Хорошей охоты

Первая мысль Сана, помимо той, что неплохо бы спасаться, как можно скорее и желательно бегством, была написать Сонхва и высказать ему все, что он нем думает. О нем и о его фольклоре. Затем просить прощения за все свершенные грехи, а заодно по возможности послать ему похоронные, чтобы положить его бездыханное тело (если от него хоть кусочек останется) на Фукуоке рядом с родителями. Но вот незадача: ситуация была столь из ряда вон выходящая, что, скорее всего, даже Сонхва с его тремя седыми от виданного и невиданного волосками ему не поверил бы. Решил бы, что Сан спятил. Сдурел от одиночества, наверное, или от холода. Замерзшие люди совсем дурные становятся, говорят. И вот Сан обнаруживает себя абсолютно безоружным, если только вдруг не счесть ложку, которой он помешивал похлебку, этим самым оружием, перед существом вероятно более древним чем вся родословная правящей династии; мистическим, потусторонним созданием из сказок, в один день просто решившим показаться перед ним в своем человеческом обличии. Тот смотрит на него с противоположной стороны от очага, хвала всем высшим силам, богам и демонам (стараниями Сана) – уже одетый. У существа было имя. Абсолютно подходящее ему, но ужасно выделяющееся в этой стране. Был бы он каким-нибудь Хикару или Масао, ну, или, на худой конец Уми – куда бы ни шло, но ведь нет же. Уён. – Ты пялишься. – Ты говоришь на чосоно. Произносят они одновременно. – Я не пялюсь! То есть, я не нарочно. Ты тоже пялишься! Во все свои глаза бесовские! Ирори разгорается во все стороны искрами под заливистый смех лисицы. – Ты...ёкай, да? Ки-цу-нэ? Уён глядит на него прищуром, золотом, но уже не ядом, глядит сквозь него и внутрь него, а потом вдруг достает уголек из печки, играясь с ним, будто в его руках драгоценный камушек, а не раскаленная добела древесина. – Ты чего!? Ты чего делаешь?! Обожжешься ведь! – вскакивает человек, перепрыгивает через очаг, чуть не разлив похлебку, пытается отнять, выбить игрушку из рук этого безумного, едва не спотыкается о свои же конечности и оказывается совсем близко. Так близко что дыхание разом застывает, пойманное в грудной клетке, испуганное раскаленным металлом чужих глаз. – Глупый. – Небрежно фыркает он в лицо Сану, и его обдает запахом дыма, смолы и снега на подопревших кленовых листьях, – Лисы огня не боятся. Мы печи для богини калили, мы сталь лили, что мне какой-то уголь. Хотя я, конечно, еще совсем юн, едва третий хвост вырос, меня большой огонь и съесть может. И кидает уголек обратно в очаг. Сан хлопает глазами, выросшими из месяцев до полнолуний за считанные секунды и отшатывается назад. – Да не бойся ты. Я конечно кусаюсь, но только когда это необходимо. – Я наверное сошел с ума. Или нет! Я, наверное, умер и ты мне снишься. Уён снова прыскает со смеху. – Так ты умер или я тебе снюсь? Определись уже. Сан смотрит волчонком исподлобья осуждающе. Лис находит это милым. Как он находит милым утреннюю дымку, закатное солнце, рябь на воде, пущенную каплями, маленькие птичьи сердца, и угольки в ладонях. – Готово, – бурчит Сан в деревянный половник, пробуя рисовую похлебку с мясом куропатки притащенной на днях лисом, – будешь? Или не по нраву тебе моя еда? Чем твое племя вообще потчует? Уён ухмыляется так приторно и голодно, глядя на него, что человек чувствует себя словно выставленным на прилавок мясника. Чего изволите, молодой господин? Желудок? Почки? Легкие? Косточки, большие и маленькие - на суп самое