Кассиопея на ладони

      Когда Мо Жань вбежал по стертым ступеням в дверь главного приютского корпуса за пять минут до комендантского часа, ему посчастливилось едва не сбить с ног Надзирательницу.       В любое другое время он бы просто проскользнул мимо, избегая любых взаимодействий с этой неприятной женщиной, но именно в этот день он спешил настолько, что имел удачу по неосторожности задеть плечом чужой костлявый локоть в темно-бордовом твидовом пиджаке.       — Мо Вэйюй? — процедила она, брезгливо осмотрев его с ног до головы. — Почему ты шляешься на улице до позднего вечера?       Он хотел бы сказать ей пару «ласковых», но обстоятельства вынудили его только примирительно склонить голову и вежливо объясниться, пусть они оба и знали, что это притворные слова:       — Простите, госпожа. Больше такого не повторится.       Она с видимым отвращением отряхнула рукав пиджака, задетый Мо Жанем, и, пробормотав «бездарь», ушла прочь по коридору.       Послав ей вслед десяток матерных проклятий, Мо Жань поплелся к себе в комнату. На ужин он, очевидно, давно опоздал, но днем Чу Ваньнин не понятно зачем купил ему экстра-сытный школьный обед (пресный рис с мясом и суп с водорослями, с лотосовым печеньем на десерт), так что сильного голода не ощущалось даже несколько часов спустя.       На одном из верхних лестничных пролетов он вдруг обнаружил свою банду — Си Чао с Мин Юем сидели на подоконнике, едва различимые в полутьме, Цзы Ян валялся на полу, накуренный почти до беспамятства, братья Пин стояли рядом и тихо переговаривались. Увидев Мо Жаня, они сразу замолчали, заставив того едва ощутимо напрячься.       — Что вы тут делаете так поздно? — спросил он наигранно-беспечно, приблизившись к окну. Чужие взгляды ему не понравились.       Парни переглянулись, и это понравилось ему еще меньше.       Мин Юй — от которого Мо Жань всегда ожидал больше всего проблем — издал тихий смешок, не предвещающий ничего хорошего.       — Вспомнил о нас, а? — ядовито усмехнулся он. Его черные пустые глаза поблескивали в слабом свете желтой потолочной лампы. — Чем заслужили внимание этого достопочтенного императора?       — Завались. — огрызнулся Мо Жань. — Ты совсем себе мозг прокурил?       Сначала Надзирательница, теперь этот выпендрежный ублюдок Мин Юй, они все сговорились?       — Возможно и прокурил. — с усмешкой согласился тот. Его взгляд оставался хищным.       Мо Жань посмотрел на Си Чао. Этот всегда был самым миролюбивым и мягкотелым среди всей их компании, но и он сейчас стоял, потупив взгляд и насупившись. Пин-старший прищурил глаза, а младший высокомерно улыбался.       Мо Жань мигом почувствовал, что что-то не так.       — У вас со мной проблемы или к чему этот дешевый театр?       — Проблемы. — вызывающе согласился Пин-старший. — Мы просто все подумали и пришли к одному выводу… Нахрен ты нам сдался, чувак?       — Постоянно пропадаешь. На нас забил. — поддержал его Си Чао. — Мы почти месяц не веселились! Ни драк, ни тусовок, как раньше. Какой из тебя лидер?       Мо Жань потерял дар речи. Все эти претензии… Эти ублюдки серьезно?!       — Мы все согласились, чтобы ты стал главой нашей банды, после той твоей победы над предыдущим лидером. Охрененный был бой — я так и сейчас считаю. Ты просто размазал того недоумка по стенке. — добавил Пин-младший. — И до недавнего времени все было отлично. Ты дрался как черт и всегда находил того, кого мы могли проучить. А что сейчас? Ты думаешь, нормально просто забить на нас и ждать, что мы молча схаваем твое отношение? Тогда ты еще тупее, чем кажешься.       — Просто с тех пор, как наш герой-любовник связался с той шлюхой из одиннадцатого класса, времени на нас совсем не осталось. — протянул Мин Юй, криво ухмыляясь. — Думал, не заметно, как ты за ним повсюду таскаешься, а?       Мо Жань уставился на него, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то темного и неконтролируемого.       — Заткнись. — процедил он, сжимая ладони в кулаки.       — С чего бы? — Мин Юй приподнял брови, соскальзывая с подоконника и подходя ближе, почти вплотную. — Правда глаза колет? Связался с этим прилежным богатым мальчиком и решил, что сам из того же теста сделан, хм? Захотел зажить как он?       Эти дикие предположения были настолько далеки от правды, что Мо Жань мог бы рассмеяться, если бы не был так взбешен этим снисходительным тоном.       Мин Юй продолжал:       — Берешь с него пример, да? Решил взяться за ум, поступить в гребаный университет и остаток жизни счастливо трахать его как ни в чем ни бывало, забыв о том, кто ты и откуда? Притворившись, что никогда не знал таких отбросов, как мы? — он прищурил глаза, скривившись от презрения. — А может, он вообще тебе платит за то, что ты с ним спишь? Оказывается, это не он шлюха, а ты?       