, в котором они болтают на смеси чосоно и японского, пьют вино и делятся информацией о рынках, перемалывают кости знати и обсуждают последние сплетни. Сонхва заказывает у хозяйки жаренную рыбу с рисом, суп, маринованные овощи и потягивается на стуле. – Осень в этом году холодная, сегодня утром видел иней на листьях. Сан кивает. – Ты не хочешь хотя бы на зиму перебраться в город? Там с отоплением хоть получше. – Нет, спасибо, перспектива вернуться в эту бочку с селедками меня не радует. Сравнение вызывает у старшего теплый тихий смех. – К тому же, я узнал насчет древесины… – О нет, не говори мне, что ты и дрова сам решил заготавливать, – Пак разочарованно выдыхает, глядя на друга. – Я тебя не осуждаю, Сан, ты знаешь. Но у тебя есть деньги и есть возможность жить лучше, ну или, как минимум, покупать дрова у местных. Так на кой черт, а, Сан? Сан молчит, и, кажется, дуется. Как ребенок, ей богу, даром что перевалило за четверть века. – Не зная броду, не суйся в воду, помнишь? Ты ведь эти леса знать не знаешь, – приводит Сонхва главный аргумент и добавляет тише, – и что в них водится – тоже. И у Сана слов в свою защиту не остается, но смотрит он удивленно, будто бы не до конца понимая, отчего собеседник так напряжен. – Только не говори мне, что не слышал последние новости из столицы! – торговец выглядит все так же потерянно и мотает головой. Настает время старшего удивляться, – Да ты шутишь. Чхве допивает остатки вина, и заказывает еще две бутылки, жареный тофу и мандзю с овощами. Разговор, видимо, сегодня затянется.

***

Остаток вечера проходит за пересказом новостей от Сонхва, коих тот накопил немало в своем путешествии: начиная с того, что урожай на севере в этом году поразила неизвестная хворь, и даже те немногие голландцы, которые были вхожи в высшее общество, с таким не сталкивались, и заканчивая тем, что в лесах близ столицы стали пропадать люди. – Черт его знает, может медведи еще не в спячке, но люди говорят, что это Инари-о-ками злится. – Божество плодородия? А она тут при чем? За соседний стол недавно села компания, и в закусочной сразу стало более шумно. Звуки отвлекали разнеженный алкоголем мозг Чхве, но он честно старался слушать, что говорит собеседник. – Все началось несколько месяцев назад, когда у храма в Фусими обнаружили мертвого военачальника городской стражи. Шумиха поднялась страшная, я тогда был в Осаке, встречался с партнером, для передачи партии меди, которая идет в Китай, но новости и туда дошли, – Сонхва тоже скашивает на секунду глаза в сторону развернувшихся справа дебатов, кажется, слушает вполуха, о чем речь, но быстро возвращается к предмету их собственного обсуждения. – И это все за четыре дня. Представляешь, с какой скоростью передавалась информация? У Сана в горле пересыхает. Он лично знал того человека: молодой, ответственный и строгий к подчиненным, он быстро пробился наверх по службе, завоевывая людской авторитет. – Через месяц после этого началось то, о чем все говорят: в этих лесах стали пропадать люди, – продолжил старший, замерев взглядом на деревянном рисунке столешницы, – Только вот, почему-то никто не хочет признавать любопытный факт – то были молодые мужчины. Исключительно. Сонхва выдыхает и подзывает хозяйку, расплачиваясь за их ужин, привычно осыпая комплиментами: и еду и женщину. Та смеется и говорит мужчинам заходить почаще. На улице совсем стемнело. Немногочисленные лавочки закрывались, люди вносили товар внутрь зданий, бросая свои суетливые тени в свете фонарей. Сан и Сонхва вышли из закусочной и, не сговариваясь, остановились недалеко от входа, наслаждаясь яркой возрастающей луной, свет которой затмевал звезды ноябрьского неба. Близилось полнолуние, а с ним горячо любимый коренными жителями фестиваль урожая, длящийся несколько дней. Внезапно из дверей закусочной буквально вываливается та самая компания, однако, изрядно выпившая. – Черт, я убью эту тварь, клянусь тебе, ты что мне не веришь?! Высокий мужчина довольно крепкого, даже, несколько грузного телосложения, в традиционном для самураев кимоно, опирался на плечо своего компаньона, пошатываясь даже в таком положении, и продолжал выкрикивать что-то мало связное, проклиная не весть кого. По большей части все вокруг лишь игнорировали буяна, чем, видимо, до невозможности злили его. Даже товарищи этого господина, находясь под градусом посмеивались над его состоянием. – Запомните мои слова, я выкурю и перебью всех кицунэ, этих мерзких тварей, сотру их в порошок, – после этих слов он оттолкнул своего провожатого с такой силой, что бедняга повалился на сырую землю, и нетрезвой походкой пошагал вниз по улице. Остальные расходились в тяжелой тишине, будто произнесенное мужчиной было чем-то скверным, неприличным. Сан, будучи иностранцем, посыл не уловил, продолжая смотреть туда, где исчезло синее хаори самурая. Сонхва же, жестом попросив Чхве остаться на месте, поспешил догнать кого-то. – Прости, привычка собирать сплетни когда надо и когда не надо, – Пак вызвался пройтись с другом до его дома с возможностью переночевать перед предстоящим путешествием дальше в столицу. Сан не возражал. – И что тебе принесла конкретно эта? Сонхва чуть замедлил шаг, вынуждая и младшего принять более неспешный темп. – Видел герб на его хаори? – он дождался кивка, – Запомни его хорошенько. Это самурай дома Мияке – клана, находящегося в непосредственном подчинении императора. Среди них наследные вассалы клана Токугава. Тебе на самом деле лучше знать хотя бы основные семьи самураев, иначе рискуешь нажить себе не тех врагов, Сан, я серьезно, перестань ты глаза закатывать. То что мы гайдзин, увы, не дает нам права пренебрегать традициями этой страны. – Если бы все были настолько вежливыми как ты, хен, в мире бы и войны, может, не было. – Учтивость и политика идут рука об руку, но, к сожалению, одной ее недостаточно для предотвращения конфликтов и распрей, друг мой. – Пожалуй, соглашусь. Ну так что с этим господином не так? – А вот это уже интереснее.