то! А может Вам по вкусу звуки еще бьющегося сердца? – Обычно мы питаемся мясом, – оборотень задумчиво, отчасти мечтательно прикусывает губу, – ох, печенки и сердца особенно вкусны, особенно когда обладатель их молод и наивен. Но еще лучше – душами, историями, весельем, близостью, всем что наполнено энергией и всем в чем бьется ее пульс, – он выглядит воодушевленным когда говорит это, но в конце буто сжаливается над человеком, – Но, ладно, так уж и быть, давай сюда стряпню свою. Сойдет на время. Сан задается вопросом, что ярче и каленее – угли в ирори или его уши? Едят почти в тишине, едва ли разбивая ее голодным серпаньем каши. Уён, кажется, совсем не смущен компанией Сана и человек немного расслабляется. Опускает плечи, выравнивает спину, снова, кажется, занимает положение хозяина дома. – Спасибо за еду, – говорит лис, сыто облизываясь. – Рад что тебе пришелся по душе мой скромный завтрак, – корочки обветренных губ человека касается маленькая смущенная улыбка. Уён чует от нее запах солнца. И соли. Совсем малость - хлопка. Он вздыхает, блаженно потягиваясь. Откуда-то возникает настроение ответить на глупые человеческие вопросы и он поддается ему. – Я дзинко, человек. Лис-оборотень. Служу в подчинении у моей богини добрых три хвоста да еще пятьдесят лет к ним. – А почему чернобурка? – не унимался Чхве. – Ишь какой, все-то ему расскажи. Все и сразу. Жа-а-адный ты человек, Сан-а, так не пойдет, – чирикающие озорные нотки делали голос оборотня чарующим и беззаботным. Сан, хоть и не чувствует себя в полной безопасности, но в очередной раз заметно выдыхает из легких туманное и тяжелое облегчение. Похоже его косточки да почки с печенью останутся с ним еще на какое-то время. – Давай-ка по-честному, ответ за ответ, – говорит лис. Юноша кивает. – Вот умница. Ах, какой бы вопрос задать тебе... О! – Уён восторженно хлопает в ладоши и Сан, не ожидая ничего хорошего, старается спрятаться в своей тарелке с остатками рисовой каши. – Тебе нравятся мужчины, Сан-а? Ожидаемо нехорошо. Ожидаемо, но тем не менее все также неожиданно и Сан давится дурацкой кашей, пестрит щеками и возмущается одними нахмуренными бровями такой бестактности. А лису все весело...Вон как заливается, аж потолок трещит и духи золы комками разбегаются из темных углов, напуганные подобным шумом. Подождите-ка... Зольные духи? Сан протирает глаза, таращась на черные комки быстро перемещающиеся в сторону выхода, словно бы паучье гнездо разворошили. А, ну да, точно. Раз уж есть кицунэ, почему бы не быть сусуватари. – Правильно-правильно! Пошли вон, сажа несчастная, негоже у честных людей на шее сидеть! Из черного комка, скрывшегося за дверью последним раздалось возмущенное пищание. – Зачем ты их так? Жили бы себе и жили, они ж безвредные, – Сану вдруг становится жалко малявок-пепелушек, которых так недобросовестно прогнал оборотень, но тот лишь отмахивается. – Смотрите какой сердобольный! Да вернутся они еще, все равно им больше некуда идти. А я не люблю лишние глаза в своем доме. – Это все еще мой дом, – пытается возразить юноша. – Теперь и мой тоже. Раньше было надо думать, когда лисицу в дом приглашал. Пустая твоя голова. Человеческая. Глупая. Сан взвыл и закатил глаза к потолку. – О, Ками, за что ты послал мне это. – Еще раз обратишься ко мне на “это” и утром можешь не досчитаться чего-нибудь важного в своем теле, так и знай, – Уён шипит, разве что не тявкает раздраженно. – Не буду, – честно говорит Сан. Лис