Остановка в никуда

•••

      — Ебаааать! — Антон резко зажмуривается. Вот тряхнуло так тряхнуло, огни в глазах брызнули гроздью искр. Манал он эти дальние перелёты, в пизду всё, в жопу — концерты, съёмки, транслирование счастливой рожи, ведь грустный Шаст не нужен даже Шасту, всё наперегонки, наспех, никакого покоя.       Сердце от внезапного испуга трепещет, словно лихорадочно бьющиеся внутри клетки крылья. Стремясь ослабить пережавший пах ремень безопасности, Антон крутится на месте, вертит лохматой головой, всматриваясь вперёд-назад, — ему сейчас просто необходимо выцепить взглядом кого-то из своих, неважно кого, лучше бы Поза, кивнуть ему в ответ на негласную поддержку в глазах «всё норм, Шаст», но дурацкий ремень клинит, вдавливает в кресло взбудораженное тело и Антон зажмуривается сильнее, цепляется ледяными пальцами за подлокотники.       Ужасное, да просто отстойное начало импровизированного триптиха. Чрезмерная загруженность их четвёрки, несостыковка в графиках, проектах и Стасово желание убить всех разом зайцев, рванув между концертами по просторам необъятной родины для съёмок ЧДКИ, без отдыха и перерыва, это, конечно, верх идиотизма. Но такова доля личного Антонова решения — горбатиться на чужого дядю, не без плюшек для себя любимого в виде известности и материального благополучия, а то, что бонусом идёт к чёрту сбитый режим и мнимая свобода выбора, так это так, издержки.       Ко всему привык. Организм, адаптированный годами к ебашащим суточным перепадам, перевернувшимся кверху до низу дням и ночам, вырубался вне зависимости от времени суток, едва голова касалась подушки или же, наоборот, от перенапряжения бежал, бежал ногами по воздуху, не в силах остановить бессмысленную гонку. Антон и не жаловался особо, до недавнего времени его всё устраивало, если бы не…       — Ой-ё-ёй, — теперь уже и сидящие на соседних креслах люди не могут сдержать возглас от внезапной тряски.       Шаст вдавливается в кресло, стиснув зубы до скрежета, сквозь шум в ушах слышит голос стюардессы, извещающий о попадании в зону турбулентности с просьбой не отстёгивать ремни безопасности и не волноваться, но распахнутые на мгновение веки ловят мигающую подсветку, в полумраке салона лишь усиливающую напряжение, и становится очевидно, что проблемка-то имеется и не маленькая.       То и дело доносящиеся до Антона писклявые одиночные вскрики, шум и возня на рядах чувствуются похолодевшей спиной и взмокшими ладонями, и страх зябкими щупальцами пробирается сквозь рубашку, колет мелкими иглами кожу и, карабкаясь выше, поднимает дыбом мелкие волоски.       Вся их команда разбрелась по салону сумбурно расставленными фигурами на шахматной доске — всё из-за нагрянувшей внезапно погодной стихии, вызвав перенос рейса, срочную сдачу-обмен билетов и вот Шаст, сидя в -надцатом по счёту ряду эконом-класса, вытянув одну ногу в проход, второй упёршись о впереди стоящее кресло, клянёт на чём свет стоит вполне нормальных соседей, которые, к слову, уткнувшись в планшеты с самого взлёта, не донимали его походами в туалет, не было надоедливого «встань-пропусти-сядь», сидели смирненько, не мешали.       Ладони Антона предательски липнут холодом и рукам именно сейчас, до выкорёживающихся пальцев, необходимо вцепиться в плечо соседа, неважно кого, но кого-то из своих, уткнуться носом в прокуренную и отдающую запахом выветрившейся туалетной воды толстовку, почувствовать себя маленьким и защищённым.       Он старается выровнять дыхание, прислушивается к скачущим ударам сердца и сосредоточено разбирает на атомы вдыхаемый воздух. Отгоняет как мух назойливые мысли, заполонившие его мозг о возможности так нелепо завершить свой жизненный путь где-то над непролазным лесом или кануть в небытие в тёмных холодных водах.       — Держись, парень! — чья-то рука подбадривающим жестом касается его предплечья и Антон, приоткрыв и скосив глаза в сторону — голова просто прилипла к подголовнику — видит ободряющий кивок пассажира, сидящего через проход, — дыши глубже, парень, всё будет хорошо!       Антон радости доброго человека, в последние минуты перед смертью думающего о других, не разделяет. Что смерть выбрала именно этот рейс и сидит сейчас где-то среди ничего не подозревающих пассажиров, он не сомневается и совсем неправда, что в последние минуты жизни, а Антон уже попрощался мысленно с хорошим исходом ебучего полёта — ему везёт как утопленнику и по закону жанра предназначенная для него акула априори будет либо глухой, либо свистка ему не достанется, и всё совсем неправда, что эта самая жизнь в последние минуты пролетает перед глазами как в замедленной съёмке.       В эти растянувшиеся секунды, находясь буквально в подвешенном состоянии, мысли его хаотично бегают внутри черепной коробки и в гонке побеждают не мольбы о счастливом исходе рокового полёта или тягостное ощущение от разлуки с близкими людьми, а на первое место слайдами выплывают банальные картинки: ненадёванные новые кроссы, ждущие своей очереди выхода в свет и полная гора немытой посуды в раковине — ну не успевает он практически ничего, любимая работа имеет его круглосуточно.       Ему обязательно нужно отвлечься от гнетущих мыслей, пока они не убили его раньше; нужно сильнее зажмурить глаза, начать считать от ста в обратном порядке и не думать, не думать о плохом…       — Молодой человек, — мягкий голос и такие же мягкие прикосновения к плечу вырывают из небытия, — не поможете достать сумку?       Антон приоткрывает веки и видит соседку по креслу, глазами показывающую наверх на багажный отсек.       — Прилетели, — та пожимает плечами. Если бы не добрый её взгляд, Антон вполне истрактовал это как «чего расселся, приятель, подъём!»       Ноги его затекли, скрючились в непонятной позе, он спешно отстёгивает ремень — надо же, тот поддаётся с первого раза — и встаёт со своего места, по инерции пригнув голову, чтобы не шибануться о толстый пластик.       — Спасибо, — слышит Антон в ответ на выполненную просьбу и всматривается вглубь салона, от удивления округляя глаза.       Салон уже полупустой, изредка с кресел поднимаются замешкавшиеся пассажиры, меланхолично собирая свою поклажу и медленно пробираются к выходу.       Антон высматривает среди них знакомые макушки, скользит взглядом по пустующим шахматным местам и подталкиваемый сзади человеческим ручейком, вливается в поток, неся впереди себя рюкзак, как верного ценного друга и гастрольного соратника.       — Желаем всего хорошего и спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию! — стюардесса провожает всех заученной отчеканенной фразой.       — Девушка, — наклоняясь, Антон встречается с ней взглядами, — а где все?       Где все мои? Где все наши? Где Поз, Арс? Где Матвиенко?       Ладно Матвиенко, тот мог выйти из самолёта, забив на спящего Шаста, ещё и подстёбывая его за это в дальнейшем неоднократно, но Поз-то, Поз? Стас? Крап? Эти точно не могли кинуть Антона одного.       Операторы, осветители, звукари и вся их группа не могли же бесследно исчезнуть, чё за хуйня происходит?       Он, что, был в обмороке? Не заметил закладывающих ушей при снижении и грохот приземляющихся шасси о посадочную полосу? Бред? Или нет? Бред, что вся команда после посадки проигнорировала спящего или находящегося в полуобморочном состоянии Антона и вышла, не оглянувшись на него? Ну бред же, полный.       Они, его коллеги и друзья, не обязаны были следить за ним, как за маленьким, перелётов и переездов за столько лет у них была уйма, но Шаст, будучи уже взрослым и шире их в плечах раза в полтора уж точно, до сих пор нуждался в мелких подпинываниях.       