Вишня в зимнем саду

В особняке было холодно и даже огонь из камина совсем не спасал ситуацию. Слуги кутались в старые шали и чинили проношенные в разных местах ботинки. Но хозяину замка было плевать. Его холод не беспокоил, лишь напоминал о его неживой натуре, в которой давно не билось сердце. Ли Хисын был молодым графом. Внезапно объявившемся бастардом старого графа Ли, который и на самой старости лет и объявил о своем неожиданном наследнике, после чего вскоре скончался по официальным сведеньям от лихорадки, которая сморила уже немалое количество людей. Алчные родственники господина Ли готовы были набросится на нерадивого, слишком странно появившегося наследника. Однако все их попытки сжить молодого мужчину со свету успехом не увенчались. Удивительно, как старые интриганы не смогли сделать ничего против «зеленого ребенка». Даже слуги об этом шептались и диву давались. А новый его светлость лишь ухмылялся, попивая дорогое вино в лучших покоях особняка в горах. Так прошло три зимы и господина Ли мало что интересовало кроме дел графства, которые пошли в гору при молодом господине. Три зимы и три расцвета вишни прежде, чем в замок пожаловали семейство Пак с их старшим сыном и дочерью. Пожаловали они для сватовства их молоденькой дочурки, которая едва подошла к брачному возрасту и графа, чьи дела шли слишком хорошо для неопытного юнца бастарда. Но едва ли Хисын смотрел на молодую девушку в холеном наряде, смущенно краснеющую от даже самого мимолетного взгляда. Куда больше его интересовал молодой человек с бледной, почти белой кожей, ледяным взглядом и презрением в глазах.Красивый, статный, о боги, по нему наверняка убивалась половина королевского двора от самых юных до самых пожилых дам. Красив, умен, образован и чертовски недоступен. Он не мог не заинтересовать. И конечно его светлость не оказался в стороне. Будучи человеком, или не совсем человеком, прожившим длинную жизнь, он напрочь лишился какого-либо бесстыдства. А стереотипным религиозным мышлением не обладал никогда. И за свои долгие пятьсот пятьдесят три года пробовал много самого разного. В том числе то, что так упорно порицается в обществе и даже считается преступлением против самого Бога. Впрочем, Хисын пил кровь людей, а бывали времена когда иссушал их до смерти, что может быть хуже? Бог давно отвернулся от него, еще тогда в злосчастном сарае, когда красивая смуглая женщина коснулась его своими бесстыдными губами и сделала из него настоящего монстра из страшных историй, которые так любят рассказывать матери своим непослушным детям. Все произошло в тот роковой вечер в кабинете у горящего камина. Молодой господин Пак сидел в бархатном темно-синем кресле, делая короткие глотки дорогого вино позапрошлого вина. — Ах, Сонхун, вы так небрежны в своей элегантности, что это почти забавно. — С усмешкой говорит Хисын, наблюдающий за юношей со стороны подоконника. Сонхун хмыкает на это замечание. — Не уверен, что это комплимент, ваша светлость. И прошу вас не забывать о приличиях. Я могу это проигнорировать конечно, но высший свет станет лишь еще больше над вами насмехаться. — О мой юный друг, поверьте, последнее, что меня волнует это насмешки этих напыщенных лощенных идиотов. — Хисын не сдерживает ухмылки с проблеском издевки. Встает с насиженного места и проходит к креслу рядом с молодым господином. — Зачем позвали меня? Лишь для того, чтобы выпить со мной вина? Довольно… Забавно. — Ну, я же должен поддерживать хорошие отношения с братом моей будущей жены. — Так вы уже определись с ответом моему отцу? — Сонхун поднимает холодный взгляд, в которых впервые блещат эмоции. Хисын хмыкает, разбирая в карих омутах смятение и что-то еще, близкое к раздражению. — Да. Согласен, но лишь при одном условии, Сонхун. — Подчеркнутая невежливость вызывает у молодого человека закатывающиеся глаза и раздраженный хмык. — При каком, Господин Ли? Хисын улыбается почти по-мальчишески и странно широко, в глазах