успокаивается, приглаживает свои чернильные волосы, блестящие словно озерная вода под лунным светом, и поправляет полы зимнего кимоно, одолженного у Сана (надевать штаны тот отказался напрочь). – Не холодно? – все же интересуется человек. Оборотень фыркает, а затем елейно пропевает: – Сначала ответь на мой вопрос, Сан-а-а. Дзинко читает его, как открытую книгу, а Сану даже парировать нечем. Приходится отвечать, игнорируя неловкость ситуации. – Нет. Не знаю. Мужчины как мужчины, что в них такого? Упрямые, часто грубые, еще чаще – самовлюбленные. Лис, кажется, не удивлен, любопытство с новой силой полыхнуло в карамельных глазах. – А женщины? – Твой черед! Так… почему чернобурка? – Чхве находит в себе силы победно ухмыльнуться, наблюдая за тем, как оборотень ворчит себе под нос словно старый дед. – Да мне почем знать, родился я таким, три сотни и пять десятков хожу таким по лесам, горам и полям, а какой-то человек вдруг спрашивает «Почему?». Потому что. – И не дав вставить и слово возвращает предыдущий вопрос. – А что женщины? Женщины милы, но часто коварны. И не знаешь за какой улыбкой скрывается яд, что тебя погубит. – За всеми, малыш, за всеми. Просто у кого-то яд это средство защиты, а у кого-то – нападения, – внезапно высказывается лис. Сана на секунду задевает тот факт, что его назвали малышом. Ну какой, он, в самом деле, малыш, с его почти тремя десятками? Но ведь и правда, по сравнению с существом напротив – он едва ходить научился, звуки издает, да вот слоги еще не выучил. Человек уже даже и не знал, о чем спрашивать. Не потому, что не осталось вопросов, а потому что их было слишком много, они роились в его голове надоедливыми июльскими мухами, путались лесными развилками и шумели речными камнями. – Если я отлучусь сейчас в город, ты же останешься здесь? – Это твой вопрос, человек? – Уён выгибает бровь, – Что ж, полагаю так. Пока что я буду здесь, но тебе лучше вернуться быстрее потому что мне будет ужасно скучно, а когда мне скучно...– лис морщится на секунду, словно вспоминая что-то неприятное, – в общем, людям обычно не нравится результат того, что мне скучно. Сан кивает и собирается на выход. Ему нужно как можно скорее подышать воздухом и возможно немного выпить. Возможно, много выпить. – Скоро вернусь! – обжигает язык своей новизной. – Счастливого пути! – оседает тонким покрывалом на сердце. Сан думает что мог бы к этому привыкнуть. Только вот можно ли?

***

Сан вопреки своим желаниям не идет топиться в хмеле, но заходит на рынок, посмотреть чего бы съестного можно было бы прикупить для себя и еще одного вполне человеческого (вроде как) рта. В итоге набирает полный мешок моркови, корней лотоса и нагаймо, свежую речную рыбу (как же повезло что еще не всю разобрали) и под конец вылавливает торговца тофу. Слушает как старики жалуются на снежную зиму и холод, засевший в костях, поддакивает и собирает сплетни. Вспоминает Сонхва в такие мгновения. А слухи ходят разные, ползут, переплетаются, так что не имея чуткого слуха и не расслышишь правды, а ту что расслышишь – надо держать при себе. Правда – она в такое время опасна. Слышны и отзвуки письма старшего, болтают всякое про облавы в столице и в больших городах, да вот только не понятно, кого ловят, вроде как и своих и пришлых, и торговцев, и даже по каким-то причинам подняли каждый камень в квартале удовольствий Киото, переполошив всех юдзе и таю. Уж это было совсем странно – зачем тревожить осиное гнездо, где всем заправляли