Синий туман

— Глубже заходи, Семён, и палку до дна опускай, — скомандовал тщедушному, покрытому пупырышками подростку стоявший по плечи в воде бородатый сорокалетний мужчина, одновременно заводивший свой край десятиметрового бредёшка к песчаному пляжу. — Тяжело то как, батя, — пожаловался пытавшийся устоять ближе к берегу по виду мальчишка лет тринадцати. — Видать, есть, что тянуть, — бодро ответил отец, подгребая к пляжу, — вон, мотня расшеперилась, словно матка у коровы. Глядишь, мамка к вечеру расщедрится, поллитровку из погребушки достанет. — Тебе поллитровку, а мне хрен моржовый, — недовольно засопел пацаненок, и, видно с досады, выпустил в воду тонкую струйку мочи. Через десять минут рыбаки, с горем пополам, вытащили бредень на отмель, а в пресловутой мотне с десятком чебаков, оказался покрытый тиной, объемистый пластиковый мешок. После совместных усилий находку положили на песок и ушлый мужчина, подтянув сползающие с пивного брюшка пёстрые семейные трусы, острым рыбацким ножом вскрыл влажную плёнку. — Глянь батя, покойник, — испуганно прошептал мальчик. — Не верещи под руку. Может, ещё живой, — отец кольнул посиневшее тело остриём, но, как и ожидалось, никакого эффекта не было. — Надо участковому сообщить, — задумчиво почесал лысину мужик, — вот только сегодня суббота. Может, он с утра в баню намылился. А у него парилка, сам знаешь, без первача не обходится. Так что без танка теперь хрен вытащишь его оттуда. — Пап, а может ну его на хер. Ещё за невод пизды получим. Он же у нас незарегистрированный. — И то правда, Сёмша, — пропустив мимо ушей простонародный говор ребёнка, согласно тряхнул бородой мужчина. — Он мне ещё прошлый раз грозился клизму на рыбьем жиру поставить, ежели с ним стерлядкой не поделюсь. А тут вона какой осетр попался. — Затащим его в кусты, да и пусть там, согласно теореме Гаусса–Лукаса, разлагается, — подал непонятный совет подросток, — нас в школе учили, что через два дня завоняет. А там, глядишь, его кто другой и найдет. — Головастый ты у меня, сынок, — звонко шлёпнул мальчишку по голой заднице папаня и через пять минут пакет с трупом мирно лежал в тени зелёных листочков густого ивняка, безучастно ожидая своей незавидной участи… *** Сначала у Андрея зачесался нос. Парень машинально смахнул рукой невеликого муравья и кое-как открыл слипшиеся от ряски глаза. Солнце било в лицо сквозь тонкие ветки, и отчего-то оживший утопленник на секунду зажмурился, а затем попробовал пошевелить затекшими членами. Поначалу непослушное тело, хоть нехотя, но всё же начало подчиняться, и парень, потихоньку выбравшись из мешка на свет божий, внимательно оглядел пустынный пляж. С неудовольствием обнаружил, что из одежды на нём лишь драные в нескольких местах штаны, бывшая белой, а ныне серая рубашка, и поцарапанные остроносые туфли. Первым делом Четверяков искупался в бодрящей прохладной воде, старательно шоркая кожу пучком травы пополам с песком. Затем тщательно ощупал своё тело, и не нащупав входного отверстия от пули, только пожал плечами. Состояние было нормальным. Жаркое полуденное светило за пять минут высушило Андрея с головы до пят, и он, немного поплутав по оврагам, с трудом выбрался на узкую, заросшую одуванчиками и подорожниками дорожку, петляющую затейливыми зигзагами к видневшемуся на пригорке какому-то невзрачному, словно припорошённому пылью поселку. Городишко был небольшой. Нечто вроде районного центра. Кстати, помятых, неухоженных мужичков, вроде Андрея, на улицах хватало, так что парень не сильно выделялся среди местного контингента. Срочным делом нужны были деньги, и Четверяков, узревший невесть как сохранившийся, наверное с горбачёвских времён, торговый киоск, не раздумывая, целенаправленно почапал к нему. Несильно постучал костяшками пальцев в окошечко, оттуда выглянула тетка среднего возраста, вида скорее пролетарского, чем коммерческого. — Колечко не купите? — осторожничая, он продемонстрировал товар издали, держа его двумя пальцами. — Самоварное, поди? — Тё-етенька! Там проба есть. — На нём-то есть, да на тебе негде ставить… — проворчала она, зевая. — Снял с кого, поди? — Обижаете! — бесшабашно ухмыльнулся он. — Позавчера