Забывшись от ярости, Мо Жань набросился на него с кулаками, целясь в гадко ухмыляющееся лицо. Тот улыбаться не перестал — только ловко увернулся от первого смазанного удара и отступил на шаг назад, пока два брата Пин скрутили Мо Жаню руки, до боли выворачивая за спину.       — Дрянной сукин сын. — прошипел Мин Юй и врезал кулаком по его скуле — не со всей силы, рассчитав так, чтобы остался простой синяк. Мо Жань исподлобья смотрел на его ухмыляющееся лицо, мечтая о том, чтобы придушить этого ублюдка.       Конечно, это было невозможно. Он был один против пяти. К тому же, на лестнице послышались громкие шаги, и через мгновение на пролете возникла стайка шушукающихся девчонок, поднимающихся на свой этаж. Заметив их, они захихикали, совершенно не замечая накаленную атмосферу, и даже приблизились, чтобы завести разговор — часть из них была знакомы с кем-то из парней.       Мо Жань вырвался из хватки братьев Пин и, прошипев тихое «ублюдок», ушел к себе в комнату под внимательными взглядами своей бывшей банды.       Подонки.       Сдалась ему эта стая мерзавцев! Он еще разберется с ними. Вмажет каждому без исключения, даже накуренному Цзы Яну, а особенно постарается над Мин Юем — сделает так, чтобы этот сукин сын надолго запомнил имя Мо Вэйюя!       Переполненный злобы и гнева, Мо Жань вернулся к себе в комнату.       Кровати Си Чао и Цзюэ (…была ли это теперь вообще кровать Цзюэ, с учетом того, что тот давно уже не жил в приюте?..) ожидаемо пустовали, а Ши Мэй, судя по всему, уже спал — по крайней мере, полог его кровати был задвинут, а ночник на тумбочке погашен.       Мо Вэйюй рухнул на постель и закрыл глаза, стараясь успокоиться и заснуть, но сон в ту ночь все не шел.       Он проворочался с боку на бок почти полночи, забывшись беспокойным сном только перед самым рассветом. К утру, к тому же, обнаружилось, что на скуле на месте вчерашнего удара налился огромный и ужасно болючий синяк.       Словом, настроение было, мягко говоря, паршивым.       В школе оно лучше не стало. На уроках Мин Юй с компанией демонстративно его игнорировали, и он порой ловил на себе насмешливый взгляд этого заигравшегося ублюдка, от которого в кулаках начинался неконтролируемый зуд. К тому же, Сяо-лаоши сделал скептическое замечание его «хулиганскому» внешнему виду, с отвращением покосившись на синяк, так что Мо Жаню захотелось врезать еще и ему.       К тому моменту, как Мо Жань оказался в холле А корпуса, честно отсидев все семь уроков борьбы с самим собой и своими зудящими кулаками, ощущения стали вконец погаными.       Спустя какое-то время к нему приблизился человек, но Мо Жаню не нужно было вскидывать взгляд, чтобы узнать знакомую тихую поступь и возникший в воздухе едва уловимый аромат яблока. Он продолжал смотреть в пол.       — Пойдем? — спустя несколько минут молчания тихо спросил Чу Ваньнин.       Мо Жань поднял на него глаза, и, видимо, тот увидел в них что-то, раз тяжело вздохнул и сказал:       — Вставай. Хватит упрямиться. — несмотря на жесткие слова, его голос оставался мягким.       Мо Жань фыркнул и поднялся, следуя за Чу Ваньнином на выход из школы.       В этот день снова шел снег: мягкие хлопья оседали на асфальте пушистым белым ковром. Теперь даже голые ветви деревьев оказались украшены тонкими снежными шапками. Мо Жань ковырял ботинком скопленную на земле слякоть, ожидая, пока Чу Ваньнин повяжет шарф и снова превратиться в подобие тщательно укутанного снеговика.       — Ты снова в осенней куртке. И без шапки. — недовольно произнес Чу Ваньнин, с неодобрением разглядывая Мо Жаня из-под полуопущенных ресниц.       Тот только кисло улыбнулся.       — Неужели гэгэ так заботится обо мне? Я польщен!..       — Не хочу, чтобы ты заболел и заразил меня. — проворчал он в ответ, вызывая у Мо Жаня приступ внезапного хохота, который, казалось, сбил Чу Ваньнина с толку только сильнее.       — Ты голову застудил?! Что смешного я сказал?..       — Просто вспомнил, какой же ты на самом деле занудный. — продолжал веселиться он. — Как тебя вообще люди терпят?       Чу Ваньнин нахмурился, слегка ссутулившись, будто бы уменьшившись в размерах, но Мо Жань ничего не заметил и продолжил беспечно болтать о другом. Время близилось к вечеру. В домах постепенно зажигалось все больше огоньков, по пути встречалось все больше взрослых, спешащих домой после работы.       Сегодня Мо Жань захотел проводить Чу Ваньнина до дома: может, после этого он сам заглянет в тот дорогой магазинчик в частном секторе и купит себе горячую баоцзы на оставшиеся деньги. Ужинать в приюте под пристальными взглядами тех ублюдков не хотелось совершенно.       Они неспешно дошли до красивого богатого двухэтажного поместья. Оно не было украшено праздничными фонариками, как большинство остальных домов, и, несмотря на очевидную дороговизну, выглядело не слишком уютно — впрочем, все эти детали Мо Жань успел подметить в свой прошлый визит, в день, когда, избитый, валялся в одном из переулков, едва не подыхая от боли.       Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что вокруг никого не было, и уже хотел было наклониться к чужому лицу с намерением как следует «попрощаться», когда вдруг услышал тихий и до-ужаса смущенный голос.       — Ты… — Чу Ваньнин спрятал нос в шарф, и, пусть кончики покрасневших ушей прикрывала шапка, щеки отчетливо горели в свете уличных фонарей. — Хочешь зайти?..       Мо Жань замер.       — Куда зайти?       Чу Ваньнин мгновенно рассердился:       — У тебя так много вариантов?! Ко мне домой!       Мо Жань глупо моргнул.       Чу Ваньнин… зовет его к себе в гости?       Зачем это?       — ..А твоя семья?       — В командировке. — коротко ответил он. Кажется, в прошлый раз его родителей не было дома по такой же причине. Наверняка они были какими-нибудь деловыми бизнесменами, которые сегодня — в Пекине, завтра — в Шанхае или даже Токио.       Мо Жань снова растерянно моргнул и пошел за открывшим ворота Чу Ваньнина к нему на участок. Тот отказывался встречать его взгляд, изящные руки чуть подрагивали, каждое действие выглядело напряженным и нервным, а сам он казался таким смущенным, словно был готов сгореть с минуты на минуту.       Внутри дома, на первый взгляд, ничего не изменилось. Все было в точности так, как и запомнил Мо Жань: громадная гостиная с высокими потолками и неуютными серыми шторами на окнах в пол, нетронутый чистый сервиз на обеденном столе, выглядящий так, словно находился здесь для эстетической красоты, а не практического применения, и то самое величественное фортепиано из лакированного черного дерева в углу.       Почему-то, едва зайдя внутрь, Мо Жань ощутил витающее в воздухе холодящее кости ощущение одиночества.       Сбросив с себя легкую куртку, он быстро отогнал от себя эти глупые мысли. С чего бы в таком роскошном месте кто-то чувствовал себя одиноким? Это просто невозможно!       Чу Ваньнин аккуратно сложил обувь в шкафчик и повесил идеально-белую куртку на плечики в прихожей, до сих пор избегая чужого взгляда.       Мо Жань ухмыльнулся, решив поддразнить этого зануду:       — Боюсь, такой неотесанный дикарь, как я, совсем не вписывается в окружающую обстановку, что думаешь? Я порчу всю эту роскошь одним своим видом!       — Что за глупость. — пробормотал Чу Ваньнин.       Теперь на нем был простой белый свитер и кремового цвета гладкие брюки. Он неуверенно топтался на месте, слегка теребя длинными пальцами края свитера, и один его вид — смущенного и притихшего, пусть и пытающегося это скрыть — вызывал у Мо Жаня отчаянное желание схватить его, прижать к ближайшей стене, содрать всю одежду и отыметь до потери пульса.       Он сглотнул.       Желания, что вызывал в нем этот человек, даже спустя столько дней их запретной связи только крепли и возрастали, становясь все страстнее и неукротимее, порой пугая даже его самого своей дикостью и необузданностью.       До некоторого времени он даже не представлял, что можно хотеть кого-то так сильно, а, получив желаемое, не быть способным насытиться.       — Ты хочешь есть? — спросил Чу Ваньнин, наконец поднимая на него взгляд. Глаза смотрели привычно-спокойно, но волнение выдавали чуть покрасневшие уголки.       — Я хочу съесть только тебя.       Чу Ваньнин вспыхнул:       — Ты вообще бываешь серьезен?!       — Всегда. — ухмыльнулся Мо Жань, наблюдая, как Чу Ваньнин, сверкая покрасневшими ушами, резко развернулся и скрылся за одной из ближних дверей слева по коридору.       Мо Жань пошел следом. Это оказалась кухня: просторная, как, видимо, и все помещения в доме, светлая, сделанная в однотонном блекло-голубом цвете. На столешницах стоял десяток неизвестных Мо Жаню бытовых приборов. Заметив его интерес, Чу Ваньнин кратко прокомментировал каждый из них: самым большим оказалась мультиварка, рядом стоял прибор поменьше — исключительно для варки риса, а еще кофемашина, миксер и стакан на подставке, оказавшийся блендером. Больше всего Мо Жаня впечатлила рисоварка:       — В приюте всегда варят в обычных кастрюлях. — пожал плечами он на вопросительный взгляд Чу Ваньнина.       Тот открыл холодильник, достал коробки с приготовленной ранее едой и стал разогревать в микроволновке, пока Мо Жань с ленцой наблюдал за его действиями. Спустя несколько минут он поставил на барную стойку две тарелки с рисом и овощами и, заметив скептический взгляд Мо Жаня, сказал:       — Уже поздно. Ешь. Мяса и острого нет.       — Вы выживаете на одной траве? — пробурчал он, но послушно взялся за палочки. Живот одобрительно заурчал — к такому часу голод действительно стал ощутим.       Несмотря на пресную безвкусную еду, после нее внутри воцарилось удовлетворение. Чу Ваньнин ел намного медленнее, тщательно пережевывая каждый кусочек, поэтому к тому моменту как сытый Мо Жань довольно откинулся на спинку барного стула, тот все еще был целиком погружен в процесс. Тонкие пальцы с четко очерченными сухожилиями обхватывали палочки, бледные настолько, что можно было разглядеть сеть голубоватых вен, тянущихся вверх по руке.       