***

Незаметно они подошли к дому младшего, разговоры решено было продолжить в тепле, которое, кстати, еще нужно было раздобыть. Сан захватил остатки мелких дров из поленницы и начал растапливать подстывший очаг-ирори, в маленькой гостиной. Система отопления японских домов, надо сказать, была очень несовершенна, в отличие от родной корейской, но Сан не нашел здесь хороших плотников, которые бы смогли воспроизвести чертежи с родины. Приходилось довольствоваться малым: песчано-глиняный очаг и емкости с углем для гостевых спален. Впрочем, на ночлег у него оставались редко и чаще всего, как Сонхва, предпочитали спать на футоне ближе к самому ирори. Сан сразу набирает несколько ведер воды из колодца и ставит котелок над тлеющими углями. Горячая вода должна, по возможности, быть всегда. Просто на всякий случай. Устроившись перед очагом Сонхва разминает задеревеневшие мышцы и забирается под теплое шерстяное одеяло. – Не представляю как ты один ведешь весь быт, – внезапно выдает он, глядя на Сана через дрожащее марево, застывшее над углями. – А я весь и не веду, – усмехается младший, – ты ведь знаешь, что готовить я не люблю и не особо умею. Так что преимущественно ем в городе, ну и стряпаю что-нибудь совсем простенькое дома. – Но от прислуги, даже приходящей, ты упорно отказываешься, – Пак выдыхает, уступая младшему и не развивает эту тему дальше. Хотя видно, что его она беспокоит. Где-то в перекрытиях тихо гудел одинокий ветер, на улице раздавался далекий собачий лай и треск старых сосновых деревьев, росших вокруг дома. Приласканный теплом очага и разморенный старший не спешил вернуться к теме, которую они обсуждали ранее. Сан по природе своей хоть и был любопытным, но умел вовремя сдержаться, чтобы не задавать лишних вопросов. Сказывался род деятельности. Однако интерес к тому о чем весь вечер вел разговор его друг теперь не давал покоя, заставляя ерзать на месте, поэтому он подталкивает Пака продолжить. – Ты наверняка догадался, что начальник стражи был из Мияке? – Да, нам доводилось пересекаться несколько раз, пока я жил в Киото. Но причем тут вообще клан самураев и исчезновения людей в лесах? – Не исчезновения это никакие, Сан, – старший приподнимается на локте, обращая свой взгляд прямо в глаза младшего. Из-за скудного освещения Сану кажется, что на дне радужки его друга плещется что-то тяжелое, мутное. Что-то из прошлого Сонхва, в котором Сана еще не было. – Это все были убийства. Жестокие и расчетливые. Чхве подскочил на месте, садясь, словно так эту информацию принять будет легче. – Откуда ты это знаешь? Сонхва не спешит отвечать, колеблясь отчего-то, потом бубнит что-то и, честное слово, младший может поклясться, что не тепло от пламени красит его щеки. – Я виделся с Хонджуном неделю назад, нам нужно было… обсудить кое-что, прости, я не думаю, что могу раскрывать предмет нашего разговора… Так вот, он вовлечен в это дело, поскольку один из его нанимателей так же пропал в лесу. Вот оно как. Теперь, по крайней мере, у Сана сложилась картина понимания, того, откуда Пак знает все последние новости. Ким Хонджун. Спроси кого угодно в Киото или в Эдо, кто такой Ким Хонджун и скорее всего тебе шепотом ответят нечто вроде «если тебе нужно достать что угодно извне, ищи человека, носящего камон с песочными часами». У Сана так появились чудные османские ковры, стеганые одеяла из верблюжьей шерсти и самое странное знакомство в жизни. – В назначенный день тот человек не вышел с ним на связь и на встречу не явился, хотя даже товар оплатил заранее – Что за товар? – хорошо, возможно, Чхве все же не удерживался от лишних вопросов. Например, в тех, что касались его профессиональной сферы. – Черт знает что, на самом деле, – старший пожал плечами, – четыре кана женьшеня из Чосона, остальное – китайские травы и снадобья. Дорогие. Например, там был порошок волчьих клыков и багульника. Когда-нибудь слышал о том, где это используют? Вот и я нет. Хонджун сказал, покупатель был очень нетерпелив, сказал что это все нужно ему в самые короткие сроки, сам дал адрес китайских поставщиков. – Покупатель, дающий наводки? Это что-то новенькое. – Хонджуну это тоже показалось странным. Но заказ он принял. Собрал все за месяц и примерно столько же возвращался обратно, по объездным, говорит, земли Харима до сих пор выжжены после восстаний, а во многих провинциях на Западе неурожайная осень в этом году, из-за той самой хвори. Ну, так или иначе, он добрался до Киото три недели назад, а по приезде отправил нанимателю письмо с местом и временем встречи, получив обратное в тот же день, с посыльным. – Погоди, три недели назад, ты ведь не собирался заезжать в столицу? Как ты узнал, что Хонджун будет там? Сонхва снова заминается, слегка отворачиваясь от собеседника. – Он… написал мне, будучи в Кобе… Сан не знал, что связывало этих двоих, но догадывался, что за торговыми отношениями скрывалось нечто более… личное. Лезть он, однако, в это не собирался. – Да, прости, это меня не касается. Что с нанимателем? – Люди Хонджуна нашли его неподалеку от места встречи. Примерно в пол ри, вглубь леса на Восток, – Сонхва невесело усмехнулся, – Ну как его... Тело. Со вскрытой глоткой. Младший поежился от холода, прошедшего по позвоночнику, но одна вещь все еще не давала ему покоя, и, вроде как по началу не связанная с основным рассказом старшего, она вдруг снова всплыла в его памяти. – Хен, а почему тот мужчина сказал что убьет всех лис? При чем тут вообще лисы? Сонхва задумался. – Я не уверен что он говорил про обычных лис, Сан-и. Он сказал ки-цунэ. – Разве это не любая лиса? – Так-то оно так, но что-то мне подсказывает, что этот господин имел в виду лисицу-оборотня. – Опять фольклор? Сонхва, это не смешно, ты что, правда веришь во всех этих демонов и ёкаев? – фыркает Сан. На деле – больше для собственной храбрости. – Не знаю, – честно признается старший, – В этом мире много странностей, так почему ты считаешь, что не может в нем найтись места для ёкаев? К тому же, говорят, лисы – это посланники самой Инари-о-ками. Я знаю, ты не веришь в богов, но будешь в столице, посети ее храм, ладно? Попросишь благословения и защиты у нее. Хуже тебе от этого не будет, правда? Сан перевернулся на спину, сильнее заворачиваясь в одеяло. Потолок заливало лунным светом, но Сану после этого разговора стали мерещиться какие-то тени, ползущие из углов. «Это все сказки», – думает Чхве, – «Мне совершенно нечего опасаться. Это всего лишь воображение». «Мне не нужно ничье благословение» – хочет сказать он. Но вместо этого из уст на выдохе получается лишь тихое: – Я подумаю. Доброй ночи. Я подумаю. Через неделю он идет в храм Фусими.