пляшут бесы. И Пак невольно напрягается, сильнее сжимая бокал и сдавливает мундштук так, что костяшки белеют, а бедная трубка из кости хрустит. Дым выходит изо рта с кашлем. — Мне совершенно не нравится ваша плутовская улыбка, ваша светлость. — Не обязательно, чтобы вам нравилась моя улыбка. Главное, чтобы вам нравился я. — Вы меня путаете и создаете несуразицу в моей голове. — Хмурит ровные широкие брови Сонхун, чувствую подвох где-то в желудке. Мужчина поднимается с кресла, встает за спинкой пакового сидения и склоняется так, что губы почти касаются слишком резко покрасневшего уха. — При каком условии вы возьмете мою сестру замуж, господин Ли? На полных губах небрежная улыбка, с ответом мужчина не торопится. Он хозяин положения, ему некуда спешить. — Вы, Пак Сонхун. Мое условие, это вы и наша с вами ночь. — Что? — Я прекрасно осведомлен о довольно бедственном положении вашей семьи. Не зря ваши родители решились отдать любимую дочь за незаконнорождённого ублюдка. Разве я не имею право на любую плату? И я хочу, чтобы платой да моей брак стали вы. — Господин Ли, вы с ума сошли? — При дворе гуляет много слухов. Например, что вы совсем не смотрите на молодых и цветущих девушек. А еще часто уединяетесь со своим слугой. Тот мальчишка по имени Ян Чонвон, что приехал с вами, не так ли? И неужели я хуже, чем он? Боитесь выступить в роли принимающего? — Горячий шепот вызывает крупную дрожь, Сонхун выдыхает, глубоко втягивает ароматный запах табака через костяную трубку. — Если я соглашусь, вы возьмете замуж мою сестру? — Да, господин Пак. Я сделаю это. И даже буду относится к ней, как к любимой жене. Для вас это идеальная сделка, вы так не считаете? — Хорошо. Я сделаю это. — Отлично, я знал, что вы, или нам лучше перейти на ты? будете согласны? Руки мужчины слишком быстро оказываются на груди, скользят по белой накрахмаленной рубашке, но лишь для того, чтобы расстегнуть маленькие пуговки. Сонхун вздыхает, но никаких ответных действий не предпринимает, просто позволяет рукам Хисына бродить по груди и раздевать его. Когда с пуговицами было покончено, Сонхун сам позволил ее с себя снять и сам же встал с кресла, очень неуверенно и как-то по-дурацки отвечая на поцелуй. Почему губы графа были столь холодны? Почему руки, которые сейчас сжимал лопатки и мышцы были такими ледяными? Что с этим странным бледным мужчиной было не так? Впрочем, долго задаваться этим вопросом Сонхун не смог. Его вовлекли в новый поцелуй с языком, проталкивая его почти в глотку, а руки бесцеремонно спускались к упругим ягодицам. Долго не принимать активного участия младший не смог. Хисын правильно заметил, что молодые и цветущие молодого Пака совсем не привлекали, в отличие от горячих юнош с черти-чем в голове. А перед ним был молодой мужчина с красивым лицом и телом, может быть слишком низкой температурой тела, но это было уже неважно. Этот мужчина целовал его с со всей самоотдачей, проникал языком в рот, очерчивая зубы и нёбо. А руки блуждали по плотной ткани брюк. Руки Сонхуна касаются плеч, ведут по ним к пальцам, сдирают их лишь на миг. Расстегивают чужую рубашку, путаясь в пуговицах. Мозг уже плывет. Разгоряченное тело реагирует на каждое холодное прикосновение пальцев, рот издает непристойные звуки. Любая служанка была бы в ужасе от увиденной картины. Двое мужчин беззастенчиво целуются в полуосвещенном кабинете и трогают друг друга в самых разных местах, как девок из борделя. Ужасно непристойно, от того лишь лучше. Губы переходят на шею и Сонхун тихо стонет, когда его почему-то слишком сильно кусают. Он не замечает следа от зубов. Пуговица почти слетает со штанов, а вслед за ней и нижнее белье. Поцелуи вперемешку с мелкими не такими сильными укусами шеи переходят на плечи. Пальцы Сонхуна касаются выпирающих позвонков и он задыхается, когда рука касается головки члена и надрачивает ее. — Ну, же Сонхун, прекрати так зажиматься, мне становится неинтересно. Ты ведь согласился. — Сонхун