От «Антон, паспорт не забудь!» — этот его проёб ему будут припоминать до конца дней, до «Антош, всё взял, проверил?» — заботливо произнесённое Димой после каждого прибытия-отбытия, Антона отделяют не годы. Антон не вырастет в их глазах никогда — нет, профессионально-то он занял свою чёткую ступеньку и намерен и дальше подниматься вверх по этой манящей успехом лестнице, а вот внутренне, морально, он навсегда останется для них сопляком и малолетним пиздюком, требующим надзора старших.       Где сейчас ты, Поз? Что за ёбаный квест?       — Где все? — повторяет Антон в ответ на недоумение в глазах стюардессы. — Давно мы приземлились?       — Конечно, — только и успевает услышать, как человеческий ручеёк, напирающий сзади, заставляет его сделать шаг вперёд и вынести себя напрямую к выходу, вниз по трапу, вслед за стекающим людским потоком.       На улице непроглядная тьма, звёздное небо и фонари вокруг смазывают картинку до не узнавания местности и Антон встряхивает головой, силясь вспомнить — у них вроде рейс был дневной. Или ночной?       Совсем близко через поле мерцает вывеска на невысоком здании и люди идут напрямую, якобы по известной им и не раз хоженой тропинке. Никакого перронного автобуса, опознавательных знаков и сотрудников в спецовках — поток будто движется по обыкновенной тёмной деревенской улице, освещаемой одиноким фонарём над вывеской сельпо.       По-летнему тёплый воздух плавно оседает в лёгких терпким запахом скошенной травы и чем-то съестным, напоминающим смесь свежеиспечённых лепёшек и парного молока. А может Антон просто голодный? Кажется, в самолёте их не кормили.       Господи, у них была аварийная посадка, они приземлились на деревню к дедушке? Что, блять, происходит?       Он лихорадочно начинает вспоминать, откуда и куда, собственно, они летели.       Стоп.       Зовут тебя как? Что ты не поделил в старшей группе детского сада с дружбаном Колькой? Первый раз подрочил на Памелу Андерсон или Бритни Спирс?       Антон. Деревянный пестик. Памела.       Иркутск, Красноярск или Мусохранск? Мысли путаются.       — Послушайте, — он хватает за рукав мимо проходящего мужчину, — где мы?       Мужчина кидает на него озадаченный взгляд, многозначительно раскачивает головой и громко выдыхает:       — Сочувствую, парень, держись, — хлопает его по плечу и отворачиваясь, направляется дальше, присоединяясь к веренице неспешащих, но точно знающих, куда идти, людей.

•••

      — Первый раз здесь? — голос рядом заставляет Антона обернуться.       Тот самый мужчина, подбадривающий его в полёте, стоит позади него.       Первый раз? Здесь? Где здесь?       Антон ничегошеньки не понимает. Ноги ватные и голова кружится, сознание будто плавает и он, качаясь на волнах вполне реалистичного сюра, взял паузу, чтобы не взорвать свой мозг творящимся вокруг него абсурдом.       Незнакомое непонятное место, нечто среднее между привокзальной станцией на отшибе мира и комнатой таможенного досмотра с тусклым светом; отсутствие каких-либо сигналов, раскрывающих хоть толику происходящего; неразговорчивые люди, объединившиеся в кучки и смотрящие сквозь пальцы на Антоновы попытки прояснить ситуацию.       Сила слова имеет для Антона сакральное значение. Разговорить, выяснить, убедить — до текущего момента Антон не сомневался в своих способностях, но люди, стоящие в ожидании чего-то, изредка перешёптывающиеся друг с другом, игнорируют его как пустое место, занятые своими проблемами.       До Антона долетают обрывки фраз и он понимает, что все здесь находятся в терпеливом шаге, отделяющим их от неизвестного будущего. И только страх, завладевший Антоном и поработивший его разум, ставит чёткие границы между будущим, пережитым прошлым и неизвестным настоящим, и именно он, страх, встаёт невидимой стеной, отделяя вчерашний прожитый день от чего-то необъяснимого. Чего-то определённо нерадостного и страшного.       