***

Холодало стремительно. Осень, казавшаяся статной, пышно одетой красавицей, постепенно являла свою суть костяной старухи, сбросив почти все мнимое золото. По утрам все чаще выпадал иней, порой задерживаясь на преющей листве до полудня. Обычно в это время дрова и уголь были товарами с самым высоким спросом, но и с таким же великим количеством предложений. На этот раз что-то изменилось. Как и говорил Сонхва, дурные слухи быстро расходятся. Но кто же знал, что эти самые слухи подорвут экономику маленького города? Никто, верно. Казалось бы, знаешь места – наруби дров побольше, да продай подороже, все равно купят. Только вот местные теперь в лесах появлялись все реже, далеко не заходили, брали столько, сколько хватит на семью, может еще соседям, по старой дружбе или в обмен на мешочек риса. Сан не знал, что делать. В предчувствии возможного ухудшения ситуации и следуя, все же, совету Сонхва, он заказал партию угля для печи, когда посещал столицу, но поставщик сказал, что привезти сможет только десять кан, не более. Из-за того же высокого спроса все раскупили и ждать новый груз в Киото следует не раньше середины декабря. Кроме того, большая его часть уже заранее оплачена банями. Сан согласился, про себя решив, что до этого времени отчаянно постарается как минимум не отморозить себе пальцы, и как максимум – не умереть во сне от переохлаждения. Получалось сносно. Первое время он и еще несколько людей три раза в неделю ходили группой в ближайший бурелом, набирали веток с упавших деревьев и были, в целом, довольны. Пока ветки эти не закончились, а поваленные деревья на поверку оказались изъеденными жучками в решето и начавшими загнивать. Тогда парень и решил, что с него не убудет, если он поработает топором и стал добывать себе растопку в одиночку, заходя с каждым разом все глубже и глубже в чащу. Минуя поредевший лиственный лес, порой Сан доходил до более старого густого и темного соснового бора, полного рослых деревьев, упирающихся раскидистыми ветвями в небосвод. Его не волновали местные легенды, на самом деле. И страх неизведанного он считал беспочвенным, в отличие от опасений, касающихся диких животных. Именно по соображениям исключительно логическим, шел он в светлое время суток, чтобы успеть вернуться домой до сумерек и не шататься по малознакомым местам в потемках. И обычно парень следовал этому правилу. Из каждого правила, однако, бывают исключения.