в ответ выдыхает, переход на «ты» вызвал в нем странную смесь возбуждения и желания. Член ныл и хотел лишь еще больше прикосновений и трения, которые Хисын прекратил. Просто нашептывал на ухо, от чего Сонхун сходил с ума лишь еще больше. Он не совсем понял, как они оказались на рабочем столе из дуба и совсем не помнил, как Хисын оказался так быстро без одежды, полностью обнаженным. Отблески огня из камина плясали на бледной коже, странно длинные клыки сверкали в полутьме, за окном стояла мертвая зимняя тишина. — Ты напоминаешь мне о вишни из моего сада, Сонхун. Такая же заледеневшая и вряд ли уже оттающая. Но красивая. Впрочем, что толку от красоты, когда от нее нет тепла. — Пальцы господина Ли скользят по лицу мертвым холодом, глаза неживые, чертовски странные, словно ему известно слишком много. — Однако, вы, ваша светлость, все еще меня хотите, как этот кровавый плод. — Тихо отвечает Сонхун, сам не понимая, что поддается на провокации. — Верно. — Кивает Хисын, вновь склоняясь к беззащитной шее, в которую хотелось так впиться. И Сонхун позволяет, позволяет примкнуть губами к нему, а руке продолжить надрачивать член. Собственные руки подводят его, тянутся к чужому стоящему члену и начинают его ласкать, собирая на пальцах липкий предэкулят. — Хочу. Поцелуй выходит мокрым и грубым. Клыки задевают губы, царапая их. Металлический привкус появляется во рту, граф тут же его жадно слизывает. Сонхун тихо стонет в губы графа, лаская член, проходясь от головки до самого основания, и все еще не слышал от Ли не единого вздоха или стона. Совершенно не понимая как это может быть. Пак и сам не был тем, кто любил покричать. Но не издать ни единого вздоха, когда твой член сжимают и ласкают… Разве это возможно? — Сонхун, о чем ты думаешь? Надеюсь, о том как мой член входит в тебя и ни о чем больше. — В голосе слышится сталь и юноша вздрагивано от этого, тут же переключаясь обратно на мужчину, в чьих руках и власти сейчас находился. Сонхун мало что успевает понять и почему он лежит на столе, задницей к верху, полностью напоказ. Это не особо радует, а лишь унижает. Но ему уже было плевать. Хотелось лишь одного. Чтобы руки этого странного мужчины продолжали быть на его теле, члене. И чтобы холодные губы продолжали выцеловывать шею. Пальцы обмазанные чем-то липким и скользким. Судя по запаху это было какое-то дорогое цветочное масло и Сонхуну по-идиотски становится приятно, что Хисын позаботился о такой мелочи, как растяжка. Пальцы проникают глубже, растягивая ребристые податливые стенки. Вторая рука сжимает ягодицу до красноты. Язык скользит по лопаткам, зубы впиваются в тонкую кожу, натянутую на кости. Хисын улыбается сам себе на реакцию Сонхуна. Тот иногда дергался от движений пальцев в анусе и задыхался от срывающихся стонов. Когда Хисын наконец дотянулся до нужного места, Сонхун тихонько взвыл и попытался отстраниться от движений. Едва ли у него это получилось. — Ты достаточно растянут, как думаешь, Сонхун? — Было так странно, что в каждой реплике Хисына проскальзывало собственное имя. Ненавязчиво, но так хорошо. Сонхун тихонько стонет, чувствую как по щекам стекает что-то солёное, похожее на слезы удовольствия. Юноша не видит, как Хисын подставляет крупную головку к анусу, слегка толкаясь и проникая на дюйм. Сонхун кусает собственную руку, хныча от сильного растяжения, к которому готов не был. Хисын продвигается коротким толчком за другим столь же коротким толчком. Однако действия его резкие и вовсе не постепенные, Сонхун не успевает расслабиться, как одно поступающее движение сменяется другим. Он продолжает кусать свою руку до того, что следы зубов остаются на бледной тонкой коже, испещрённой венами. — Я все еще жду ответа, Господин Пак. — Губы касаются разгоряченного уха. Шепот больше похожий на шипение вызывает дрожь, Сонхун сжимает член Ли внутри, громко сглатывает и хрипло со срывом на сипение отвечает: — Какой смысл отвечать тебе на сей