бакуто? И как те же бакуто вообще могли допустить подобное в своих владениях? Слишком много вопросов. – Ну или господам просто нужно было прикрытие чтобы по всем девкам пройтись! – смеялась кривозубой улыбкой торговка мандзю. Сан давится пирожком. – Да разве ж им кто запрещал? Эти всегда берут что хотят и кого хотят, – парирует слегка охмелевший хозяин бани, вышедший, видимо, в перерыве между чарками. В разгорающемся споре Сан не участвует, делая вид что занят выбором мандзю в дорогу, и, оказывается, не напрасно. Сан замечает чей-то взгляд за секунду до появления этого человека в поле зрения. Самурай подходит тихо, даже снег не хрустит под его варадзи. На его темно-синем хаори красуется камон, напоминающий то ли водяное колесо, то ли причудливый цветок. – И о чем это таком интересном вы тут треплетесь? Сан одергивает себя чтобы не подпрыгнуть. Этот тоже был из Мияке, но в отличие от грузного и неповоротливого брата начальника стражи этот был… опасен. Пока торговка и дед начинают свои молебные сладкие речи во спасение своих шкур, Сан успевает спрятать купленные пирожки в суму и стараясь не подавать виду начинает тихонько отодвигаться с места действия развернувшегося спектакля. – Эй ты, а ну стой, – прилетает в спину, но Сан делает вид что не понимает, кому именно адресованы эти слова. Не слова, а лай, честное слово, даром что человеческая речь, – Не местный что ли? А ну стой на месте если жизнь дорога! Дорогá. Приходится остановиться и встретиться взглядом с молодым холеным японцем. Тот был хорошо сложен, пусть и невысок, стойка выдавала в нем человека преданного службе, взляд свидетельствовал о том, что самурай был не просто холоднокровен, а скорее расчетлив и наврядли вступал в битву опрометчиво, однако манера речи, граничившая с простонародной, была явным намеком на довольно скромное положение в иерархии такого большого клана. Скорее всего мужчина был из побочной ветви. Сан натягивает свою лучшую торговую улыбочку и кланяется самураю. – Прошу простить нижайше, я и правда, как выразился молодой господин, из «неместных», – Сан передает в протянутой руке дощечку его торговой ассоциации – кабунакама – с печатью, – Я лишь скромный торговец тканями из Киото. – А по-японски, господин Чв-Чуэ, вы говорите получше некоторых японцев, – присвистывает самурай, коверкая родовую фамилию Сана. – Вы льстите мне, молодой господин, я хоть и другой крови, но вырос на Фукуоке, и обучен грамоте. Самурай хмыкнул и недобро прищурился: – Что же такой уважаемый и образованный человек забыл в такой дыре как эта? – Ох, я лишь владею скромными землями здесь, в Удзи. Пусть резиденция летняя, но я питаю слабость к ее посещению и в зимнее время года. Иногда нам всем нужно уединение и медитация, не находите, господин самурай? Сан смотрел не отрываясь в глаза напротив – его оценивали, разбирали на кусочки каждое его слово, жест и эмоцию. И если бы не годы торговли, проверку бы он не прошел. Самурай отдает дощечку обратно Чхве, теряя, кажется, интерес к гайдзин. – Будьте осторожны, господин Чуэ, не то можно подумать, что вы что-то скрываете. Потому как вы больно уж не в том месте и не в то время. Или наоборот, тут как посмотреть. – Благодарю великодушного господина за напутствие, – Сан решил не уточнять что самурай имел в виду, и, вежливо поклонившись, решил что пора бы ему удалиться. Самурай, вроде как, умаслился на предложение владельца бань и скрылся за шторкой онсэна. Ноги понесли Сана домой быстрее.