развелся, а раз такое дело… Не было золота, и это не золото. — Покажи-ка… Он решился разжать пальцы. Тетка достала из-под прилавка крохотный пузырек и капнула на кольцо, обозрев результат, немного подобрела лицом: — Вроде золото… Сколько ж тебе бутылок-то надо? — Никаких бутылок, мать, — ответил он решительно. — Мне денежка нужна, раз такое дело, поеду к мамане в Мотылино, и гори оно всё синим пламенем. — Вот то-то, — заворчала тетка. — Чуть свободу почуяли — и понесло… Поскакал, задрав хвост, вам семью разбить, что кошку ногой пнуть… — Эх, мать, знала б ты мою стерву, глаза бы не колола… — сказал Андрей. — Пять штук дашь? — Три дам. — Ну, мать… — Четыре. Я ж не знаю, может, ты вечером прибежишь назад требовать и дверь ломать… — Ладно, — махнул он рукой. Не отходя от окошечка, пересчитал мятые пятисотки. Пока что всё складывалось отлично. — Эй! — окликнула тетка. — До завтрашнего утра подержу, если что, придешь выкупишь. Насмотрелась на вас, свой такой же… Так подержать? — Не стоит, — отмахнулся он и пошел прочь. — Ну вот, бизнесмен везде бизнесмен… Когда купюры зажгли ляжку, Андрюха, почувствовав нешуточный голод и едва не захлебнувшись слюной, купил за пару соток у чумазого кавказца три пропитанных жиром беляша. Да хоть бы и из собачатины. Он бы сейчас слопал и дохлого скунса, если бы жрать, кроме него, было нечего. Кое-как утолив голод, с трудом запив вставший поперёк горла жир тёплой полторашкой «Тархуна», парень чуть не бегом посетил воняющий свежими фекалиями и хлоркой, гудящий от летающих зелёных мух дощатый нужник. Попутно путешественнику пришлось вспомнить бесштанное и босоногое детство, а также привычку вытирать задницу не влажными салфетками, а мятыми газетными листами. Вдобавок, пока сидел в позе роденовского мыслителя над искусно вырезанным в досках, в виде сердца, очком, умудрился даже прочитать несколько строчек. Печатное издание оказалось аж с девяносто третьего года, облагороженное фотографией скачущего по броневику пьяного Ельцина. Выйдя из сортира, Андрей стал соображать что делать дальше, и, не придумав ничего путного, проголосовав на обочине дороги минут двадцать, поймал помятый синий жигулёнок, и сторговавшись за тыщу с хозяином-пенсионером, с относительным комфортом поехал домой. Таксист оказался мужиком говорливым, и всю дорогу вливал в уши Андрею кучу разнообразной информации. В большинстве своём костерил почём зря всевозможное начальство: от премьер-министра, до местного мерина, при этом возносил до небес главу государства, желая ему сто лет жизни и победы над обнаглевшими бусурманами. Попутно хвалил зятя, который умудрился в столь непростое время, по примеру папы Карло, выстрогать четверых детей, правда, недавно свинтил добровольцем на СВО, так что детишек поднимают всей роднёй. Вот, даже ему, старому пердуну, приходится на поллитровку извозом зарабатывать, так как вся пенсия уходит на прокорм ненасытного мелкого потомства. Кстати, от него парень узнал, что с момента его вынужденного плаванья вниз по реке прошло меньше суток. Так что хоть во времени он не потерялся. В город въехали незаметно, остановившись на светофоре, а затем, следуя указанию заменившего навигатор Четверякова, свернули к знакомому, как пять пальцев дому. Странности начались уже в подъезде, где вместо знакомого ряда ящиков для почты зияла некрашеным прямоугольником пыльная чернота. А поднявшись на четвёртый этаж, Четверяков увидел вместо обитой дерматином двери — железную, крашеную полимерной краской лепоту. На короткий звонок створку открыл одетый в оттопыренные на известном месте стринги крашеный двадцатилетний блондин, и без предисловий втянув Андрея в комнату, прижался к его губам смачным поцелуем. Затем повалил оторопевшего от такого нахрапа Четверякова на пышно застеленную, под вульгарно розовым балдахином кровать и нетерпеливо принялся стаскивать с бывшего утопленника штаны, ласково приговаривая: — Щас, моя кыся. Твой петушок увидит солнышко. А затем мы отправим его в кроличью норку, да? «Кыся», между тем, умудрилась ловко извернуться, и, выскользнув из любвеобильных объятий белобрысого содомита, наотмашь хлопнула его ладонями по сразу же загоревшимися