Кассиопея на ладони

      Конец января, а с ним и канун Нового года, подкрался незаметно.       В этом году китайский праздник выпадал на десятое февраля, но каникулы начинались уже за неделю, поэтому датой концерта директор Сюэ назначил двадцать пятое января.       На каждом шагу по школьным коридорам носились туда-сюда взволнованные участники, отвоевывая для себя время репетиций и свободные кабинеты — теперь по понедельникам, средам и пятницам на третьем этаже около класса физики можно было неизменно услышать репетицию духового оркестра. Мо Жань был только рад: наблюдать за красным от гнева лица Сяо-лаоши, пытающегося перекричать всю эту какофонию, было особым удовольствием.       Обаятельно улыбающийся Мэй Ханьсюэ-младший повсюду таскался за Сюэ Мэном, повязав вокруг шеи яркую желтую мишуру на манер шарфа, и бренчал на своей изящной пипе, чем вызывал у того нервное подергивание глаза.       — Отвали от меня! — не выдержав, воскликнул он, когда Мэй Ханьсюэ плюхнулся на соседнее место в столовой и издал победное «трунь». — Иди репетируй в актовый зал и перестань маячить перед глазами!       — Я бы с радостью. — с притворной жалостью вздохнул тот, и снова издал «трунь», на этот раз гораздо более заунывное. — Но девочки уже заняли сцену для своих танцев. Передо мной стоял сложный выбор: остаться и посмотреть на их взметающиеся юбки или найти тебя, и я, скрипя сердцем, выбрал второе. Думал, ты будешь польщен! Ради тебя я пошел на такие жертвы!       На лице Сюэ Мэна отразился глубочайший ужас:       — Д-да пошел ты!..       Как бы там ни было, один Чу Ваньнин, похоже, оставался абсолютно спокоен относительно своего выступления. Создавалось впечатление, что он был настолько уверен в своих силах, что не утруждался такой ерундой, как бессмысленные волнения.       И все бы ничего, но он в принципе становился все страннее и страннее.       Мог задуматься, пялясь в одну точку на протяжении нескольких минут, выглядел подавленным и закрытым, с каждым днем словно отстраняясь еще сильнее. На его бледное, как снег лицо было страшно смотреть. А еще он молчал — вплоть до того, что единственными звуками, что Мо Жань мог от него услышать, были тихие стоны в постели.       Мо Жань не придавал его переменам большого значения — только язвительно шутил над периодическими «зависаниями» и неразговорчивостью, говоря, что это совсем не добавляет ему привлекательности.       Для Мо Вэйюя же все в кои-то веки стало складываться хорошо, даже очень: Ши Мэй теперь уделял ему намного больше внимания, чем раньше, и часто звал пройтись до школы вместе. Сам же Мо Жань продолжал свою тайную связь с Чу Ваньнином, удовлетворяя неугомонное желание, не имеющее ничего общего с невинным общением с Ши Мэем. Только бывшая банда слегка напрягала, да и то не настолько, чтобы предпринимать какие-либо действия.       Словом, все было просто чудесно.       Только отчего-то с каждым днем Мо Жань все отчетливее ощущал, что что-то упускает. Будто нечто ускользало прочь неконтролируемым процессом — нечто важное, на что он не обратил должного внимания.       Однако этот блудный пес всегда был лишен способности к рефлексии и всестороннему анализу ситуации, поэтому в неоднозначных ситуациях просто предпочитал отбросить волнующие мысли прочь, погрузившись в наслаждение моментом.       В один из особо холодных дней зимы, за неделю до концерта, они молча шли по скрипучему снегу к Чу Ваньнину домой. Его родители, по всей видимости, действительно часто бывали в командировках, что слегка удивляло Мо Жаня. Раз или два в неделю по ночам дом пустовал, и, может, это и могло показаться странным, но им двоим это только играло на руку, так что жаловаться, в общем, было не на что.       