1.
4 февраля 2024 г., 15:21
В музыке есть прекрасная вещь — когда она попадает в тебя, ты не чувствуешь боли. Боб Марли
Первое, что он слышит, когда погашен свет — шелест нотных страниц. Вокруг гудит в предвкушении толпа, но это приятный, привычный шум, идущий в контраст с резким, тихим шепотом бумаги из глубокой темноты сцены. А стоит к этим звукам присоединиться еще одному, как первые два замолкают, оставляя после себя только легкий, спокойный, будто бы даже неуверенный голос фортепиано. Оно плачет, думает Мо Жань. Такая пафосная, банальная мысль, но он никогда не отличался сообразительностью и не умел рассуждать с красноречием. В его жизни все в принципе было до смешного примитивно: радость — это радость, ненависть — это ненависть, боль — это боль, а на большее уже не хватает сил. Оказывается, уравнение по имени Мо Жань состояло из такого малого количества переменных. Но то, что он чувствует при звуках незнакомого произведения, он различить способен — боль. Чужая боль. Зал затихает, и само время словно задерживает дыхание, завороженно поддаваясь чарам чужого таланта. Человек на сцене сияет в софитах, заставляет инструмент подчиниться своим выверенным легким движениям рук, извлекая из клавиш тихий плач. Его руки порхают над клавиатурой с ловкостью бабочки, тонкие бледные запястья выглядывают из-под манжет черного пиджака классического кроя, а Мо Жань чувствует, как спирает дыхание. Эти руки можно было бы назвать идеальными, настоящей гордостью пианиста, но в них определенно есть неисправимый изъян, портящий приятную взору картину. Уродливый кривой шрам. Правая рука, первая фаланга указательного, среднего и безымянного пальца. Безобразная рваная полоска почти на всю тыльную сторону ладони, несущая след старой боли. Мо Жань смотрит и не может отвести взгляд. Это он был тем, кто оставил этот шрам, навечно испортив фарфоровую белизну кожи. Это он обезобразил руки — руки, которые нельзя ранить. Мо Жань просыпается, задыхаясь. *** Когда Мо Жаню было шестнадцать, и он еще учился в общеобразовательной школе (в довольно приличном районе Пекина, в пятнадцати минутах быстрой ходьбы от приюта) он впервые задумался, что, может, ему было суждено родиться ублюдком. Это не была печальная мысль, полная рефлексии и жалости к себе — нет, это была мысль, полная безудержной, слепой ярости, такой, которую могут испытывать только с головой потерянные и никому не нужные дети. Это чувство — ненависть — было тем, что гоняло кровь по его жилам, что заставляло вставать по утрам и тащиться в приютскую столовую, чтобы позавтракать и продолжить делать эти обязательные для каждого ребенка идиотские и бессмысленные дела вроде выполнения домашних заданий, уборки и общения с одноклассниками. Ненависть сделала из него того, кем он являлся — озлобленного на весь мир хулигана без роду и племени, не способного на большее, чем на низший балл в тесте и очередную неделю отработок. Ненависть, вне всяких сомнений, также была причиной, по которой он сейчас плелся по коридору задолго после отбоя и потирал ушибленную руку. Приютские стены были выкрашены в уродливый светло-зеленый цвет, не вызывающий ничего, кроме смутного чувства дискомфорта и тревоги, но Мо Жань, проживший в этом месте больше десяти лет, давно привык и к облупленной краске, и к трещинам на потолке, и скрипящим обшарпанным половицам. Привык к плесени в ванной, паукам на стенах и полному отсутствию личного пространства. В своей жизни он видел места и похуже, да и, вероятнее всего, увидит их вновь, когда его вышвырнут из приюта после достижения совершеннолетия. Мо Жань грязно выругался себе под нос, бросая взгляд на свои ладони. Надзирательница — так они называли директрису приюта (настоящее ее имя, кажется, было Му Яньли, но Мо Жаню было плевать, и он никогда не старался сохранить