***

С самого утра стоял плотный серовато-сизый туман, застлавший весь город. Скапливался он, в основном, в низинах, но за ночь дошел и до холмов, на одном из которых находился дом Сана, так, что складывалось ощущение, будто на весь Удзи легло огромное облако. Сан свернул с дороги, шедшей сквозь сосновый бор несколько часов назад, и он впервые не знал, где оказался. Сухих деревьев здесь почти не было, так что его корзина для дров все еще была наполовину пуста, но зато вверх тянулись огромные клены, разбросавшие по земле лишь часть своего огненно-красного убранства. Что-то здесь заставляло чувствовать себя некомфортно. И лишь со временем юноша понял в чем дело. Звуки. Их не было. То есть, конечно, он слышал свои шаги, слышал треск веток под своими же ногами, но в остальном это место пожирала практически абсолютная тишина. Хотя, Сан мог поклясться, что еще какой-то час назад он слышал отдаленный лай собачьей своры, выпущенной кем-то из господ на охоту. Впрочем, это также вызывало определенные вопросы. Например: какой отчаянный охотник стал бы гнать зверя в такую погоду? Ответ: тот, чья цель состояла не в добыче, а в убийстве. Так или иначе вот уже какое-то время он не мог понять где находился и наугад бродил по кленовой роще, которой, казалось, нет конца. Сану повезло найти сухостой, но из-за тумана, просочившегося во все вокруг, даже эти дрова потом придется сушить. Нужно было выбираться, но это место словно не отпускало его, он ходил кругами, натыкался на свои же метки на деревьях и окончательно убеждался в том, что заблудился. Темнело. Сан, будучи реалистом, понимал, что до ночи он не выберется отсюда, поэтому ему нужно придумать себе укрытие: от холода, от животных, от своих страхов. Периферией зрения в надвигающихся, словно волна мутной воды, сумерках он вдруг видит вспышку. Слабую белую вспышку света, словно кто-то зажег свечу и тут же задул ее. Затем еще одну с другой стороны, уже ближе. И так несколько раз, пока огненное перо не появляется прямо перед ним, резко, беззвучно, словно вспышка молнии. Сан вскрикивает и падает наземь, ожидая гром, но вместо него слышит глухой стук рассыпавшихся дров, дышит загнанно, словно лошадь после галопа и ловит свое сердце, бьющееся в груди слишком, невозможно быстро. Юноша щиплет себя за кожу и трет глаза в надежде на то, что это все ему просто кажется. Но огни больше не пропадают. Они разбросаны тут и там, свет от них, рассеянный плотным туманом, не освещает что-либо кроме бесконечной ряби деревьев вокруг и едва различимой в ворохе красных листьев тропинки. Нет. Тропы. Лисьей тропы – шептало сознание. Заколдованный этим зрелищем, он не может сделать иного выбора, кроме как пойти по дороге, избранной для него чем-то потусторонним и так навязчиво выстланной красным кленом – словно его же кровью залитой. И он идет: шаг за шагом вдоль белых огней, в тумане все более непроглядном, от одного к другому. Сан чувствует себя одной из тех бабочек, летящих на свет бумажных фонарей и в нем чаще всего – сгорающих, за тем исключением, что крыльев ему не обжечь, а собственные ноги, изрядно замерзшие, потяжелели на сто кан каждая. Чхве вдыхает сырой воздух и выдыхает его паром из горящих легких, чувствует запах прелой листвы и чего-то противоестественного для этого места: хлопкового масла, сырого риса и тонко раскуренных благовоний. И он бы списал все на усталость и голод, но не в этот странный момент, а потому внезапно появившийся в поле зрения храм-часовенка почти не удивляет юношу. Огни, кроме тех, что оказались зажженными у входа лампадами, растворяются по мере его приближения к святилищу, а без них оно кажется почти обычным. Сану этого очень не хватало сегодня, чего-то обыкновенного, не мистического, не запутанного и объяснимого. Он осматривается, замечает несколько статуй и каменных фонарей, разбросанных тут и там вокруг святилища, но из-за темноты не может определить, в чью обитель его занесло. Само здание выглядит старым, но не обветшавшим и Сан решает, что остановиться тут будет разумно. Он берет одну из лампад, все еще полную масла, скидывает дрова у почти на ощупь найденного входа и заходит в хайдэн. У алтаря горят еще несколько лампад, Сан раскуривает благовония от их слабого пламени, бросает в ящик для пожертвований монетку, кланяется и хлопает в ладоши. «Простите за вторжение и, прошу, позвольте мне провести ночь в вашем храме», – говорит он в пустоту маленькой комнаты и чтобы не чувствовать себя в объятиях паранойи оставшуюся ночь, достает из сумки два онигири с жареным тофу: один для себя и один для божества, чьего имени он не знает.