***

– Воняешь. Запыхавшийся юноша скинул котомку с продуктами, стянул сандалии и рухнул прямо на циновки, ловя свое сердце, бьющееся тревожной птахой где-то в горле. – Рыбой? – отдышавшись спрашивает он у оборотня. – Самураями. Сан распахивает глаза и встречается с недовольным взглядом и сморщенным носом. – Как ты… Впрочем, не важно. И, хоть торговец и не решает задать вопрос, Уён почему-то вдруг решает потешить его любопытство. – От них несет смертью, гнилью, иногда сворой, иногда ядом. Но чаще всего они пахнут металлом и холодом. Сан не понимал как все это может пахнуть, но ему и не требовалось. Если так сказало лисье чутье – он поверит. – А чем пахну я? Уён фыркает на вопрос, кривя пухлые губы в ухмылке. Родинка, словно мушка, подпрыгивает вверх с этим движением и юноша почему-то не может отвести взгляд. Снова. – Рыбой. Сан хихикает, ей богу, как ребенок. Ну или духи луговых трав. Уён смягчает улыбку и подтягивает человека к себе на колени, вот так, будто он ничего не весит; укладывает его голову на свои колени, прикрытые кимоно и гладит того по голове. – Ну-ну, угомонись, человек, и успокой свое сердце, – лис вдруг прижимает свою ладонь к груди Сана и тот мигом замолкает, – стучит то как, шуганное совсем. Испугался? И у юноши нет сил чтобы лгать, поэтому он кивает. – Я не люблю жестокость, не люблю убийства. И не люблю самураев, – говорит он, – а еще я гайдзин и это часто вызывает определенного рода неудобства. Поэтому я стараюсь не пересекаться с этими людьми. Да к тому же дерусь я так себе, хотя меч носить положение обязывает. Это, знаешь ли, нечто вроде клейма. Только вот клеймят всех по-разному. Лис смотрит на него во все глаза и слушает внезапный рассказ человека про торговлю, бумажную волокиту, про сложные отношения со знатью, про усталость и отчуждение от людей. Про жизнь. Уён так редко слышал рассказы просто про жизнь. Сан же и не замечает, как слова срываются с его языка, словно освобожденные от тяжелых оков, и он говорит долго, говорит тихо, говорит вроде как про мир вокруг, но каждое слово на деле – о том, кто он. На задворках сознания торговец понимает – существу напротив скорее всего и даром не сдался его рассказ. Но вот они здесь, Уён ни разу не перебил его, мягко перебирая когтистыми пальцами вороные сановы волосы у себя на коленях, а Сан вдруг с грустью вспоминает родителей, бабушку, Фукуоку. – Я бы хотел, чтобы меня похоронили там, рядом с родителями. Уён едва заметно дергается. – Ты что же это, скоро умереть собрался? – возмущается, хоть и едва слышно. – Короток век человеческий, господин лис. Никогда не знаешь, сколько тебе осталось – может год, может десять, может сорок. Короток, а порой еще и бессмысленен. – Какой умный у меня человек. Оттого не менее наивный, но умный, – Уён вдруг тычет ногтем в щеку юноши, – можешь считать, что мое спасение – твой смысл. – Что же, теперь, значит, у меня его нет? – А ты разве меня спас? – А я разве нет? Уён вдруг тускнеет весь, словно дотлевающий уголек, того и гляди совсем померкнет. Рука пропадает с лица Сана, отодвигая отросшую челку, и лба как-то совсем неожиданно касаются нежные губы. Тепло. Странно. Спокойно. И сразу хочется спать. – Утро вечера мудренее. Человеческое тело хрупко, ему нужен сон. Так спи же, солнечный мой. А разговоры могут подождать. Вот оно что. Солнечный, значит.