эту информацию в памяти) — сегодня была в особо бойком настроении, и наградила Мо Жаня тридцатью ударами плетью по рукам вместо привычных двадцати. Ладонь опухла, словно ее покусал десяток пчел, кое-где кожа лопнула, запачкав рукава алыми струйками крови. Плевать. Небольшая цена за выкуренный в школьном туалете косяк — по крайней мере, последующий урок истории прошел веселее обычного. К сожалению, его приподнятое настроение заметил и учитель, что повлекло за собой немедленный донос директору школы и (конечно, куда без этого) Надзирательнице. Бинго. Окончательный джек-пот Мо Жань словил, когда получил отработки на все следующие две недели, что значило, что ему придется ежедневно задерживаться в школе на дополнительные два часа. Он приоткрыл дверь, проскальзывая внутрь и стараясь не издавать ни звука. В спальне было темно — они всегда закрывали шторы на ночь — и ориентироваться приходилось на ощупь. Мо Жань вслепую нашарил ручку двери, отрывая себя от последнего источника света, и побрел куда-то, где, согласно внутреннему компасу, находилась его койка. Рука дотянулась до прикроватной тумбочки, но стоило сделать еще шаг, как его мизинец с силой врезался в железную ножку кровати. — Черт! — прошипел он, тут же прикрывая рот рукой. Конечно, ему было плевать, разбудит ли он своих соседей, вот только… — А-Жань? — раздался сонный голос с верхней койки, той самой, что находилась прямо над его собственной. Дерьмо. Вот только Ши Мэй тоже был одним из его соседей. — Да, Ши Мэй, это я. Спи. Но Ши Мэй уже поднял голову. — Сильно досталось? — он тоже шептал. Помимо них в комнате жило еще двое парней, один из которых, очевидно, уже спал как убитый — по крайней мере, его храп был слышен еще из коридора. — Она была в ударе. — Мо Жань расплылся в улыбке, пусть в темноте Ши Мэй и не мог ее увидеть. Правда была вот в чем: он был готов стерпеть еще десятки ударов, еще сотни, если это будет значить, что Ши Мэй продолжит о нем беспокоиться — таким уж человеком был Мо Вэйюй. — А-Жань, тебе не следует больше курить в школе. — сказал Ши Мэй укоризненно, но все же добавил. — Спи. Завтра я обработаю тебе раны. Разве мог Мо Жань мечтать о большем? Легкая улыбка не сходила с его лица, пока он быстро стягивал с себя потрепанную одежду и, не умываясь, укладывался в кровать. Какое ему дело до этой стервы-Надзирательницы и мудака-директора? Главное, что Ши Мэй рядом и все также готов позаботиться о нем. Так было с самого детства, сколько Мо Жань себя помнил. Первые месяцы в приюте были самыми сложными: он, уличный мальчишка, вдруг попал в место, где от него требовали четкого распорядка дня и соблюдения всех правил. Он рыдал и закатывал ежедневные истерики, что заканчивались поркой и синяками. А потом появился Ши Мэй. Точнее, он всегда там был, еще задолго до появления Мо Жаня, но однажды, в день, когда Мо Жаня наказали особенно сильно, он просто подошел и предложил ему сыграть в бой на игрушечных мечах (как у заклинателей из сказок). Никто и никогда не утешал Мо Жаня. Может, мама, но о ней он помнил очень мало. А этот маленький, тощий мальчишка вдруг подошел и предложил ему эту свою детскую заботу — и Мо Жань был готов в благодарность подарить ему всего себя. Конечно, вскоре он понял, что не был исключением, и Ши Мэй со всеми ведет себя ласково и приветливо, но этого было достаточно, чтобы теплое чувство уже зародилось в его сердце — и вот уже на протяжении десяти лет Ши Мэй был единственным дорогим для Мо Вэйюя человеком, лунным светом, которому он отдал всю ту скудную любовь, на которую был способен. Лежа в своей постели и игнорируя пульсацию в избитых руках, Мо Жань с легкой улыбкой продолжал сверлить взглядом кровать над собой, где в это время спал тот самый человек. Он не строил иллюзий на свой счет — он всегда был грязной