***

Сан просыпается незадолго до рассвета от легкого холода, пробравшегося за ночь под слои одежды, от болезненного, саднящего чувства где-то в самом горле и от дурного предчувствия, засевшего за грудиной вместе с далеким собачьим лаем. Лампады потухли к утру, благовония истлели, но их сизый дымок тонкой вуалью лежал под низким потолком святилища, а аромат все еще рассеивался по всей комнате, постепенно погружая пространство в сонный сладкий морок гари, сандала и хвои. Сан откашливается, выпуская, кажется, скопившийся в нем самом смог и поднимается окончательно. Еще раз кланяется безымянному божеству, благодаря за пристанище и защиту, после чего выходит, разминая затекшее тело. Светало. Красные клены все еще скрыты утренним туманом, тишина уже не такая густая и плотная как накануне ночью, словно расступившись перед силой нового дня она позволяет человеку услышать звуки ветра, застрявшего в листве, и подхватываемого утренними птицами, приглушенные шорохи мелкой дичи в кустах… Чье-то сиплое, натужное дыхание, доносящееся из-под деревянных ступеней храма. Сан вздрагивает и сглатывает ком в саднящем горле, чтобы медленно наклониться вровень с лестницей. Из полутьмы на него зыркают два янтарных глаза и доносится низкое рычание, больше похожее, однако на стон. Юноша в легком испуге подскакивает, падая наземь и отползает чуть дальше, шаря по внутренним карманам в поиске ножа, но сразу бросает эту идею, как только существо выходит на свет. Мелькает черный хвост с грязно-белым кончиком, уши, большие и мягкие прижаты к небольшому вытянутому черепу. Чернобурые лисы не водятся в Японии. По крайней мере скажи кто Сану о том что он повстречается здесь с дикой чернобуркой – рассмеялся бы и у виска покрутил, мол, дядь, иди протрезвей. Но лис стоял напротив Сана и смотрел с ненавистью, льющейся из золотом и ядом подернутых глаз в испуганные карамельные. Лис был плох. Из его оскаленной пасти вместе с утробным гулом вырывались сгустки крови, стекающие на кленовый настил, задняя лапа беспомощно подогнута, едва касаясь земли, из бедра торчала обломанная стрела, вошедшая слишком глубоко, чтобы тот смог самостоятельно вытащить ее. Шерсть грязная, спутанная, куски глины и сухие колючки налипли на нее здесь и там, лишая любого лоска. Он едва стоит на трех лапах, чудом оставаясь в сознании, но выглядит так, будто готов загрызть любого подошедшего до смерти, прежде чем самому добровольно сдаться в круговорот душ. Сан больше не боится. Сану больно, что некогда такое прекрасное создание теперь стоит перед ним переступив одной ногой на ту сторону. Сан вдруг понимает, что плачет, всхлипы вырываются из его груди, слишком громкие для этого тихого места, слишком неожиданные для него самого. – Мне так жаль. Мне жаль… – повторяет он зверю перед ним, – Кто же сделал такое с тобой? Кто? Мне жаль... Лис, удивительно по-человечески, теряется, не ожидая подобной реакции, взгляд его смягчается, уши любопытно-настороженно двигаются на макушке, он наблюдает за человеком, сидящим перед ним на коленях будто тот совершенно новое для него существо, невиданное ранее. Лис фырчит и лает раздраженно, но человек не прекращает всхлипывать и стирать влагу с глаз. Он подходит ближе, принюхиваясь – от мужчины пахнет горечью, деревом, солью, солнцем, безопасностью и благословением его Богини и лис решает приблизиться. Сан не слышит, но чувствует чужие осторожные шаги, а после ощущает мимолетное мягкое прикосновение чужого хвоста у себя на коленях. Он отнимает руки от лица, напоследок стирая остаток непрошенных слез и ловит пристальный взгляд, будто бы в самую душу направленный. Лис лает, будто ругается на него, подходит ближе и хватает зубами руку. Больно совсем чуть-чуть. – Ой, – Сан морщится, но ладонь не отнимает и скоро лис отпускает его руку, зализывая ранки в извинении, но вместе с этим размазывает собственную кровь по ним. Тогда Сан приходит в себя, решаясь на, пожалуй, самую сумасшедшую авантюру в своей жизни. – Позволь мне помочь тебе? – он протягивает руку ладонью вверх, пытаясь коснуться лиса. Животное снова рычит и пятится назад, но Чхве терпелив. Он не отрывает свой взгляд, не убирает протянутую руку и просто…ждет. Чернобурка смышленый зверь, но этот? Этот слишком умен. Вдалеке снова слышится собачий вой. Это подстегивает животное принять единственно верное решение – сдаться на милость человека перед ним. Сан тоже слышит свору, поэтому аккуратно подхватывает подошедшего лиса, стараясь не задеть бедро с обрубком стрелы, в другую руку забирает дровницу и спешит покинуть это место. Прямо перед тем как первые лучи солнца разрезают рощу он еще раз видит блуждающие огни. А еще каменные статуи лис в красных воротничках. Инари-о-Ками.