Это был тот редкий вид изящной красоты, от которой нельзя было отвести взгляд. Мо Жань не мог.       — Чу Ваньнин. — вдруг тихо позвал он. Тот вздрогнул, удивленный, возможно, редким обращением, а может, тоном чужого голоса. — Сыграешь мне?       Глаза феникса чуть расширились:       — Сыграть?       Мо Жань хмыкнул:       — На своей черно-белой клавиатуре. Той самой, что занимает половину вашей гостиной.       Чу Ваньнин нахмурился, его взгляд непреднамеренно метнулся в сторону двери в гостиную:       — Новогодний концерт будет уже через пару недель. Если хочешь, послушаешь там.       Какой же этот староста упрямый!       — Ну гэгэ. — слезливо протянул Мо Вэйюй с как можно более обиженным выражением лица. — Мы так давно знакомы, а я ни разу не слышал, как ты играешь! Даже этот павлин Сюэ Мэн видел твое выступление! Разве это честно?!       Тот только хмыкнул:       — Не надо было пропускать прошлогодний концерт.       — Такой жестокий. — пробормотал сникший Мо Жань, а затем упрямо поднял голову. — Я хочу услышать, как ты играешь только мне. Чтобы я был единственным, кто мог видеть тебя сидящим на этой гребаной кушетке перед инструментом. — он хитро ухмыльнулся, наклонился ближе, опаляя дыханием ухо — розовеющий перламутр нежной кожи так и просился быть аккуратно прикушенным зубами. — Я один могу любоваться гэгэ в такой момент. Наверняка он будет выглядеть невозможно красивым — даже красивее, чем обычно…       Чу Ваньнин отстранился и встал, намереваясь отнести тарелки в посудомоечную машину. Его голос вдруг прозвучал донельзя усталым, словно каждое слово Мо Жаня, каждая его выходка лишала его последних сил:       — Прекрати свои издевки. Если ты так хочешь, я могу тебе сыграть.       Мо Жань широко улыбнулся, обнажив ямочки на щеках.       Чу Ваньнин подошел к фортепиано и легко опустился на черную кожаную кушетку. Мо Жань с любопытством наблюдал как он придвинулся ближе, поднял крышку инструмента, обнажив ряд блестящих клавиш, пристроил ноги на педали.       Все его действия были выверенными и четкими, как у человека, проделывающего подобное сотни раз, но в то же время они были не лишены возвышенного изящества, свойственного лишь тому музыканту, кто обладает особой любовью к музыке и исключительным талантом.       Один вид Чу Ваньнина — сдержанное спокойное лицо на контрасте с блестящими от тайного предвкушения глазами, прямая спина и аккуратные прикосновения к окрашенной древесине, словно та была хрупким хрусталем — говорило о его принадлежности к этому редкому типу музыкантов.       Сердце Мо Жаня забилось быстрее, как от созерцания исключительного в своей красоте зрелища.       Первые ноты были тихими и легкими, словно журчание ручейка или пение птиц по весне, но последующие оказались ярче и чувственней. Пальцы Чу Ваньнина скользили по клавишам, резво перескакивая с черной на белую и обратно, ладони двигались вдоль всего ряда, играя то в одной октаве, то в другой.       Выражение лица тоже едва заметно поменялось: осталось спокойным, но теперь излучало не привычное равнодушие, а какую-то задумчивость, словно даже мечтательность. Глаза внимательно следили за перемещением рук, пара прядей волос спала на лоб, покачиваясь вслед движениям тела.       Мо Жань замер, завороженный этой чарующей картиной. Он никогда не был знатоком музыки и за всю жизнь едва ли слышал даже парочку классических произведений, не говоря о созерцании живых выступлений, но что-то в игре Чу Ваньнина заставило его растерянно застыть на месте.       Этот звук — чередующееся перезвон высоких нот с напряженным откликом низких — отдавался в ушах и растекался по венам тягучей сладостью.       И его руки.       Такими руками только любоваться.       Восхищаться их ловкостью, способности быстро перескакивать с черного на белое и обратно, сплетая отдельные ноты в единую композицию.       В данный момент Чу Ваньнин, извлекающий из клавиш череду последовательных звуков изящными движениями длинных тонких пальцев, выглядел как недосягаемое божество, на которого такой, как Мо Жань, не имел права даже смотреть. Он вдруг подумал, что еще никогда в своей жалкой жизни не видел ничего более совершенного.       Чу Ваньнин остановился, убрав руки с клавиш, продолжая смотреть вниз, на свои руки, и Мо Жань моргнул, неожиданно смущенный своей реакцией. Внутри было неспокойно — что это за чувство? Странное, скребущее, от которого и горько, и сладко, а еще отчего-то печально?       Ему совсем не нравилось это ощущение. В надежде избавиться от этого незнакомого, пугающего состояния, Мо Жань наклонился к Чу Ваньнину, резко, почти зло приподнимая его подбородок жесткой хваткой пальцев, и припал к бледным губам поцелуем, лишенным всякой нежности.       Чу Ваньнин болезненно охнул, но не отстранился — напротив, подался вперед еще сильнее, словно отчаянно желая быть полностью заклейменным следами этой яростной боли.       — Видишь, почему я хочу, чтобы ты играл только мне? — горячий шепот Мо Жаня опалил покрасневшее ухо, посылая дрожь по телу. — Иначе мне бы пришлось выйти на сцену и поцеловать тебя перед всей многочисленной толпой зрителей. Представляешь, что это было бы за зрелище? Когда ты играешь, Чу Ваньнин, ты выглядишь так…       Не договорив, он резко прикусил красную мочку уха, вызывая еще один болезненный стон. Не переставая посасывать сладкую кожу, он потянулся к ширинке брюк Чу Ваньнина, но был остановлен ощутимым хлопком по руке.       — Не здесь. — сказал тот. Его голос, несмотря на хрипоту, звучал безапелляционно. — Поднимемся в мою комнату.       Спотыкаясь на каждом шагу и едва соображая от скопившегося внутри волнующего напряжения, они поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Просторный светлый коридор с дверьми по обе стороны упирался в большое окно, выходящее во двор.       Чу Ваньнин толкнул одну из дверей слева, видимо, ведущую в его комнату, и стоило им оказаться внутри, как Мо Жань тут же прижал его к ближайшей стене и с энтузиазмом продолжил прерванный процесс.       Какое-то время Чу Ваньнин позволял ему целовать себя, а потом оттолкнул.       — Ты… — сказав это, он поджал губы и замолчал.       Мо Жаню, которого так резко прервали на самом интересном, да еще и попытались завести разговор, пришлось собрать мысли в кучу и сосредоточиться на чужом лице. И тут обнаружилось… что Чу Ваньнин выглядит едва ли не до смерти смущенным, словно хотел что-то сказать, но все никак не мог решиться. Красные щеки горели, взъерошенные волосы торчали во все стороны, так контрастируя с привычным прилежным видом — это зрелище было настолько возбуждающим, что Мо Жаню стоило громадных усилий не наброситься на него снова.       Чу Ваньнин, избегая зрительного контакта, вдруг ни с того ни с сего сказал:       — Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.       Оставив сбитого с толку Мо Жаня стоять посреди своей комнаты, он мгновенно вылетел вон.       Мо Жань моргнул, а затем слегка ошалело оглянулся по сторонам. Комната Чу Ваньнина оказалась довольно простой: несмотря на дорогой ремонт, здесь не было ни телевизора, ни настенных плакатов, ни фотографий, ни даже комнатного растения, которое могло бы разбавить пустоту помещения. Если бы не многочисленные медали и грамоты (связанные и с музыкой, и с учебой), создалось бы впечатление, что здесь вообще никто не жил: только широкая кровать у окна, письменный стол и шкаф с книгами почти на всю стену.       «Скоро» как оказалось, значило «Не меньше двадцати минут». К тому моменту, как Чу Ваньнин вернулся, Мо Жань уже успел поваляться на чужой кровати, бессмысленно пялясь в потолок и сгорая от нетерпения. Да где этого придурка только носит!       Услышав шаги, он тут же.       — Ты там заблудиться успел?! — рявкнул он недовольно.       Чу Ваньнин выглядел слегка странно — ступал чуть неуверенно и словно бы покраснел еще сильнее. На первый взгляд идеальная одежда выглядела слегка помятой. Пряча взгляд, он подошел ближе и неловко остановился у постели, сгорая от стыда.       Черт возьми… Еще минуту назад Мо Жань был готов наорать на него от раздражения за внезапный уход, а сейчас от одного взгляда на покрасневшее лицо все его нутро вновь захватил неконтролируемый жар, отбросивший остальные мысли в сторону.       — Ты издеваешься надо мной?.. — задохнулся он и притянул Чу Ваньнина к себе на колени.       Из-за спешки поцелуи выходили неловкими, жаркими и мокрыми. Едва сдерживая рвущееся наружу пламя, Мо Жань прошептал:       — Мы сделаем это, Чу Ваньнин? Сделаем это сейчас, а, гэгэ?       Чу Ваньнин ничего не ответил — только закрыл глаза и на автомате подался бедрами чуть ближе, но и это было для Мо Жаня достаточным ответом.       Потеряв всякий разум от захватившей его страсти, он начал расстегивать школьную рубашку Чу Ваньнина, едва способный подцепить пуговицы дрожащими пальцами. Одежда оказалась сброшена на пол, а белая фарфоровая кожа обнажена, выставлена на показ его горящим глазам, и он сделал то, о чем так долго грезил: наклонился и стал осыпать это нетронутое полотно следами раскаленных губ и зубов, оставляя красноватые отметины, словно бы пытался пометить, обозначить свою территорию.       Чу Ваньнин в его руках беспрерывно дрожал, закрыв лицо ладонью, будучи не в силах выносить это бесстыдство. Когда Мо Жань вдруг наткнулся губами на розовый чувствительный сосок и с любопытством втянул его в рот, посасывая, он издал задушенный стон и дернул бедрами, притираясь к телу Мо Жаня в надежде найти хоть какое–то облегчение.       — Тебе понравилось, когда я касаюсь тебя тут? — спросил Мо Жань, удивленный и возбужденный его реакцией, и взял в рот второй сосок, проделывая с ним то же самое. Чу Ваньнин задрожал еще сильнее.       