псиной, рычащей и лающей на всех без разбору, способной только на курение травки в школьном туалете и на уличные драки. Но Ши Мэй… Ши Мэй был другим. Он всегда был другим. Именно поэтому, несмотря на всю свою испорченность и распущенность, Мо Жань позволял себе не больше, чем простое любование его чистотой и непорочностью с уважительного расстояния. С Ши Мэем просто нельзя по-другому, это меньшее, что он заслуживает, даже имя его, и то звучало как колыбельная. Утро следующего дня началось с привычного шума. Вовсю звенела трель будильника («будильником», по сути, был звонок, повешенный на стене коридора и выключить который могла одна лишь Надзирательница). В их комнате горел свет, а значит, Надзирательница уже заходила для утреннего «пересчета голов». Пусть девчонки и жили в другом крыле здания, их визги Мо Жань, казалось, мог слышать даже из своей постели. Он застонал и попытался натянуть одеяло на голову, и это простое действие вмиг заставило его проснуться — за ночь рука опухла в два раза и горела огнем, а от любого движения взрывалась острой болью. Он зашипел, запоздалое унижение оттого, что его отшлепали, как ребенка, заставило осыпать Надзирательницу мысленными проклятиями. Пошла ты нахрен со своей плетью, мерзкая подстилка. — Что ты там стонешь, как баба? — раздался голос Цзюэ, семнадцатилетнего громилы с прыщавым лицом и мерзкой ухмылкой. Мо Жань был слишком раздражен, чтобы терпеть тупые шутки. — Заткнись, ублюдок. С утра уже нарываешься? Цзюэ не входил в компанию Мо Жаня, да и вообще, по слухам, промышлял продажей травки, на чем неплохо подзаработал — настолько неплохо, что планировал после совершеннолетия снимать собственное жилье. У них с Мо Жанем постоянно случались стычки, еще с того момента, когда Цзюэ запалил его с травкой перед Надзирательницей в седьмом классе. Мо Жань давно хотел отомстить ему за тот случай — и за вечный высокомерный вид к тому же. — Твоих подхалимов тут нет, сукин сын, так что следи за языком. — загоготал тот в ответ. Мо Жань медленно, но верно начинал закипать, но понимал, что набить морду этому козлу в своем нынешнем состоянии не может. Значит, надо проучить ублюдка позже. Цзюэ усмехнулся, подхватил сумку и вышел в коридор. В дверях он столкнулся с Ши Мэем (тот был уже собран, умыт и как всегда прекрасен), и Мо Жань почувствовал, как ненависть уступает место внезапному спокойствию — целительный эффект, что на него оказывал один вид возлюбленного. — Как твои раны, А-Жань? — в руках Ши Мэй держал небольшой слой бинта и антисептик. — Мм. — Мо Жань ненавидел нытье, но перед возлюбленным всегда хотел добиться этой глупой жалости, словно маленький ребенок. Ши Мэй с улыбкой покачал головой, присаживаясь на край кровати и начиная методично обрабатывать кровоподтеки. — Жаль, не было возможности вчера приложить лед. — вздохнул он, аккуратно завязывая края бинта. — Отек бы спал… Сейчас в холоде уже нет смысла. — Из тебя получится отличный врач, Ши Мэй. — подбодрил его Мо Жань, довольный оказанным вниманием. Ши Мэй был на год старше и учился в предвыпускном, одиннадцатом классе, так что уже начинал задумываться об экзаменах в следующем году. Столичный университет медицинских наук, как-то поделился он со смущенной улыбкой. Все понимали, что пройти конкурс в такое место почти невозможно, но Мо Жань искренне верил в его способности — в конце концов, Ши Мэй всегда был самый толковый из них всех и меньше остальных походил на хулигана. Если кто из приютских и может выбраться из этого болота и зажить полной жизнью, так это он. Что же до самого Мо Вэйюя? У таких, как он, попросту нет будущего. Такие просто спивались, накачивали себя наркотой для смертельного передоза или получали фатальный удар по голове в грязной подворотне, не дожив и до двадцати пяти: Мо Жань давно смирился с этой