Теперь Мо Жань стал там частым гостем: один-два в неделю он приходил, чтобы заняться с Чу Ваньнином сексом (сам процесс обычно не длился долго, зато продолжался в несколько заходов), и почти сразу уходил, не оставаясь на ночь. Чу Ваньнин больше не играл ему и не ставил своих пластинок, а Мо Жань не уговаривал, избегая тех странных непонятных чувств, что ощутил в предыдущий раз, слушая его музыку.       Он вытащил завалявшуюся в кармане сигарету и старую потертую зажигалку, колесико на которой надо было толкнуть не меньше пяти раз, чтобы наконец появился огонь, и прикурил, выпуская дым в холодный воздух. Пар, кружась, растворялся в темноте вечера.       — Я думал, ты бросил. — произнес Чу Ваньнин.       Мо Жань удивленно повернул голову, не ожидав, что тот вдруг заговорит. И, конечно, его первой фразой относительно Мо Жаня за такое долгое время оказалась классическая придирка — это было даже забавно.       — Мне нечего бросать. — фыркнул он небрежно, продолжая смотреть на человека рядом. Тот глядел на дорогу. — Я ни от чего не зависим. У меня суперспособность, гэгэ — талант не привыкать к табаку.       А еще я курю, только когда мне скучно. Как, например, рядом с тобой.       — Пф. — покачав головой, Мо Жань отвернулся, делая новую затяжку.       Дома он предложил вымыться после тяжелого учебного дня и обманом затащил Чу Ваньнина в ванную, стягивая с его сопротивляющегося тела одежду и шепча:       — Ну же, гэгэ, почему каждый раз ты ведешь себя, как недотрога? Тебе так хочется, чтобы я опустился до уговоров? Ну давай же, а, или мне надо начать умолять?..       Лежа в горячей воде и ощущая на своей груди вес хрупкой белой спины, он чувствовал невероятное возбуждение. Обычно бледные уши Чу Ваньнина вспыхнули, когда он стал целовать их и шептать всякие непристойности, стройное тело задрожало, стоило нащупать под водой мягкую плоть и начать двигать рукой, заставляя ее наливаться кровью.       — Разыгрываешь святошу, но я вижу тебя насквозь. — хрипло пробормотал он, резким движением вызывая очередной тихий стон. Он замедлился, почти игриво потирая мягкую кожу большим и средним пальцами и грубо впиваясь в основание шеи зубами. — Тебе нравится, когда я имею тебя.       Чу Ваньнин в его руках качал головой из стороны в сторону, жмурился, продолжая пытаться вывернуться и оттолкнуть его руки, но спустя несколько мгновений вдруг замер, чуть подаваясь назад, весь как-то сжался и вздрогнул особенно сильно, выплескивая мутную белую жидкость прямо в ладонь Мо Жаня. Один вид его такого, распаленного и растерянного, пробуждал в Мо Жане нечто нечеловеческое, совсем первобытное. Он опять набросился на его шею и плечи с грубыми поцелуями, чувствуя, как собственная горячая плоть прижимается к чужой пояснице.       — А как на счет меня, а? Не хочешь мне помочь?       Он резко поставил еще не пришедшего в себя Чу Ваньнина на колени, заставляя опереться на бортик ванной, пристроился между его разведенных ног, прижимаясь ближе.       — Не бойся, я не войду прямо сейчас.       — Пошел ты.       Хрипло рассмеявшись, он свел стройные бедра вместе и стал толкаться между его ног, каждым движением заставляя воду в ванной слегка выливаться на пол. Трение горячей плоти о нежную кожу распаляло только сильнее, Мо Жань схватился за тонкую талию ладонями, притягивая к себе ближе, ласкал податливое тело, вызывая почти что неосознанные всхлипы. Их тяжелое дыхание переплеталось воедино, пар горячей воды оседал на зеркале капельками воды.       