Ты не один

      Гарри отчетливо помнил, как на пятом курсе Гермиона грубо высказывалась в отношении скромного эмоционального диапазона Рона. Сейчас, наблюдая за тем, как алые струйки собственной крови стекают в раковину, Поттер впервые задумался о том, сколько всего может чувствовать человек за раз на самом деле. Сколько чувств и эмоций, непреодолимых желаний и невыносимых тягот, может волновать его рассудок? Исследуя этот вопрос, Гарри подумал о том, что чувствует сейчас, когда кровь продолжает стекать по раковине, контрастируя с белым мрамором, а в другой руке крепко сжато небольшое бритвенное лезвие, которое он вытащил из станка, купленного незадолго до начала учебного года.       Первое, что приходило, когда он наносил очередной порез — облегчение. Острая, пронизывающая тело, физическая боль всего на миг глушила боль душевную. Миг, в который ты думаешь только о том, что на твоем истерзанном пытками и боевыми действиями теле появился еще один шрам. Ты чувствуешь эту пульсацию и твои мысли заняты только этим. Мозг лихорадочно думает о том, может ли это быть смертельным и нужно ли подавать сигналы для самосохранения. Но потом наступает пустота. Момент, которого Гарри боялся больше всего на свете. Момент в котором он не чувствовал ровным счетом ничего и снова вспоминал слова Гермионы про то, что у Рона эмоциональный диапазон, как у зубочистки. Он думал о том, что тоже ушел недалеко, если способен не чувствовать.       Будь жива Гермиона, то она наверняка бы нашла, что сказать на все это, на все те порезы, которые раз за разом оставлял на своих руках Мальчик-который-выжил. Но Гермионы больше не было, как и многих других, но ее смерть как-то по особенному впечаталась в памяти у Гарри. Вероятно потому, что в тот момент он не был готов к тому, что ему придется потерять одного из своих самых близких друзей, того, кто с первого курса обучения в школе магии шел с ним бок о бок и всегда рисковал своей жизнью, чтобы спасти магический мир в очередной раз. Беллатриса Лестрейндж — черный палач, безумная ведьма, чей рассудок повредили служение Темному Лорду и пребывание в Азкабане — месте настолько жутком и страшном, что многие колдуны предпочли бы смерть, чем срок в этой тюрьме. Баллитриса убила Гермиону в огромном особняке семьи Малфой, произнеся всего одно заклинание. Его было достаточно, чтобы ослепительная зеленая вспышка пронзила хрупкое тело маглорожденной волшебницы и та рухнула на дорогой паркет, уставившись в потолок пустыми безжизненными глазами. В тот момент Гарри, как никогда раньше, понял, что смерть — это единственное в мире, что нельзя исправить, что нельзя обернуть или исцелить. Умерший человек навсегда останется умершим и сможет жить лишь в памяти тех, кому он был дорог.       Волна мыслей о Гермионе и о последних днях, которые они провели вместе с ней, занимаясь поиском крестражей, пронзали Гарри куда сильнее, чем убивающее заклинание и он, как одичавший зверь, наносил на свою руку порезы снова и снова, пока вся его рука от запястья и до локтевого сгиба не превратилась в кровавое месиво, а раковину не заполонила кровь, которая все стекала и стекала с кливу. Неумело наложив заживляющие чары, которые срабатывали лишь наполовину, Гарри достал из кармана брюк один из бинтов и наложил кривую повязку. Если кто-то в спальне спросит что с ним, то он всегда сможет соврать, что помогал Хагриду с его новым питомцем, который оказался не очень дружелюбным.       Некогда добродушный великан стал очень замкнутым и отрешенным от мира после того, что им всем пришлось пережить в ночь битвы за Хогвартс. Он видел, как еще совсем юные волшебники, которые только недавно сидели на школьной скамье и жадно впитывали знания, сражаются с противниками, чьи навыки в дуэлях были в разы больше. Он наблюдал, как профессора закрывают своих студентов, как огромные полчища пауков хищно набрасываются на приспешников Волан-де-Морта. Это все что-то сломало внутри Рубеуса, но что именно, он сказать не мог. Каждый потерял в этой битве что-то очень важное для себя, что-то о чем не мог говорить остальным. Иногда Гарри появлялся на пороге отстроенной после сражений лачуги и они просто шли в лес. Молча ходили по тропинкам, подкармливая обитающую там живность. Порой с ними была Полумна, которая, несмотря ни на что, оставалась ярким лучом света в замке, окутанном трауром.       — Привет, Поттер, — появление в уборной Драко Малфоя было таким неожиданным, что Гарри вздрогнул и тут же уставился на блондина, — что с твоей рукой? — блондин же смотрел на бинты, которыми была окутана рука Поттера.       — Привет, Малфой, — выдохнул Гарри, — просто поцарапался, — отмахнулся он.       В последнее время они стали общаться. Школьная вражда, соперничество между факультетами и просто неприязнь стали такой мелочью на фоне огромных потерь, которые понес магический мир, что общение стало налаживаться само собой. Они могли сидеть в библиотеке и готовиться к занятиям, так как последний год обучения, пришедшийся на правление Волан-де-Морта новое Министерство Магии велело аннулировать и вынудило учеников остаться на второй год. Поэтому многие вернулись в Хогвартс снова, хотя не должны были. Драко был одним из тех, кто вернулся. Он не мог находится в Меноре и каждый день смотреть на мать, которая почернела от горя. Облаченная во вдовий наряд из черных мантий и вуалей Нарцисса горячо горевала по мужу, которого лишилась во время битвы за Хогвартс. Драко знал, что если бы остался дома еще на один месяц, то сошел бы с ума от опеки матери, от ее постоянного желания находится рядом с ним. Ему было тошно от тех ритуалов, которые она проводила в особняке, чтобы проситься с Люциусом.       — Нам всем больно, — прошипел Драко, когда Гарри уже уходил из уборной, — все кого-то потеряли.       — Я знаю, — ответил Гарри и до Малфоя донесся звук захлопывающейся двери.       Временами Гарри ловил себя на мыслях о том, что это он во всем виноват, что если бы он просто сдался и позволил Тому Реддлу убить его, то никто бы не пострадал. Гермиона была бы жива. Фред был бы жив. Нимфадора, Грозный Глаз, Снейп, множество других хороших людей… все они были бы живы. Когда осознание этого настигло Гарри первый раз, он попытался повеситься на чердаке дома дяди и тети, куда Дурсли вернулись после того, как все закончилось. Петунья велела Гарри вернуться домой и почему-то, он ее послушал. Просто не знал, куда ему теперь идти. Рон его ненавидел, Джинни лишилась рассудка из-за потерь и пыток. Гарри не мог найти в себе силы прийти к ней в больницу святого Мунго. Так что, Тисовая улица осталась одним из немногих мест, куда он мог податься. Отношение со стороны Дурслей действительно стало лучше, конечно, они не считали его своим вторым сыном, но Гарри было достаточно того, что его перестали считать отребьем. Он четко помнил день, когда нашел в гараже веревку достаточной длины, чтобы сделать из нее удавку. Его попытка была прервана дядей Верноном, который просто услышал звук удара и решил подняться на чердак. Он перерезал веревку и грубой пощечиной привел Гарри в чувство. Несколько минут Поттера терзала такая лютая ненависть к этому человеку, но она быстро сошла на нет.       — Это не самое лучше твое решение, пацан, — сказал дядя, тяжело дыша. Будучи маглом, который ненавидит все, что связано с магией, но ощутившим все ужасы военного времени, Вернон Дурсль проникся каким-то подобием симпатии, ну или просто сочувствия, к племяннику жены. Как-бы сильно он не хотел избавиться от Гарри на протяжении всех тех лет, что мальчик жил в его доме, сейчас он не хотел, чтобы племянник ушел из жизни подобным образом.       Сейчас, вернувшись в место, ставшее для Гарри настоящим домом, Поттер испытывал благодарность к дяде, который не дал ему повеситься в доме номер четыре на Тисовой улице. Он мог жить и каждым новым днем поминать тех, кого больше не было в живых, тех, кто отдал свою жизнь ради мира во всем волшебном сообществе.