дрянной статистикой о жизнях сиротских детей. — Не болтай попусту. — мягко пожурил его Ши Мэй. — Одевайся, через десять минут завтрак. Не поторопишься, начнешь опаздывать в школу. Ты же не хочешь получить еще отработок? Вот уж действительно, соль на рану. — Куда же еще больше. Мне и так сегодня на них оставаться. Мо Жань тяжело вздохнул — скорее для вида — и, вскочив, принялся натягивать на себя одежду. Бинты сделали руки ужасно неловкими, и он никак не мог подцепить ремень джинсов, из-за чего раздражался лишь сильнее. Его одежда, как и одежда всех приютских, была старой и дешевой, а так как она еще и принадлежала исключительно Мо Жаню, то была вдобавок грязной и потрепанной, потому что ее хозяин придерживался кредо «настоящему мужчине не обязательно следить за своим внешним видом». Черный свитер, капюшон и старые потертые джинсы — вот и весь гардероб. У рюкзака оторвалась лямка, так что Мо Вэйюй просто накинул его на одно плечо, даже не заботясь прихватить нужные на сегодня учебники. Столовая — скромное помещение с низкими потолками и десятком длинных столов с жесткими деревянными скамьями — была наполнена голосами и стуком алюминиевых палочек, а еще тошнотворным запахом различных несочетаемых между собой блюд. Словом, рай для тараканов. Всего их было детей тридцать, но гул стоял как от целой сотни (только если рядом не было Надзирательницы, которая одним своим взглядом могла создать могильную тишину). Ши Мэй сидел за столом с девочками, малышня хохотала у окна, перекидываясь хлебными крошками: была бы здесь Надзирательница, они бы уже получили за это по рукам. Мо Жань прошел через всю комнату к дальней стене: несмотря на то, что каждый стол был рассчитан на десять человек, за этим сидело только пятеро — компания таких же бродяг и бандитов, как и он сам. У Си Чао под глазом красовался синий фингал, отчетливый запах от Цзы Яна говорил о том, что тот уже успел накуриться, у Мин Юя была выбита пара верхних зубов, глаза опасно сужены, а братья Пин просто смотрели на всех окружающих волком. Они подняли головы и кивнули, заметив его приближение. Мо Жань стал негласным лидером их банды, когда в прошлом году победил в уличной драке бывшего «главаря»: тот не был из приюта и имел более обширные связи с внешним миром, однако против кулаков Мо Вэйюя эти связи оказались бесполезны. Впрочем, перелом двух ног наверняка немного прояснил ему реалии жизни. Как бы там ни было, с тех пор Мо Жань завоевал авторитет среди своих, а их бывший лидер, по слухам, вконец сторчался. — Цзюэ. — коротко объявил он, плюхаясь на жесткую скамью и накладывая в пиалу побольше пресного риса. Мясо в приюте было редкостью, и, уж конечно, никогда не на завтраке. — Кажется, кто-то стал слишком задирать нос из-за своего незаконно заработанного бабла. Давно пора помочь ему спуститься с накуренных небес на землю. Парни переглянулись, мгновенно понимая намек. По счастливому случаю, их приют смог выбить места в довольно престижной школе. Она совсем не напоминала развалюху, тут Мо Жань мог отдать ей должное: четырехэтажное здание с большим спортивным полем и тренажерами, новым ремонтом, интерактивными досками и всякой подобной дребеденью. Возможно, дело было в том, что школа располагалась в довольно неплохом районе: по крайней мере, здесь стояли модные новостройки, а в паре миль и вовсе находился частный сектор для особо богатых. Однако Мо Жань понимал всю лживость подобной красивой обертки. Кто, как не он, знал, во что превращается их район после полуночи, стоит отойти чуть дальше от центра. В любом случае, приятный район был также и причиной того, почему Мо Жань и его компания так сильно выделялись на фоне обычных, приличных ребят из благополучных семей. Конечно, учителя не могли догадываться о наркотиках и уличных избиениях, но они явно