Позже, когда все закончилось, он лежал, довольный и расслабленный, в пучине сбившихся белых одеял и раздумывал, не закурить ли прямо в доме — однако после такого его, без сомнений, вмиг выпрут вон, так что с этой идеей Мо Вэйюй решил повременить.       Чу Ваньнин, как и всегда после их близости, упрямо поднялся на подкашивающиеся ноги и начал натягивать на себя одежду, словно пытался как можно скорее скрыть нагое тело за хлопковой броней. Мо Жань догадывался, что ему было больно — не сразу, но он все же заметил, как болезненно тот морщился каждый раз, когда садился на твердую поверхность.       Может, из-за этой мысли, а может, из-за чего-то другого, но ему вдруг захотелось побыть с Чу Ваньнином еще немного, прежде чем тот выставит его вон. К тому же, он вдруг вспомнил фото, что сделал на следующее утро после их первого раза: Чу Ваньнин, расслабленный и изнуренный, спит на диване, свернувшись калачиком. Мо Жань, сам не зная почему, любил рассматривать эту фотографию. Может, потому, что по одному виду Чу Ваньнина было понятно, чем именно он так изнурен, а может, дело было просто в его сонном, мягком лице, лишенном привычных забот.       Приподнявшись, он проворно ухватил того за тонкое запястье, опрокидывая на постель рядом с собой.       — Мо Жань! — зашипел тот, едва не приложившись головой о бортик кровати.       — Куда ты так быстро собрался? — усмехнулся он, подкладывая под чужую голову подушку и пододвигаясь ближе. — Уже сбежать хочешь?       — Отвали. — процедил Чу Ваньнин сквозь зубы, снова дергаясь и тут же болезненно шипя. Его изведенное тело еще не пришло в себя, доставляя ощутимый дискомфорт ниже поясницы.       Мо Жань тихо рассмеялся:       — Такой строгий.       Чу Ваньнин перестал сопротивляться, растянувшись на одеяле. Он безвольно опустил руки вдоль тела и пустым взглядом уставился в потолок, не шевелясь и не говоря ни слова. Глаза феникса чуть раскраснелись, контрастируя с белой кожей лица. Пару минут Мо Жань просто любовался им, а потом подкатился чуть ближе, заставив Чу Ваньнина ощутимо напрячься.       Такой красивый. Как такой сложный человек может быть настолько красивым?       Мо Жань приподнял руку, и, ведомый непонятным внутренним порывом, аккуратно взлохматил чужие темные волосы.       — Ты красивый. — повторил он, на этот раз вслух. — Очень даже красивый.       Чу Ваньнин напрягся еще сильнее, выражение окончательно превратилось в застывшую маску.       — Не говори чушь. — прошептал он почти со злостью, сжав челюсть и отвернув лицо. — У тебя проблемы с юмором, если находишь подобные шутки смешными.       — Слишком красивый для такого зануды. — хмыкнул Мо Жань.       Чу Ваньнин продолжал упрямо смотреть в сторону, и тогда он опустил ладонь на его грудь, чувствуя под тканью еще не остывшее после страсти тело. Это не было касание, полное похотливого желания или еще каких грязных мыслей. Мо Жаню просто вдруг будто бы захотелось убедиться в его живости.       Он мягко провел рукой вниз, к впалому животу, выводя неясные узоры по хлопковой белой рубашке, затем снова вверх, рассеянными движениями касаясь бледной кожи шеи и подбородка, поигрался с тканью ворота, скользя пальцем вверх-вниз, прошелся по выступающему ряду ребер. Это тело было подобно тонкой ивовой ветви: если задумаешься, насколько оно хрупкое, начнешь переживать, как бы не сломать. Мо Вэйюй предпочитал не задумываться.       Наконец, ему это надоело, и он отодвинулся, потягиваясь.       — Может, прежде чем ты меня выпроводишь в морозную ночь, мы могли бы поесть каких-ниб…       Внезапно Чу Ваньнин резко сел, заставив Мо Жаня прерваться на полуслове. С его и без того бледного лица окончательно схлынули все краски.       — Чу Ваньнин?..       Тот вскочил с разворошенной кровати, позабыв о боли ниже пояса, и выглянул в единственное небольшое окно рядом с рабочим столом. На его лице вдруг отчетливо промелькнуло выражение чистейшего ужаса, заставившее Мо Жаня почувствовать неладное.       — Одевайся! — приказал он взволнованно, и Мо Вэйюй в кои-то веки послушался без лишних вопросов, натягивая джинсы и майку со скоростью пожарного.       — Быстрее! Иди за мной. — Чу Ваньнин выскочил за дверь, плотно затворив за собой, и Мо Жань помчался за ним, на ходу застегивая ремень.       — Гэгэ… Что случилось? — прохрипел Мо Жань, когда Чу Ваньнин бросил ему куртку и ботинки. С улицы донесся звук колес подъезжающей машины.       — Вернулся раньше обычного. — коротко ответил он.       «Вернулся»? Он про своего отца?       Чу Ваньнин не дал ему времени на размышления:       — Выйдешь через заднюю дверь. Когда услышишь, что дверь гаража хлопнет, обойди дом и выходи через ворота, как обычно. — быстро сказал он, и пусть его лицо на первый взгляд оставалось сосредоточенным, быстрое дыхание и расширенные зрачки выдавали тревогу.       Неужели так боится своего отца?       Мо Жань натянул ботинки, не тратя время на завязывание шнурков, и на миг вскинул взгляд на парня перед собой. За входной дверью все затихло — видимо, машина уже заехала в гараж.       — Иди!       Коротко чмокнув Чу Ваньнина на прощание, Мо Жань выскочил за заднюю дверь прямо на холодный вечерний воздух, и беззвучно рассмеялся, как сумасшедший, из-за абсурдности всей ситуации. Он сбегает из чужого дома через задний двор, словно неудачливый герой-любовник — это стоит внести в список его жизненных подвигов.       Он быстро обогнул дом, стараясь не хрустеть снегом под ботинками, и осторожно выглянул за угол. В темноте неосвещенной веранды удалось разглядеть только фигуру взрослого человека, вошедшего в дом — наверняка, отца Чу Ваньнина. Со спины создавалось впечатление довольно взрослого, возможно даже пожилого мужчины, судя по тяжелой поступи и сгорбленной осанке. На мгновение ему подумалось, что это довольно странно. Может, не отец, а дед? Это казалось более логичным, но возможности проверить ни ту, ни другую теорию у него все равно не было.       Услышав хлопок входной двери, Мо Жань выждал еще пять минут, и, убедившись, что человек скрылся внутри окончательно, быстро пересек двор и вылетел за ворота. Только оказавшись на широкой освещенной улице он наконец смог вздохнуть спокойно. Смешок облегчения растворился в темноте снежной ночи.       ***       А потом наступил день концерта.       С самого утра вся школа стояла на ушах. На уроках ученики почти не слушали преподавателей, увлеченно обсуждая предстоящий праздник, да и сами учителя снисходительно позволяли весь этой радостный шум, прекрасно понимая волнение детей. Многие нацепили на голову праздничные маски, кто-то сжимал в руках красные вертушки или веера с иероглифами поздравлений, девочки из танцевальной группы гордо расхаживали в элегантных ярких ципао с цветочным орнаментом. В столовой бесплатно раздавали палочки с танхулу (которое кончилось преступно быстро) и сладкие рисовые шарики из клейкой муки.       К тому моменту, как прозвенел звонок с последнего, пятого урока (был сокращенный день) все уже пребывали в радостном предвкушении праздника.       Чу Ваньнина Мо Жань не искал, потому что знал, что тот на генеральной репетиции в актовом зале. Ши Мэя тоже отыскать не удалось, так что для Мо Вэйюя, на контрасте со всеми остальными, этот день был донельзя скучным.       