краской щекам. Затем Андрюха выдернул из балдахина какую-то длинную верёвку, наскоро привязал страдальца к явно антикварному стулу, а вместо кляпа засунул ему в рот найденный на кровати полуметровый каучуковый страпон. Чуть подумав, он сходил на кухню, благо расположение комнат осталось тем же, притащил оттуда длинный столовый нож, и поминутно приставляя его к педрилиным причиндалам, принялся вдумчиво задавать вопросы. Если отбросить в сторону лишнее, то по словам назвавшего себя Славиком индивидуума, эту квартиру ещё месяц назад ему подарил Аркадий Аполлонович Феофанов: широко известный в узких кругах преподаватель одного престижного театрального ВУЗа. В свободное от работы время он развлекался с Андреем постановкой эротических восточных танцев, а также щедро спонсировал его будущую славную трудовую деятельность. По всему выходило, что замену любимому студенту Аркаша подбирал уже давно, так как квартиру, которую раньше снимал для Четверякова, переподарил своей новой пассии, о чем Андрюха, живший в последнее время в общаге, конечно же не знал. Славик же, когда был свободен от объятий учителя, развлекался тем, что вызывал мальчиков из ближайшей эскорт конторы, а потому принял Андрея за заказанную проститутку. На вопрос парня, не смутил ли его расхристанный вид товара — ответил, что такой и заказывал. Мол, иногда хочется даму с перчиком. За что сразу же получил кулаком в зубы. Большего, сколько не пытался выбить из испражнившегося до донышка педрилы, юноша выбить так и не смог. Решив, что с паршивой овцы — хоть шерсти клок, наскоряк принял роскошную ванну, не торопясь побрился. Подобрал и напялил более-менее схожие по размеру чужие джинсы и рубашку. Одел бейсболку и черные очки. Вытряс из карманов хозяина всю наличку, и, напоследок забрав навороченный мобильник, вышел из квартиры вон. За жилищем мудрого сенсея Андрей наблюдал из зафрахтованной до самой ночи серой Тойоты, чьи услуги за пять тысяч рублей с удовольствием предоставил некий Резо. Кстати, довольно сносно говоривший по-русски и ничуть не удивлённый поставленной перед ним задачей. Флегматичный, как персидский мулла, мусульманин просто подъехал к названному дому и аккуратно припарковался в усыпанных незрелыми плодами ранетки кустах, откуда Четверяков и наблюдал за горящими окнами и подъездом до самой полуночи. Наконец свет в окнах погас, и парень решил, что ждать больше не стоит. Наказав таксисту дожидаться его не менее терпеливо, чем Пенелопа Одиссея, юноша вылез из машины и тихонько поднялся на третий этаж. К удивлению Андрея, дверь оказалась чуть приоткрытой, и молодой человек, немного поколебавшись, ужом протиснулся внутрь, где чуть не упал, поскользнувшись на мокром от багровой крови полу. По старой памяти пошарив по стене рукой, щёлкнул выключателем, и увидел лежащего рядом в луже крови уставившегося широко раскрытыми глазами в потолок, одетого в цветастый махровый халат прямо на голое тело, бывшего щедрого спонсора. Мебель в квартире была перевёрнута вверх дном. На столе осталась стоять початая бутылка коньяка. Андрей, устало присев на стул, налил себе полный фужер и выцедил его как воду. Судя по вмятине на голове, незадачливого профессора долбанули по кумполу чем-то типа молотка или топора, которых, при поверхностном рассмотрении, на виду не имелось. На раскрытом настежь балконе тоже не было никого, лишь при передвижении по нему вокруг колыхалась какая-то прозрачная синяя субстанция, от которой у юноши шли мурашки по телу и необычайно обострилось зрение. А ещё парню показалось, что под фонарём, на асфальте, притаилась некая темная фигура, видимая только за счёт тлевшей в уголке его рта сигареты. Внезапно в конце дома раздалась полицейская сирена, замигали проблесковые маячки, взвизгнули тормоза, и из двух машин посыпались вооруженные до зубов полицаи. Так что Андрей благоразумно ретировался на лестницу. Поднялся знакомой дорогой на незакрытый чердак, а там, спустившись через другой подъезд, беспечной походкой подошёл к дожидавшейся его машине и через минуту застоявшийся без дела генацвале с гиканьем утопил педаль газа в пол, и машина, сжигая покрышки, почти мгновенно скрылась за поворотом.