Когда терпеть собственное возбуждение стало почти невыносимо, Мо Жань оторвался от бледной худой груди и подтащил Чу Ваньнина выше, укладывая на кровать и наваливаясь следом. Верхнее покрывало оказалось сброшено на пол, и они потонули в мягкости чистых белых одеял.       — Ты ведь еще не видел меня голым, да, гэгэ? — хрипло усмехнулся он. — Каждый раз, когда я удовлетворял нас, ты закрывал глаза, чтобы не смотреть. Но сейчас ты должен рассмотреть все как следует.       С этими словами он стащил с себя свитер, небрежно отбрасывая в сторону. Затуманенный взгляд лежащего под ним Чу Ваньнина остановился на груди — сильной, закаленной в десятке драк, слишком развитой для простого шестнадцатилетнего парня.       — Нравится вид, гэгэ? — прошептал Мо Жань, начиная стягивать с Чу Ваньнина брюки. — Хорошенько рассмотри это тело. Оно собирается поиметь тебя.       Чу Ваньнин вздрогнул, зажмуриваясь. Теперь он оставался в одном нижнем белье, белом, как и остальная его одежда. Все его тело было слишком худым и угловатым, но сейчас оно казалось самым прекрасным на целом свете. Мо Жань опустил голову, начиная целовать бесконтрольно дрожащие бледные бедра, оставляя красноватые следы на коже с помощью мягкий укусов.       — Я первый, кто касается тебя в таком месте? — прошептал он, хотя уже знал ответ.       Чу Ваньнин издал тихий всхлип, и Мо Жань окончательно потерял терпение.       Он быстро избавился от остатков своей одежды и стянул белье с Чу Ваньнина, обнажая их целиком. Они оба были возбуждены достаточно, чтобы это бросалось в глаза. Никогда он еще не был ни с кем так близок, и одна мысль о том, что они делают, заставляла жар внутри кипеть от возбуждения.       Мо Жань навалился на Чу Ваньнина, целуя того в губы, хотя из-за тумана в голове соображать становилось все труднее. Их обнаженные разгоряченные тела прижались к друг другу почти везде, стремясь соединиться воедино, но ничего из этого не было достаточно для удовлетворения их истинной потребности.       Мо Жань непроизвольно потерся о его впалый живот и отстранился, встречая взгляд влажных глаз Чу Ваньнина:       — Я могу, гэгэ?..       — Делай или убирайся вон. — прошипел тот, сгорая от возбуждения и стыда.       Усмехнувшись, Мо Жань поднялся, садясь между его ног. Вопреки уверенным словам, того било легкой дрожью, все тело напряглось, как струна, бедра сжались. Целуя впалый худой живот, Мо Жань смог отвлечь Чу Ваньнина достаточно, чтобы раздвинуть расслабленные ноги и втиснуться между ними.       Возможно, будь Мо Жань более опытен, он был бы лучше осведомлен о подготовке в такого рода вещах. Однако он был полным девственником-профаном, поэтому даже не заподозрил ничего удивительного в том, что из Чу Ваньнина при каждом движении вытекает полупрозрачная вяжущая жидкость — только, будучи подталкиваемым неким шестым чувством, зачерпнул часть себе на пальцы и размазал по собственной возбужденной плоти.       Первый неловкий толчок заставил их двоих резко втянуть носом воздух. Чу Ваньнин широко распахнул глаза, затуманенным взглядом смотря вниз, в место соединения их тел, а Мо Жань оказался захвачен этим незнакомым доселе наслаждением от горячего тела, обволакивающего его чувствительную плоть.       Это было однозначно лучше, чем рукой — ему казалось, он готов кончить уже сейчас.       Отдышавшись, Мо Жань двинул бедрами, выскальзывая, а потом толкнулся вновь, навстречу огню чужого тела — неуклюжим резким движением без четкого ритма. Чу Ваньнин под ним всхлипнул, вцепившись рукой в одеяло.       Мо Жань задыхался от удовольствия:       — Внутри тебя так приятно, Чу Ваньнин, гэгэ, ах…       Еще никогда он не ощущал такого всепоглощающего наслаждения, как в этот момент.       Он повторил толчок, а затем еще и еще, ощущая блаженную пустоту в голове, как если бы вся кровь в его теле прилила вниз живота. Он понимал, что не продержится долго. Ему хотелось нащупать рукой возбуждение Чу Ваньнина, почувствовать жар и влагу его плоти, но концентрации хватало только на собственные движения. Мокрая от пота кожа блестела, в ушах стучала кровь. Комната наполнилась этим ни с чем не спутываемым звуком шлепков плоти и плоть. После того, как он двинулся вновь, слегка сменив положение затекших коленей, Чу Ваньнин вдруг дернулся и тихо застонал.       — Тебе тоже приятно? — лихорадочно прошептал Мо Жань, поднимая на него взгляд. В глазах Чу Ваньнина блестели непролитые слезы.       Зрелище, представшее перед его вздором — порозовевшее тело, горящие щеки, влажные глаза — распалило только сильнее. Втянув носом воздух, Мо Жань продолжил череду беспорядочных коротких движений, лишенных ритма, в ту самую точку, с каждым толчком выбивая у Чу Ваньнина тихие еле сдерживаемые всхлипы. Он весь взмок, тонкими пальцами вцепился в простыню и дышал так часто, словно боялся потерять сознание.       Спустя пару коротких жарких минут Мо Жань вдруг замер, с силой вцепившись в тонкую талию железной хваткой, двинул бедрами особенно глубоко и дал выход собственной страсти, ощутив, как неудержимое удовольствие затопило его с головой.       — Чу Ваньнин… — прошептал он на пике удовольствия, беспорядочно целуя губами все, до чего мог дотянуться.       В глазах затуманилось, колени дрожали, и он, обессиленный, навалился на Чу Ваньнина всем телом, ощущая влагу под животом — оказывается, тот тоже достиг оргазма и теперь лежал под ним, едва ощутимо дрожа. Они прижимались к друг другу разгоряченными телами, стараясь прийти в себя и выровнять тяжелое дыхание.       Из Мо Жаня будто разом вытянули все кости, настолько он был спокоен и разнежен: приподнявшись, он принялся лениво целовать все еще слегка дрожащего Чу Ваньнина. С его красивого лица еще не сошла краска стыда, по лбу стекал пот, волосы превратились в полнейший беспорядок, так что Мо Жань не выдержал: приподнял руку и стал приглаживать непослушные короткие пряди.       — Теперь мы с тобой официально взрослые. — усмехнулся он неожиданно ласково, коротко целуя красную щеку.       Чу Ваньнин лежал с закрытыми глазами, не двигался и ничего не говорил, позволяя довольному Мо Жаню досаждать себе.       Спустя несколько минут усталость все-таки сморила Мо Вэйюя. Он не спал почти всю предыдущую ночь, так что сейчас, испытав эти страстные сильные эмоции, вырубился мгновенно.       На грани ускользающего сознания он все же успел заметить, как Чу Ваньнин выпутался из его объятий и тихо вышел из комнаты, затворив за собой дверь.       ***       Такого приятного и глубоко сна у Мо Жаня не было уже давно.       Чувствуя себя полностью выспавшимся, он проснулся на той же самой разворошенной кровати в комнате Чу Ваньнина в полном одиночестве и еще несколько минут лежал, наслаждаясь несвойственной приютским кроватям мягкостью матраса и приятным внутренним умиротворением.       Видимо, сон продлился почти до самого утра — пусть зимой и светлело позже, но за окном уже можно было различить зарождающиеся солнечные лучи.       Он сонно потянулся, подбирая с пола разбросанные вещи и натягивая на себя. Одежды Чу Ваньнина в комнате не было, как и самого Чу Ваньнина, и Мо Жань вышел из комнаты, намереваясь его отыскать.       Тот нашелся на диване в гостиной. Все еще спал, свернувшись калачиком под клетчатым пледом, накрывшись им почти до носа, словно кот, прикрывающий мордочку лапой — лицо спокойное, но не в обычной равнодушной манере. Во сне оно приобретало мягкое, почти нежное выражение внутреннего удовлетворения и гармонии — эмоций, не свойственных его бодрствующей версии. На бледной тонкой шее красовались яркие следы поцелуев, и даже эти темные следы не вызывали пошлых ассоциаций, а казались прекрасными.       Мо Жань от этого зрелища вдруг почувствовал сладкую дрожь внутри. Почти неосознанно он достал мобильник и сделал пару фото чужого спящего лица — так сильно ему хотелось запечатлеть на память этот спящий, умиротворенный вид. О чем он так сладко грезит? Какой сон вызывает на обычно холодном лице подобную одухотворенность? Музыка?..       Скорее, табель с идеальными оценками по каждому предмету, тут же одернул себя Мо Жань и тихо хмыкнул от своей мысли.       Чу Ваньнин зашевелился, немедленно разбуженный звуками чужого присутствия, словно и правда кот, реагирующий на каждое мелкое движение. Он медленно открыл покрасневшие ото сна глаза феникса и с трудом сфокусировал взгляд.       — Мо Жань? — тихо позвал он, еще не до конца проснувшись. Темные волосы торчали в разные стороны, лицо после сна приобрело мягкость и спокойствие.       — У гэгэ привычка проводить ночи на диване в гостиной, а не собственной постели, как у большинства других людей? — ухмылка Мо Жаня и его поддразнивания окончательно разбудили Чу Ваньнина.       Секунда — и на его лице не осталось и следа сонного умиротворения, сменившись привычной серьезностью.       — Гм. — пробормотал он, свешивая ноги с дивана, и на миг замер, резко втянув воздух, словно это действие принесло ему ощутимый физический дискомфорт.       — Забудь. — беспечно махнул рукой Мо Жань. — Должен признать, у тебя очень удобная кровать.       Чу Ваньнин промолчал. Он опять не смотрел ему в глаза.       Все еще стыдился вчерашнего?..       Мо Жань наклонился, беря чужое лицо в свои ладони, и поцеловал сухие губы легким небрежным касанием.       — Ты хочешь повторить то, что мы делали вчера? — прошептал он прямо в белоснежное ухо. — Я да. Я хочу делать это с тобой каждую гребаную секунду всей моей гребаной жизни. А, что скажешь?       Глаза Чу Ваньнина чуть расширились, словно он ожидал ровно противоположных слов, но Мо Жань воспринял это по-своему: рассмеялся и прикусил вмиг покрасневшую раковину уха.       — Шучу, гэгэ. Не каждую секунду. Думаю, пока остановимся на каждой минуте.       Вчера, в порыве страсти, он и сам не заметил, как оставил на шее и груди Чу Ваньнина несколько ярких отметин: теперь они выглядывал из-под ворота майки, заводя одним своим кричащим видом.       