Зато сегодня он снова услышит, как играет Чу Ваньнин. Мо Жань бы ни за что не признался даже самому себе, как хочет вновь услышать сплетенные чужими пальцами в единую мелодию ноты. Это было слишком глупо.       Вместо этого, он предпочел как следует посмаковать мысль о том, что после окончания концерта он наконец проведет достаточно времени с Ши Мэем. В той дорогой европейской кофейне, где они абсолютно случайно пересеклись пару недель назад, тот пригласил его посмотреть концерт, а потом пойти прогуляться, и Мо Вэйюй не мог не ощущать по поводу этого сладостное предвкушение. Точнее, поначалу он чувствовал себя слегка растерянно — найдут ли они с Ши Мэем общие темы для разговора на целый вечер? — но быстро убедил себя перестать волноваться о пустяках и радоваться подвернувшейся возможности.       Может, сегодня он наконец сможет признаться тому в своей любви. Это ли не знак судьбы?       Не понятно почему, но эта мысль заставила Мо Жаня слегка поежиться.       В одном из коридоров он вдруг наткнулся на Сюэ Мэна и братьев Мэй. В любой другой ситуации Мо Жань бы просто прошел мимо, не тратя на этого павлина лишнего времени, но сегодня он остановился, слегка снисходительно бросая на того взгляд:       — Что это с тобой, а, Мэнмэн? Неужели ноги совсем держать перестали, и ты свалился в сугроб?       Тот бросил на него взгляд исподлобья и поморщился:       — Отвали, псина.       Под его правым глазом красовался яркий малиновый фингал, на лбу налилась внушительных размеров шишка, а под нижней губой красовался свежий шов. Кто, как ни Мо Жань (человек с многолетним опытом избиения людей) мог догадаться о причине появления этих ссадин.       Так что его нельзя было винить за подобный интерес. Никогда еще не случалось такого, чтобы Сюэ Мэн, этот высокомерный ребенок, родившийся с золотой ложкой во рту, попадал в передряги.       — Он уже несколько дней такой разукрашенный ходит. — подал голос младший Мэй Ханьсюэ, показательно вздыхая. Видимо, он был не лишен эмпатии и сочувствия: по крайней мере, больше не доставал Сюэ Мэна труньканьем на своей пипе, а позволил ей спокойно висеть за спиной.       — Не говорит, что произошло. — мрачно добавил Мэй Ханьсюэ-старший. В отличие от младшего брата, его лицо было гораздо спокойней и серьезней, а сам он зачастую молчал или вообще пропадал где-то в одиночестве.       Сюэ Мэн только хмуро поджал губы.       — Заткнитесь, придурки. Я уже говорил, что ничего не скажу. Мне не пять лет, чтобы я ябедничал, словно какой-то слабак.       — Конечно, не слабак. — фыркнул младший Мэй. — Только, очевидно, получил пару раз по лицу, а так, бесспорно, силач.       — Ах ты сукин сын!       Очевидно, кулак в глаз не исцелил Мэнмэна от болезненной гордости.       Мо Жань фыркнул и пошел дальше, оставляя препирающегося с близнецами Сюэ Мэна позади. Какая ему разница, кому этот дурачина перешел дорогу: с его характером не удивительно, что нашелся доброволец, захотевший его как следует отмутозить.       Поток учеников неторопливо следовал в актовый зал, занимать места. Мо Жань засунул руки в карманы и позволил толпе нести себя с собой. Только вот где найти Ши Мэя? Тот, как назло, на звонки не отвечал, так что Мо Жань решил просто подождать его у входа в зал.       На первом этаже царил полный гам и беспорядок. Мимо проскочил младшеклассник-скрипач, расталкивая всех на своем пути, и пара девчонок-танцовщиц с лентами в руках взволнованно хихикали, сбившись в кучку.       Мо Жань отошел к стене, и, пользуясь преимуществом своего высокого роста, стал высматривать в толпе Ши Мэя. Того все не было и не было, вплоть до того, что до начала концерта оставалось десять минут.       