понимали, что приютский сброд не отличается стойкими нравственными ценностями, что влекло за собой определенную (не сказать, что неоправданную) предвзятость со стороны учителей. В школе к Мо Жаню и его банде относились по-разному. Большинство учеников — со страхом и даже уважением, наслышавшись об их «подвигах» или насмотревшись на них лично. Мо Жань старался не давать своим ребятам устраивать беспорядки у всех на виду: в конце концов, слишком многое стояло на кону, а развлечься они могут и на улице. Однако слухи все равно распространялись со скоростью света. Бывали и те, кто выказывал явное пренебрежение, но таких числилось значительно меньше — взять хотя бы директорского сынка, Сюэ Мэна. По виду павлин, но стоит надавить чуть сильнее, так поджилки от страха трястись начинают. Смех, да и только. Мо Жань кинул рюкзак на пол и уселся на стул, закидывая ноги на парту. С Ши Мэем они попрощались у входа в школу (тот спешил в другой корпус на занятия углубленной биологии), и юноша пообещал припрятать для Мо Жаня остатки ужина, так как после пары часов дополнительной отработки сегодня вечером тот, вероятно, на него опоздает. Цзы Ян, один из его дружков, как раз сделал затяжку вейпа («девчачьего» клубничного вкуса), когда в класс зашел учитель Сяо, среднего возраста мужчина с блестящей лысиной. — Мо Вэйюй, ноги со стола. Студент Цзы, посмеете вдохнуть эту ерунду еще хоть раз в стенах этого здания, я напишу на вас докладную. — деловито объявил он, доставая из портфеля стопку листов, подозрительно напоминающих их прошлый тест по физике. Мо Жань едва ли бросил взгляд на переданную ему перечеркнутую работу с неутешительным результатом «15/100». Плевать. Он не какой–то прилизанный ботаник, чтобы писать эти идиотские тесты на высокий балл. Скомкав бумагу и отбросив в сторону, он почувствовал на себе чужой взгляд и неосознанно принял еще более вызывающий вид. Лаоши смотрел на него, прищурившись. — Надеюсь, вы не забыли про отработку, студент Мо. — сказал он, презрительно кривя губы. — Хотелось бы верить, что дополнительные часы в школе послужат вам на пользу. Сегодня вы как раз можете начать с разбора темы заваленного вами теста. Заодно потренируйте правописание — половину написанных вами иероглифов невозможно разобрать. Мо Жань с трудом подавил гнев. Твою мать, кретин, почему бы тебе самому не попробовать написать эти закорючки с перебинтованными руками?! — Сделаю все возможное, лаоши. — протянул он с недобрым огоньком в глазах. Несколько секунд они с учителем сверлили друг друга взглядами, пока тот наконец не отвел его, обращаясь к другому ученику. Как хорошо было бы и с этим ублюдком разделаться, пришла Мо Жаню в голову сладкая мысль, и он позволил себе посмаковать ее минуту. Затащить в какую-нибудь подворотню и выбить всю дурь, чтобы не позволял себе этого высокомерного снисходительного взгляда. Может, заняться им после Цзюэ или еще какого тупого мудака. Было бы хорошо разделаться вообще со всеми. Как бы там ни было, планы мести Мо Вэйюю пришлось отложить на светлое будущее, и ровно в пять часов вечера он уже тащился по пустому коридору на второй этаж. День выдался на удивление скучный: Сюэ Мэн подозрительно молчалив, учителя поразительно не придирчивы, даже тот хилый семиклассник, которого они заставляли покупать себе обед, сегодня отсутствовал — скука, да и только. Обычно к этому времени в школе уже никого не оставалось, поэтому Мо Жань был искренне удивлен, когда зашел во всегда пустующий кабинет для отработок и обнаружил, что там уже включен свет. Как правило, он приходил сюда, отсиживал в одиночестве положенные два часа, занимаясь всякой ерундой, а потом уходил, отметившись у охранника о завершении своей так называемой «отработки». Но сейчас за одной из первых парт сидел определенно незнакомый ему парень.