Тем утром они сделали это еще дважды: Мо Жань затащил Чу Ваньнина в его комнату, повалил на кровать и с еще большим энтузиазмом набросился на распластанное на простынях тело, все еще растянутое и влажное. Тот был полностью обессилен вчерашним и податливым, словно кот, которому вырвали все когти — мог только стонать, схватившись за плечи Мо Жаня, и тихо шипеть на его бесстыдные фразочки.       Когда все закончилось, они, вконец изнурённые, были способны лишь лежать рядом на простынях и тяжело дышать, отходя от пережитого.       Тихо тикали настенные часы. Стрелка указывала на семь утра.       — Ты такой красивый подо мной. — повернув голову, шепнул Мо Жань, но Чу Ваньнин только закрыл глаза, словно не мог больше выносить его вида и речей.       Они наскоро вытерлись и оделись. Постель превратилась в тотальный беспорядок — простыни сбились, пропитанные потом, одна из подушек валялась у двери, вторая — под кроватью.       Мо Жань только ухмыльнулся, разглядывая последствия их безумств. Чу Ваньнин по другую сторону кровати застегивал брюки — его действия были непривычно заторможенными и осторожными, словно во избежание резких движений. Он упрямо сжал губы, чтобы не издать ни единого звука, но мертвенно-бледное лицо говорило об испытываемой боли.       Мо Жань, тем временем, с интересом разглядывал рабочий стол в углу комнаты. Вчера, поглощенный возбуждением, он не обратил особого внимания на интерьер, а сейчас подошел чуть ближе и склонился над стопкой бумаг.       — У тебя даже здесь одни учебники?! — с театральным ужасом выдал он.       Однако среди них находилась не только связанная со школой литература: на стеллаже обнаружилось не меньше десятка около астрономических книг, от развлекательных рассказов до полноценных научных исследований. Внушительного вида томик с говорящим названием «Сокровища звездного неба» даже лежал на столе, явно, часто используемый.       Мо Жань повертел книгу в руках и спросил:       — Тебе нравится астрономия?       Он не знал, зачем спрашивал — разве ему было интересно?       — Мне нравятся звезды. — ответил Чу Ваньнин.       Все такой же бледный, он приблизился, едва заметно прихрамывая, и забрал книгу у парня из рук, чтобы вернуть на полку.       — Только такой зануда как ты может интересоваться подобной ерундой. — фыркнул Мо Жань.       Оказавшись с пустыми руками, он снова с интересом покосился на чужое рабочее место, внезапно замечая на одной из полок странный предмет, задвинутый в самый угол, подальше от посторонних глаз.       — Это что? — полюбопытствовал он.       Чу Ваньнин проследил за его взглядом и на миг замешкался:       — Проигрыватель.       — С пластинками? — Мо Жань удивился. Он видел подобное только в редких европейских кино, которые порой крутили по телевизору в «игровой комнате» приюта. Ему вдруг вспомнилось, что у Чу Ваньнина не было сотового телефона: наверняка, этот странный винтажный прибор был для него единственным способом слушать музыку.       — Гм.       — Покажи, как он работает! Включи, чтобы мы послушали.       — Тебе три года? — раздраженно ощетинился Чу Ваньнин, но все же исполнил просьбу.       Проигрыватель оказался совсем небольшим: гораздо больше места занимала коллекция виниловых пластинок на другой полке, около двадцати разноцветных дисков с незнакомыми Мо Жаню китайскими исполнителями или непонятными английскими буквами. Часть — довольно старая и потрепанная, часть — совсем новая и блестящая в свете ламп. На многих были записи классической музыки — эти на вид были самыми часто используемыми.       Чу Ваньнин выбрал одну из пластинок и аккуратно поместил в аппарат. Мо Жань попытался разглядеть название — английские буквы складывались в фразу «Across the Universe», а снизу, маленьким шрифтом, приписка «The Beatles». Мо Жань едва ли знал хоть одного китайского певца, что уж говорить о европейских — это название было ему незнакомо.       Носик проигрывателя коснулся диска, и тот медленно закружился, начиная проигрывать музыку. Запись была довольно старой. Песня — явно принадлежащая еще прошлому веку — вызывала смутное чувство приятной ностальгии.       Мо Жань вдруг подумал, что его маме бы понравилось. Он давно не вспоминал ее, но сейчас эта мысль пронзила его голову и отказалась выметаться прочь. Когда-то, еще до своей болезни, она играла в театре и часто слушала иностранных исполнителей, а потом пела запомнившиеся фрагменты своему сыну перед сном, корявым акцентом проговаривая незнакомые слова. Слуха у нее не было никакого, но Мо Жаню ее голос казался самым прекрасным на свете.       Снег тихо падал за окном. Проигрыватель, заедая, продолжал играть песню, и в душе теплилось давно забытое умиротворение. Даже спустя несколько лет Мо Жань порой вспоминал этот день — хлопья снежинок, мягкий мотив непонятных английских слов и десяток блестящих медалей на стенах.