Внезапно справа от себя Мо Жань увидел знакомую высокую фигуру.       Чу Ваньнин в ярком однотонно-красном танчжуане, том же самом, в котором он выступал в прошлом году, торопливо шел мимо, смотря себе под ноги, и явно куда-то спешил.       Мо Жань тут же почувствовал, как сердце сорвалось на бег:       — Чу Ваньнин!       Тот вздрогнул, рассеянно поднимая взгляд в ту сторону, откуда услышал свое имя. В мгновение ока Мо Жань оказался рядом:       — Разве ты не выступаешь одним из первых? Почему все еще здесь?       Задав эти вопросы, он внезапно осознал, что что-то не так.       Чу Ваньнин выглядел слегка странно. Цвет лица настолько бледный, что, казалось, он вот-вот свалиться в обморок. Расширенные глаза полны нескрываемой тревоги и будто бы даже испуга. Заметив Мо Жаня, он несколько секунд просто смотрел на него, и его взгляд оставался мутным.       Мо Жань еще никогда не видел его таким взволнованным, и это волнение не имело ничего общего с предстоящим выступлением.       — Чу Ваньнин? — повторил он, хмурясь.       — Мо Жань. — тихо ответил тот и отвернулся. — Мне надо идти.       Сказав это, он обогнул его и мгновенно скрылся в толпе. Мо Жань несколько секунд смотрел ему вслед. В ушах отдавалось эхо его надломленного голоса.       Не понятно почему, но эта короткая встреча вдруг взволновала и его. Что случилось с Чу Ваньнином? Неужели и правда так нервничает из-за своего выступления?..       — Все заходим! — раздался громкий голос лаоши. — Концерт начнется через пять минут! Все заходим!       Мо Жань опять оглянулся по сторонам, но Ши Мэя все еще не было. Очередной звонок на его номер остался без ответа, и он слегка забеспокоился.       Ши Мэй ни за что бы не нарушил свое слово. Если он пообещал, что пойдет с ним на концерт, то только исключительно важное происшествие могло помешать ему это осуществить.       Решив, что, возможно, увидит его среди зрительных рядов, Мо Жань зашел в зал, где уже приглушили свет. Черт вас дери. В этой полутьме Ши Мэя точно не найти.       Мо Жань протиснулся на свободное место в одном из последних рядов и стал крутить головой по сторонам. Ши Мэя нигде не было. Возможно, он сидел где-то спереди — после концерта он обязательно проверит.       На сцене уже стоял Сюэ Чжэнъюн, радостно перечисляя бесконечный поток новогодних пожеланий. Среди его речи слово «Я» звучало чаще, чем «Новый год» и за все пять минут нахождения на сцене он успел, кажется, подтрунить каждого учителя без исключения.       Мо Жань откинулся на спинку кресла и попытался успокоиться. На сцене гордыми флагами висели некогда повешенные им иероглифы «Счастье», «Богатство» и «Благополучие». Стены украшали яркие красные ленты и (немного уродливые) рисунки драконов. Круглые фонарики мягко светились оранжевым цветом, создавая приятную атмосферу сказочности и таинственности.       Расхохотавшись над собственной финальной шуткой, Сюэ Чжэнъюн наконец покинул сцену, уступив место девушкам в ханьфу, открывающим концерт своим чарующим танцем. Мо Жаню их пляски под заунывные звуки флейты были интересны в последнюю очередь, и он опять нервно оглянулся по сторонам.       Было ли это связано с отсутствием Ши Мэя или странным поведением Чу Ваньнина, но он никак не мог расслабиться. У него создавалось ужасное, холодящее спину ощущение, что он что-то упустил — во всей этой праздничной суете и смехе его кожа покрывалась мурашками.       