***

Уён исчезает. Сан думает, что все-таки сошел с ума, но потом смотрит на сложенное у его кровати голубое кимоно с тонкими силуэтами журавлей (его любимое), на все еще горящие угли в ирори... В котле неожиданно обнаруживается суп из принесенных им вчера продуктов. И у Сана вдруг срастается сердце, пошедшее трещинами. Но где же дзинко? Куда могла унести его нелегкая? И вот Сан понимает, что все еще ничего не знает про Уёна. Про Уёна, который человек – поправляет себя Чхве. Потому что про Уёна, который лис Сан успел выучить даже слишком много. В его голове рождается догадка, пока он все также держит в руках то самое кимоно, которое сложено и которое в журавлях, и от которого почему-то все еще пахнет Уёном: лесом, огнем и чем-то отдаленно сладким, дурманящим, таким по-странному чуждым, но отчего-то кажущимся до боли знакомым; Уён-человек и Уён лис – это все Уён. А значит, на самом деле Сан знал, куда пропал его сожитель. Он решает проверить, идет к заднему входу, обходит сарай и подходит к тропинке, ведущей из заросшего терном, котовником и рослой сухой травой сада. На снегу два следа от босых ступней, все что дальше – отпечатки лисьих лап, заметенных снежной пылью, развеянной пушистым хвостом. В столь ранний час лес скрыт за туманом, тропа, ведущая сквозь бесхозное поле уходит в это снежное марево и исчезает в нем. Чхве вздыхает, успокаивает тревожно трепыхающееся сердце и возвращается в дом. Потому что у него все еще есть работа, которую необходимо выполнить, и встречи которые необходимо провести, он не мог сидеть в Удзи безвылазно, ассоциацию нельзя было вечно кормить отговорками. Письмо Сонхва, все еще пропитанное тревогой и предостережением надежно хранилось в его комнате, в ящике деревянного стола. Сан каждые несколько дней вынимал его, чтобы перечитать еще и ещё, и еще, пока не убеждался, что больше не видит смысла в буквах. Новой весточки от старшего не приходило. Зато пару дней назад доставили письмо от гильдии. Возникли проблемы на морском пути из Чосона и доставка хлопковых тканей изрядно задерживалась. Что, в свою очередь не нравилось господам из столицы, которые заказывали ткани к определенной дате. Торговец вздыхает, в попытках соединить ниточки, отыскать того, кто мог бы разузнать ситуацию быстро и поспособствовать продвижению тканей внутри страны. Его не покидала мысль, что это походит на саботаж. Слишком уж складно все рушилось, словно домик из сусальных листов золота. Делать нечего, придется ехать не дожидаясь ответа Сонхва. Сан запечатывает несколько свитков и относит их на почтовую станцию с пометкой «срочно». Кони в почтовом стойле недовольно ржут, пар, исходящий от их нагретых тел завивается в воздухе тонкими спиралями, уносясь вверх, в тяжелое зимнее небо. Чхве дает указания гонцу – хикяку, и, расплатившись, идет на выход. Город встречает его все той же суетой несмотря на холод. Скорее, суета даже возросла, напоминая теперь копошение в разворошенном муравейнике: куда-то бежала городская стража, за ними несколько самураев вассала, целитель и двое буддиских монахов завершали эту спешащую процессию. Пока Сан шел через город, ему казалось, что он точно оглохнет от шума витавших в воздухе сплетен. От их назойливого жужжания голова шла кругом. «...да-да, сама видела, ужас какой…» «...Мияке разгневали богиню, вот она и карает их...» Как. «...да причем тут богиня, это все волки, ну или медведь в спячку не ушел, кто ж еще может...» Же. «Дубина ты, какие еще волки, какие медведи? Их отродясь тут не водилось…» «...а крови-то, крови было» Тошнит. «...