***

Мимо словно бы отрезами дорогих китайских тканей пестрит мозаика опавших листьев – красных, желтых, бурых. Сан находит себя идущим через незнакомый овраг, вброд ручья, уже начавшего затягиваться льдом по камням. Поскальзывается, едва не теряя свою драгоценную ношу. Лис обмяк в руках еще полчаса назад и лишь еле заметное свистящее дыхание свидетельствует о том, что душа еще не покинула крошечное тельце. Сан проходит еще несколько ри, прежде чем выходит к знакомой поляне к западу от деревни. Едва завидев знакомые места, юноша почувствовал, как невесть откуда взявшиеся силы вновь наполняют его тело, ноги сами несут через сухую высокую траву к дому. Из кустов вылетают напуганные шумом тетерева, поднимая громкое курлыканье. Сан заходит со стороны заднего двора. Заросли душистого котовника цепляются за его ноги, путаясь за веревки, повязанные поверх хакама. Запах тяжёлый, сладко-дурманный и сырой из-за оттаявшей изморози. Чхве вдыхает его раз, два, прежде чем зайти в пока еще холодный, но все же желанный дом. Лис, будто чувствует изменения, все еще без сознания, дергает лапами, будто бежит от кого-то, скулит и снова замирает. Сан аккуратно перекладывает ношу на пол у очага и принимается разводить огонь для горячей воды, чтобы промыть раны животного, да и самого лиса очистить от грязи. Возится долго, но в итоге находит деревянное корыто, в котором обычно стирает белье, смешивает воду до приемлемой температуры, закатывает рукава, подвязывая их веревкой, перекинутой через плечи, чтоб не мешались и склоняется над тельцем, принимаясь за дело. Когда-то давно, еще на Фукуоке, у Сана был пес. Огромный по меркам японцев, покрытый густой белой шерстью, он родился на корабле русских, зашедшим в воды Японии с дипломатической миссией. Появившийся внезапно приплод девать было некуда, но щенки от той собаки имели большую цену, сейчас Сан знает, он ведь торговец. Этот же, конкретный, был определен как «дефективный»: неправильный прикус, маленький вес, глаза теплого древесного света вместо голубого; поэтому согласно распоряжению капитана, его следовало отдать местным и один молодой матрос с добрым сердцем не нашел кандидатуры лучше, чем мальчик, продававший за бесценок рыбу на пристани. Бабушка, не сильно замудряясь, дала ему кличку «Широ» и вместе с внуком, оставшимся без родителей, забрала к себе в дом. Широ помогал пасти коз, следить за курами и даже таскать мешки с зерном. Он часто пропадал, погнавшись за очередной куницей и порой прибегал весь в грязи, со всклоченной шерстью и глубокими ссадинами. Сан десятки раз обрабатывал его ранки, наносил мазь, состригал колтуны и Широ снова бежал выполнять свою работу. Однажды на Фукуоке была буря. Широ не вернулся. Вымыть и обсушить лиса, пока тот едва ли в сознании получилось быстро. Самым сложным оказалось вытащить обломанную стрелу из бедра, наконечник при каждом неосторожном движении причинял животному боль, кровь, едва запекшаяся вокруг древка, снова вырывалась из открытой раны. Сан решает, что медлить будет хуже, поэтому одним рывком вытаскивает стрелу, слыша тонкий скулеж и игнорируя вставший в горле ком, а после долго и кропотливо обрабатывает рану, прежде чем зашить, как когда-то учила бабушка – льняными нитями, прокаленной иглой, после перевязывая крепко. Казалось, что кроме этой раны и нескольких царапин, заживущих самостоятельно, иных поводов для беспокойства не было. Но что-то здесь явно не сходилось. Разве могли бы они послужить причиной такого плохого состояния лиса? Чхве еще раз осматривает животное, отмечает выпирающие ребра, сильнее выделяющиеся под все еще влажной шерстью, острые позвонки и тазовые кости…но на этом все. Сан не врач, и перед ним – не человек. Он бессилен, он устал, он не ел нормально уже сутки. Юноша сделал все, что мог и как мог. Дальше – вопрос времени и стремления к жизни. Бывает ли у животных стремление? Сан не знал. Но что-то подсказывало ему, конкретно у данного существа это чувство было даже сильнее, чем у влачащего затворническую жизнь торговца. Чхве вздыхает своим мыслям, наводит порядок, подкидывает поленьев в ирори и расстилает футон для себя и старое покрывало для лиса - поближе к огню. Он не находит в себе сил чтобы готовить еду, поэтому просто ложится, едва переодевшись в свежее кимоно и смыкает тяжелые веки, несмотря на то, что едва перевалило за полдень.