За происходящим на сцене он наблюдал одним глазом. После девушек в ханьфу вышла группка младшеклассников, разыгрывающая смешную новогоднюю сценку, затем Мэй Ханьсюэ с пипой в руках, исполнивший тоскливую любовную песню, потом мальчик в очках, прочитавший стих с хромающей рифмой.       К тому времени, как раздались очередные аплодисменты, минуло не менее пяти разных номеров. Тревога в Мо Жане усилилась лишь сильнее. Что, черт возьми, происходит?..       — Ох! Это же Чу Ваньнин! — хихикнула одна из девочек рядом, и Мо Жань резко выпрямился, чувствуя, как замирает дыхание.       Там, на сцене, прямо под дурацким иероглифом «Счастье», где находилось фортепиано, уже стоял Чу Ваньнин в своем красном танчжуане. С такого расстояния было невозможно разглядеть выражение его лица, но Мо Жань заметил, что оно осталось таким же мертвенно-бледным.       Чу Ваньнин коротко поклонился публике, быстрым, рваным движением, и опустился на кушетку перед инструментом.       Было что-то странное в его движениях, что-то, что неуловимо отличалось от того единственного раза, когда Мо Жань слышал его игру в тот день у него дома. Словно Чу Ваньнин никак не мог совладать с собой и успокоить волнение, словно он хотел как можно скорее убраться с этой сцены подальше, подальше от всей сотни человек, пожирающих его взглядом.       Но разве это возможно? Он так часто выступал, что это едва ли не вошло в привычку.       Тонкие длинные пальцы на миг замерли над клавишами почти в неуверенности, прежде чем упасть вниз, прямо на черно-белый калейдоскоп нот.       Он играл то же самое произведение, что и тогда. Какая-то старая классика, наверняка, Мо Жань и музыка – параллельные прямые.       Мо Жань завороженно смотрел на порхающие движения, полные свободы и мягкости. Ноты были теми же самыми, той же была музыка, но в этот момент они показались Мо Жаню неуловимо другими. Словно преисполненными какой-то тягучей печали и тревоги.       Какой сентиментальный бред! Мо Жань был бы рад одернуть себя, сбежать от тех странных ощущений, возникающих из-за слаженных нот, но затуманенный взор оставался прикован к хрупкой фигуре на сцене. От тихого шепота фортепиано была готова взорваться голова.       Когда руки Чу Ваньнина замерли над клавишами в последний раз, и зал взорвался аплодисментами, Мо Жань едва ли слышал грохот хлопков. Он едва ли слышал хоть что-то, даже когда Чу Ваньнин, коротко поклонившись, быстро пересек сцену и исчез за кулисами.       Он только понял, что хочет убраться отсюда как можно раньше.       Ряды казались бесконечными. Люди шикали, когда он проходил мимо, оттаптывая чистые туфли, и нехотя пропускали вперед, к спасительной полуоткрытой двери — может, там будет дышаться легче?       Воздух вокруг был пропитан скрытым чувством тревоги, и это странное ощущение не пропало, даже когда Мо Жань оказался в пустом школьном коридоре.       Нацепив оборванную куртку, он вышел на улицу. Снежинки беспокойно кружились на ветру, слезами оседая на щеках, уличные фонари освещали одинокую аллею. Мо Жань глубоко вздохнул, раздумывая, стоит ли прикурить. На морозном ветру дышалось легче, но беспокойное ощущение никуда не пропало.       Что за бред? Как избавиться от этого чертового чувства?!       Как раз в тот момент, когда он хотел плюнуть на все и вернуться в приют, до его плеча неуверенно дотронулась мягкая рука. Мо Жань резко повернулся, встречаясь взглядом с парой персиковых глаз.       Ши Мэй?..       Он выглядел бледным и обеспокоенным, на прекрасном лице между бровей залегла складка.       — А-Жань. — произнес он, помявшись, словно не был уверен в том, что сказать. Снег оседал на длинных ресницах и таял на розовых щеках. — Можно с тобой поговорить?