не спасут его, не спасут, там и спасать-то нечего уже, поди сутки там лежал, растерзанный, как еще звери не растащили по кусочкам» Из морока чужих голосов в голове его вывел хлопок входной двери, которую он же и закрыл. Он не помнил, как оказался дома, не помнил, как ноги привели его, встретил ли он кого-то на пути, (кажется, кого-то встретил, даже врезался). Весь этот путь ему казалось что он вот-вот потеряет сознание, окутанное странной дымкой, наваждением, будто бы он, Чхве Сан, сам убил того господина из клана Мияке. Перед глазами стояло его лицо, пьяное и гневное, как в тот единственный день, когда он видел его. Гримаса отчаянной правоты, искаженная слепой решительностью. Нет. Нет, он не мог, он не виновен. Тогда, почему он чувствовал себя так, словно лично вонзил руки в чужое горло, давая стекать алым каплям по пальцам, локтям и дальше-дальше-дальше. Почему? Почему...?! От представленной картины его все-таки стошнило, он кое как, запинаясь, успел выбежать из предбанника на улицу, падая коленями в снег и выплевывая всю ту застоявшуюся горькую желчь, которая не давала ему покоя все это время. Полегчало. Отдышавшись, он встает, проходит два шага и валится спиной в чистый снег, проваливаясь в успокаивающий холод, который хоть немного приводит в чувства. Он смотрит в темнеющее небо над собой, не разбирая, который час, смотрит на огромные лапы сосны, раскинувшиеся над его домом словно огромным шатром, на сорочиное гнездо, едва заметное в ее ветвях (Сан даже не видит его, на самом деле, просто знает – оно там есть). Он проводит так, лежа в снегу какое-то время, пока не чувствует, как онемевают руки и ноги. Разумная часть его говорит «вставай, глупый, вставай – не то замерзнешь насмерть», в то время как другая нежно нашептывает снежные сказки и «засыпа-ай, засыпай, человек». Вопреки соблазну сдаться этому мерному шепоту, Сан распахивает глаза и рывком поднимается, как будто даже слышит разочарованный вздох где-то над ухом, но игнорируя его, спешит в дом. Потому что теперь у него нет права умереть, ведь он дал обещание. А обещания надо выполнять.

***

Уён возвращается вечером следующего дня, когда Сан вспоминает, что у него в доме, вообще-то есть небольшая кухня и возится весь день с тем чтобы отремонтировать печь. Получалось с трудом, ведь плотническому ремеслу юноша обучен не был. Скудные познания и кое-какие материалы, завалявшиеся в кладовой комнате, куда Сан сваливал все ненужное, все же позволили подлатать камадо до приемлемого вида, так что в целом юноша остался собой доволен и остаток дня провел за чисткой запылившихся бронзовых котлов, купленных когда-то Сонхва, в надежде что Сан все же заведет себе прислугу, ну или сам выучится готовить что-то полезнее рисовых похлебок. Когда со стороны сарая раздается грохот, Сан вскакивает, напуганный резким шумом, роняя котел на пол. Он тихо, задерживая дыхание, крадется к заднему входу, слегка приоткрывая дверь и заглядывает наружу, силясь увидеть, что же там происходит. У поленницы мелькает чья-то тень и Чхве, игнорируя бьющееся где-то в горле сердце, выходит наружу. – Кто здесь? Ответом ему служит сдавленный человеческий стон, потом лисий скулеж. Сан срывается с места, преодолевая расстояние до сарая в два шага, и тогда, наконец, видит: тень обретает очертания Уёна, тот сидит у самой стены, скорчившийся и сжавшийся в комок. Он в человеческом обличье, ну, или, в почти человеческом, потому что голые ноги прикрыты двумя лисьими хвостами, а из человеческого горла не могли бы вырываться абсолютно животные звуки. Что-то было очень не так. – Уён? Ты слышишь меня? – Сан приседает рядом с оборотнем и лишь едва дотрагивается до его плеча, чтобы привлечь внимание, но лис вздрагивает, словно от ожога и отрывает голову от коленей. В темноте сверкают два золотых глаза. – С-сан? – Уён звучит хрипло и слабо, но узнает сидящего перед ним человека, так что Чхве решает продолжать. – Можешь идти сам? Уён молчит, а потом, как кажется Сану – мотает головой. – Тогда держись. С этими словами Чхве подхватывает дзинко на руки, отмечая насколько горячим тот был, буквально: кожа, в тех местах где Сан касался ее была почти обжигающей, словно дотлевающие угли. Он не знал насколько нормально это было, но что-то ему подсказывало что не было, с пометкой "абсолютно". Юноша заносит