***

В странном темпе, тянущемся как патока, проходит три дня. Чхве старается вести привычный образ жизни, разбирает бумаги, прежде чем отправить их с гонцом в торговую лавку, ходит на рынок и за мелкой растопкой в ближайший пролесок, меняет повязки лису, так и не пришедшему в себя, поит того водой с толченой рисовой кашей и наблюдает за сосостоянием. К пятому дню рана затягивается почти полностью, так что Сан решает снять швы. Оставалась последняя проблема. Хоть лис и выглядел гораздо лучше, но все еще не приходил в себя полностью, лишь изредка приоткрывая янтарные глаза, чтобы встретиться взглядом с хозяином дома и снова провалиться в свой беспокойный сон, наполненный погоней, страхом и черт знает чем еще, и если раньше Сан не был уверен в том что животные вообще способны видеть сны, сейчас он вообще не знал во что верить. Поэтому, когда в очередной раз ночную тишину разрушает тихий скулеж, Сан аккуратно сгребает лиса в охапку и забирает с собой на футон, осторожно гладит чернобурку между ушей и вдоль позвоночника, пока тот не успокаивается в теплом пространстве человека. Среди бесконечно одинаковых в своей новой рутине дней, Сан узнает, что клан Мияке устроил охоту. И все бы ничего, состоятельные люди и не таким развлекаются, но судя по словам, никакая добытая дичь так и не успокоила мятеж в душе нового главы клана. Охота шла семь дней иногда не прекращаясь и ночью, местные были тише воды, чтобы не попадаться разгневанным вассалам. Назревал соответствующий вопрос: какого особенного зверя загоняли Мияке и их приближенные? Шепот поселения перерастал в гул толпы, среди которой Сан то и дело слышал одно слово: «кицунэ». Он также получает посреди недели письмо от Сонхва, в котором тот сообщает, что «задержится на некоторое время в Киото», и не вдаваясь в подробности пишет чтобы Сан и носа в столице не показывал, пока не получит еще одно его письмо. Между строк (буквально) Сан видит едва заметную надпись на хангыле: «в городе бунт, на гайдзин облава, Хонджуна подозревают в убийстве». Понятнее становится только причина внезапного решения старшего, но не все остальное. Хонджун и убийство в одном предложении звучит не то чтобы невозможно, но все же несколько невероятно. В чем причина внезапной вспышки агрессии к чужакам, кого ищет городская стража и, главное, при чем тут лисы – эти вопросы тонким морозом оседали у Сана где-то в позвоночнике, они словно семена сомнений прорастали сквозь него, пуская свои корни глубоко внутрь, к самому сердцу, но так и не дотягивались. Потому что у нелюдимого торговца появились вопросы куда более насущные, голодные и холодные. В очередное утро Сан просыпается неожиданно рано: под боком чувствуется возня и копошение, сонное недовольное фырканье и снова копошение. Чхве переворачивается на другой бок, силясь продлить минуты блаженной сонной неги, заворачивается в одеяло, словно в кокон и уже по привычке отставляет одну руку к тлеющему очагу. К несчастью его нагло выдергивают из приятной дремы весьма ощутимым укусом за пальцы, так что Сан ойкает, вскакивает, прижимая руку к себе и осоловело смотрит на причину его столь резкого подъема. Причина тоже смотрит на Чхве двумя угольками из полумрака комнаты: недовольно, дерзко и надменно. – Ты! – Сан преисполнен возмущением, но не злится, вместо этого смотрит на лиса с вызовом, – Неблагодарное ты создание! Я выхаживал тебя неделю, а ты что? Негоже кусать руку которая кормит. Лис прижимает уши к голове, будто даже виновато, но все еще недовольно фырчит и лает на Сана. – Кормит… – до юноши доходит первопричина поведения лиса, – Ты должно быть голоден, да? Чхве встает, разминая затекшие конечности, и идет готовить завтрак на двоих. Лис отскакивает от него на метр, все еще подволакивая заднюю ногу, и наблюдает. Удивительно, что чернобурка не сильно шугается человека, хотя зверь явно дикий. Было ли что-то в самом Сане, что позволило животному хоть немного довериться или же инстинкт выживания двигал лисом, но Сан был искренне рад, что тот не буянит и не разносит его скромное жилище, относится настороженно, но не пытается сбежать, словно чувствует, как для него будет лучше. После трапезы Чхве исхитрился поймать зверька, еще раз осматривая рану и нанося мазь, купленную на днях в городе. Лис все еще оставался недоволен, но не сопротивлялся сильно, замерев безвольной тушкой в человеческих руках, изредка поскуливая от явно не самых приятных ощущений. С этого момента Сан и лис начали учиться жить вместе.

***

– Если ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы ходить на охоту, то почему ты приносишь свою добычу сюда?! – это был один из будних дней, в которые Сан снова ходил за дровами дальше в лес, по возвращении заставая свой дом, покрытый перьями и довольного лиса с тушкой тетерева в зубах. Тот смеривает его излюбленным взглядом, в котором Сан научился читать «почему ты такой идиот, человек?», ну или он сходил с ума и ему все мерещилось. Ну, по крайней мере, тетерев был вполне себе настоящий. – Я к кому обращаюсь? А?! – Чхве грозно возвышался над лисом, но тот и ухом не ведет, лишь издает звук, похожий на треск деревянных щепок и отпускает птичью тушку к ногам человека, при этом выглядя более чем довольным. Сан мягко говоря, в шоке. Разве лисы ведут себя так? – Это мне? – лис тявкает, кажется, подтверждая догадку юноши. – Ох, но мне это не нужно, – Чхве оседает на колени и смотрит на тетерева – лисенок, я не умею ощипывать птиц… Лис раздраженно вертится на месте и лает на Сана. – Прости-прости, я попробую сделать нам что-то на ужин, но не нужно больше приносить мне птиц, договорились? – Чхве неловко от того, что он оправдывается перед животным, но лис совершенно точно понимает его… ну, на каком-то уровне… Через неделю Сан уже вполне хорошо умел готовить птицу, а Лис обзавелся перьевой лежанкой, хотя и по-прежнему предпочитал ночевать в постели Сана. Чхве на подсознательном уровне ждал, когда лис наконец уйдет, но даже после полного восстановления тот пропадал разве что на сутки, неизменно возвращаясь по узкой тропке заднего двора, часто – с очередным «подарком» в зубах. Так было до первого снега. С наступлением декабря лис стал пропадать чаще, отсутствовал дольше, возвращался без добычи и часто оставался ночевать в сарае или в дровнице, будто отчего-то стеснялся попадаться человеку на глаза. Сан продолжал оставлять еду в сарае, но чаще всего лис не притрагивался к ней. Дни становились ненастнее, пасмурное небо сыпало на землю столько снега, что того и гляди весь Удзи укроется им как покрывалом. В один из таких дней, когда Сан наконец получил обещанный уголь, и с наемными рабочими загрузил все в сарай, он увидел черную тень, мелькнувшую у забора. – Лис? Животное понимает, что его заметили и напряженно замирает на месте, готовый сорваться с места в любой момент. Сан медленно идет по дорожке, снег под ним скрипит от вечернего мороза. Даже в темноте он видит, насколько лис исхудал. – Ну и что ты по-твоему делаешь? Почему не ешь? – Сан садится прямо на снег, скрещивая ноги, – Иди ко мне, пойдем домой, а? Сегодня совсем холодно, а сарай теперь заставлен. Лис поджимает хвост и прижимает уши, осторожно подходя к человеку и устраивая свою голову у него на коленях. Сан улыбается чернобурке совершенно по-доброму, от него по-прежнему пахнет солнцем, солью, теплом, пахнет жизнью и зверь снова обескуражен этим. Отметка его Богини на этом человеческом существе пугала, и сколько бы лис не старался, он не нашел ни единого признака того, что мужчина может ему навредить. Напротив, в нем будто собралось все хорошее, все, что лису было нужно, но чего он был не достоин. Чернобурка смотрит в теплые глаза и впервые не находит ничего. Абсолютно ничего. Мысли человека перед ним настолько чисты, что недоступны для такого как он. «Прости меня, Ками», – думает лис, следуя за человеком в его дом. – Добро пожаловать, – говорит человек, обращаясь к нему, к лису, – Теперь ты официально мой гость. Меня зовут Сан и я позабочусь о тебе, пока ты здесь. Юноша гладит все еще оторопевшего лиса за ушами, вызывая у того довольное мурчание. – Поэтому не убегай больше, ладно?