вопрос, если вы уже вошли? — Путаница в обращение была вероятно вызвана сумбуром в голове, которая желала лишь прикосновений к члену и поцелуев на спине, а не глупых вопросов и столь же глупых ответов. — Потому что я хочу этот ответ, Сонхун. — Губы Ли с уха скользят на шею, прямо на артериальную вену. И Сонхун совсем не чувствует опасности, довольно глупо. Одна рука остается на ягодице, ползет к яйцам, пока вторая прижимает к столу за шею, совершенно неаккуратно и не ласково. Но Паку нравится эта грубость хозяина особняка в горах. Нравится то, как холодные пальцы вырисовывают узоры на члене, и как ледяные губы прикасаются к самому незащищенному месту. — Я жду, Сонхун. — Д-да, рас-стянут. — Какое блядское унижение. Младший краснеет еще пуще, хотя куда еще сильнее? Желудок сводит, то ли от члене в кишечнике, то ли от стыда. Он пока не разобрался. — Ну, и хорошо. — Хисын отстраняется, но лишь для того, чтобы войти полностью одним четким движением. Сонхун громко протяжно стонет. Чужой член лишь на миг задевает комок нервов внутри и этого хватает, чтобы попытаться вырваться из железной хватки и уйти от накрывающего волнами удовольствия. — Не стоит так дергаться, Сонхун. — В голосе слышится скользкая улыбка. И юноше думается, что перед ним все-таки воплощение дьявола наяву, а не человек. И, может быть, он был не так далек от истины. Толчки становятся резче, быстрее, а стоны лишь громче и протяжнее, а вместе с тем слишком хриплыми. Казалось что Сонхун задыхается от долбящего его задницу члена. Пальцы ласкают стоячий член прерывистыми резкими движениями, от головки до яичек и обратно. Хисын целует лопатки, позвонки, вновь возвращается к шее. Младший руками цепляется за стол, подается назад, навстречу фрикциям, хрипло выдыхает. Хисын убирает руку с шеи, лишь для того, чтобы схватить младшего за подбородок и вцепиться ему в губы грубым кусачим поцелуем. Язык пробирается в рот, сплетается с другим. Ли лезет в глотку Сонхуна и отпускает его лишь тогда, когда парень задыхается и тут же повторяет свои действия. Кашель выходит сухим, Пак задыхается и сжимает член Хисына в себе слишком сильно. Шлепок по бедру дает это понять. Слезы текут по лицу младшего, остаются на губах и соленые капли старший тут же слизывает одним движением языка. Пот стекает по спине и волосам, Сонхун на грани оргазма. Грубые толчки продолжаются, член истекает семенем и он слишком близко. А Хисын, кажется, пока что останавливаться не собирается. У них ведь вся ночь впереди, так? Ли, чувствую, что Сонхун на грани оргазма оставляет истерзанные губы юноши в покое и возвращается к шее, сильно кусая, сильнее сдавливает чужой член в пальцах и делает еще несколько грубоватых толчков. Сонхун кончает со стоном. Наслаждение накрывает огромной волной. Младший теряет понимание мира тут же, уже не обращая никакого внимания на происходящее и на член в анусе. Однако удовольствие быстро сменяется резкой болью в шее. Сонхун дергается, но ничего не может сделать, когда Хисын присасывается к шее и прокусывает ее насквозь. Нечеловек присасывается к шее, Сонхун ничего не понимает. Боль вновь сменяется смесью удовольствия и колющего неприятного чувства от того, что кто-то явно пьет твою кровь. Впрочем, Сонхуну уже было плевать. В глазах мутнело, голова кружилась так сильно, что книжный шкаф, стоящий за столом, расплывался перед глазами, а цветные переплеты рукописей начинали плясать. Внутри ануса расплывается что-то странное и липкое, вовсе не холодное, но и не горячее, каким должно быть. Сперма стекает по ногам, когда вампир выходит и оставляет шею в покое. Сонхун лежит так еще какое-то время, пытаясь прийти в себя. — Кто ты, твою мать…? — Какая разница? Я только что подарил тебе лучшую ночь в твоей жизни. Пот липким слоем покрывает все тело, бедра в сперме, по шее течёт теплая кровь. Сонхуну предстояло о многом спросить чертового графа и попытаться отговорить отца отдавать свою юную дочь в эти руки дьявола…