Уёна в дом, укладывая его на свой футон рядом с ирори. И когда свет от очага наконец освещает оборотня, Сан наконец-то может сказать, что именно не так – Уён застрял между двумя формами: человеческое, на первый взгляд, тело, было немного более вытянутым, два лисьих хвоста беспокойно метались по футону, на вполне человеческом черепе по бокам располагалось два мягких черных с проседью уха, а в приоткрытом от тяжелого дыхания рту сверкал ряд острых зубов, больше напоминавших звериные, но умостившихся в явно человеческой челюсти. Сан приносит кадку с теплой водой, присаживается рядом и начинает обтирать лихорадящего дзинко, забывая обо всем: о котлах, о работе, о беспокойных мыслях, о том что Уён перед ним совсем нагой, потому что сейчас он не выглядит как раньше, не выглядит опасным, издевающимся или игривым… Он выглядит хрупким и это делает что-то неоднозначное с сердцем Сана. – Уён, послушай меня. Я не понимаю что с тобой и как тебе помочь, ты можешь сказать мне, что делать? Уён приоткрывает глаза, в которых много боли, она пылает и кипит словно расплавленный металл на дне его радужки, но кроме боли в этом взгляде было что-то еще, что-то незнакомое человеку, темное, голодное, но вместе с тем словно бы… нежное? От таких парадоксов у Чхве голова идет кругом и он отводит взгляд, переводит его на тяжело вздымающуюся грудь, на покрасневшую шею в испарине, на губы, которые что-то беззвучно шепчут. О. Сан слегка наклоняется чтобы расслышать хоть одно слово, но его резко хватают за запястье и тянут на футон. Уён обхватывает его всеми конечностями, прижимаясь до ужаса близко, словно пытается врасти в Сана. – Не-у-ходи, – шепчет Уён куда-то в шею, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками. – Но ты весь горишь! И ты не выглядишь здоровым, Уён, – человек гладит дзинко по голове, и за лисьими ушами, сначала едва касаясь, потом увереннее, – ну же, дай мне позаботиться о тебе, прошу тебя? Оборотень прижимается еще ближе. – Я могу навредить тебе, Сан, – едва слышно говорит он, – и тогда богиня меня никогда не простит. У Сана много вопросов, но он понимает, что сейчас не время их задавать. – Ты никогда не навредишь мне, Уён. Тот фыркает: – Ты ничего не знаешь обо мне, человек. – Нет, но я знаю, что тебе нужна помощь, и что если бы ты действительно хотел, то убил бы меня уже давно. Лис вздыхает и отстраняется немного, чтобы заглянуть Сану в глаза. Два хвоста нервно бьют человека по бедру. – Дай мне свою руку, – произносит дзинко, – будет больно, Сан. Очень больно. – Разве тебе сейчас не больнее? – спрашивает человек, на что оборотень лишь сжимает губы в тонкую линию и строго глядит на того, не желая отвечать. И тогда Сан протягивает руку, чтобы коснуться его лица, как это раньше делал сам Уён, проводит кончиками пальцев по гладкой скуле, такой же горячей наощупь как и все остальное тело дзинко и замирает в ожидании. Уён накрывает его руку своей, бережно берет ее и подносит тыльной стороной сначала к своему лбу, а после к мягким губам, оставляя крохотный поцелуй на запястье. – Прости. И с этими словами он прокусывает запястье человека, сжимая его с двух сторон в звериной хватке челюстей. Сан вскрикивает, но после – не произносит ни звука, позволяя дзинко пить его кровь, чувствуя, что вместе с ней он словно забирает что-то еще. Он не знает, сколько это длится, но когда Уён отрывается от его руки и начинает зализывать рану, его начинает так сильно клонить в сон, что он сдается добровольно в его топкие воды. Уёну ведь должно полегчать, правда? Он игнорирует тонкий голос подсознания, говорящий ему, что дзинко бросит его истекать кровью и уйдет, потому что… наверное так должны поступать лисы-оборотни. На грани сна и яви он чувствует, как Уён делает еще что-то с его рукой, а после накрывает одеялом и сам устраивается под боком. Сану снится, что-то яркое, теплое и всеобъемлющее. Словно теплая ладонь касается его затылка и оставляет на нем свет.