***

Сан привык к тому что к нему во сне прижимается теплое тело, привык к мокрому носу на своей щеке по утрам и к легкому покусыванию пальцев. Это все стало таким обычным для него, тесно вплетясь в его одиночество и расщепив его на кусочки, это чувствовалось правильно. Но вот ощущение явно человеческого тела, при том нагого, прижимающегося к нему и закинувшего на него конечности явно выходило за рамки разумного и приличного. За рамки логичного тоже, поэтому Чхве в испуге распахивает глаза, обнаруживая перед собой лицо молодого человека. Красивое лицо, но сердце от этого не бьется медленнее. Сан скользит взглядом по ряду пышных коротких ресниц, родинкам на юном лице, разбросанным тут и там как капли утренней росы на листьях, словно выточенным из камня скулам и носу, и Сан ничего не может поделать с тем, что его взгляд задерживается на пухлых розовых губах (на которых также обнаруживается несколько родинок). Незнакомец сонно бормочет что-то и прижимается ближе к Сану, заставляя того пунцоветь. – П-простите? – предпринимает попытку он. Юноша перед ним хмурит брови и шикает на него. – Извините, но… – Ш-ш-ш-ш! – А вы… – Молчать. – голос незнакомца оказывается довольно высоким, сиплым ото сна и таким знакомым. – Но это… мой дом, – предпринимает последнюю попытку Чхве. – Будь добр, заткни свой милый рот и дай мне поспать, или я сожру твою печень. «Вау», – Сан замирает точно солдатик, боясь даже дышать после такого заявления, но все же, – «Вау», – думает Сан. Еще никто не говорил ему что его рот милый. Незнакомец недовольно цокает, прежде чем разлепить веки и смерить хозяина дома взглядом карамельных глаз, наполненных до краев раздражением. – О, ками, ты все же порой просто не выносим и ты испортил мне утренний сон. Юноша выпутывается из одеяла, поднимаясь на ноги с футона и сладко потягиваясь, и о, боги, он действительно совершенно нагой, с головы до пят, его бронзовая кожа словно подсвечивается утренним зимним солнцем, и даже шрамы тут и там не уменьшают красоты, которой обладает этот человек перед ним. Красоты, граничащей с опасностью. – Так и быть, я прощу тебя, но только потому что ты был со мной довольно мил все эти дни, – это неземное создание зевает, прикрывая рот рукой и Сан замечает чересчур длинные для человека ногти, абсолютно черные и куда более толстые. Сердце заходится в панике. – Кто… вы? – Ты сам пригласил меня к себе в дом, а теперь интересуешься, кто я? – незнакомец ухмыляется, в его темных глазах, словно феерверки по осени, играют озорные искорки. – Но я не приглашал вас, я… – Сан еще раз, преодолевая смущение оглядывает юношу перед собой, замечая бледный, но еще свежий шрам на бедре и догадка бьет его по голове не хуже чем крепкие настойки, которые, бывало, притаскивал Сонхва, – О. Боги. Существо перед ним смеется, громко и очень заливисто, пока сам человек переживает один за другим приступы стыда и страха и пытается убедить себя что это все странный сон. Наверное во всем виноваты те грибы что он ел на ужин, что-то не так было с теми шиитаке. – Ты забавный, Сан, – обращается он по имени к торговцу, и забирается к тому на колени поверх одеяла, – Глуповатый, но очень забавный. Юноша как завороженный смотрит в глаза напротив, когда существо ловит его лицо в свои ладони. – Ты можешь звать меня Уён. Ты мне нравишься, а еще я тебе должен, – лис, человек, Уён, хихикает и оставляет на носу Сана крохотный поцелуй, прежде чем слезть с абсолютно потерянного Чхве. – А теперь принеси мне одежду, ты ведь обещал о мне позаботиться.