Ёбаный квест.       Мужчина, не отрывая от Антона взгляд и оценив его растерянный вид, кивает в подтверждение своих слов:       — Первый раз, по тебе видно, — и торопливо притянув к себе Антона за рукав, шепчет ему в ухо, — ты, парень, не волнуйся, там на стене, — кивает куда-то в сторону, — висят спи́ски, найди себя, может поймёшь что.       — Где мы? Где остальные? — Антон обводит потерянным взглядом кучки людей — понятно, что здесь едва ли четверть пассажиров с самолёта, — что это за место? Никто ничего не объясняет, что происходит вообще?! — голос срывается на крик, — где мы, где?       Глаза Антона от расширенных зрачков чёрными углями выделяются на бледном лице, и ещё вчера щёки, наетые жирной не зожной пищей, покрытые пробивающейся щетиной, впали, и лицо осунулось, выглядит измождённым и глубокая морщина пролегла меж бровей, вмиг делая его старше на десяток лет.       — Я… умер? — выдавливает из себя Антон, вцепившись и руками, и взглядом в собеседника.       — Тебе решать, — мужчина отцепляет его руки от себя, — а теперь иди, парень, иди, ты сам должен, сам, иначе не поймёшь, вернут обратно и возможно уже навсегда, иди, — и подталкивает непонимающего Антона к кучке перешёптывающихся людей, вглядывающихся в висящие на стене списки.

•••

      Недоверие       Александров Д.В.       Гаврилов В.Ю.       Иванова В.И.       Леонова И.М.       Попов А.С.       Непрощение       Волгина В.Е.       Егорова Д.Д.       Попов А.С.       Тройнова Е.Н.       Отрицание       Гаврилов В.Ю       Егорова Д.Д.       Попов А.С.       Фокина Е.Н.       Тоска       Иванова В.И.       Попов А.С.       Шастун А.А.       Эскапизм       Борисов Д.К.       Воронова Ю.Л       Попов А.С.       …       …       …       Списки. Списки. Списки.       …       …       …       Попов А.С.? Попов? Арс?       Что за списки? В чём их обвиняют? Что это, блять, что?!       — Шаст! — доносится до него.       Господи, как никогда Антон рад слышать этот голос.       — Ты?! — с разворота впечатывается в Арса и всё его напряжение враз слетает, испаряется по мановению волшебной палочки, — Арс, Арс, — обнимает его крепко, прижимает к себе и тут же, держа за плечи, отводит, смотрит в глаза, — я не видел тебя, Арс! Где ты был? Что происходит, где мы, где все остальные? — Антон запинается словами, частит, торопится, — можешь объяснить, как мы здесь оказались? Я ничего не помню, вот только летели и, бац, я уже здесь в этом непонятном месте. Где я, где мы, Арс? Что за списки? Я видел, там ты есть, мы в чём-то проебались, да?       — Шаст, ты реально не вдупляешь, что происходит? Читать разучился? — Арс будто и не рад видеть Антона, отвечает раздражённо и зло, — ебучий человеческий фактор, будь он неладен, — почти шипит и не дав Антону опомниться, тянет его за руку за собой.       Они пробираются сквозь толпу людей, образовавшуюся из мелких кучек и кишащую будто оживший муравейник. Антон сам перехватывает арсеньевскую руку и идёт следом как послушный телок, отмечая краем глаза усиливающийся движняк — люди начинают выстраиваться в очереди, тянущиеся к окошкам в конце помещения, как к билетным кассам, переспрашивают что-то, уточняют и становятся друг за другом, образуя плотные канаты из человеческих тел.       Арс торопится, ускоряя шаг и расталкивая людей вытянутой вперёд рукой, и Антон, на секунду выпустив его ладонь, пытается ухватиться за капюшон.       — Не отставай, — кидает Арс через плечо.       Выбегают в тёмный тамбур и Арс тычет на кнопку перед непримечательной дверью. В то, что это лифт, не больше метра на метр, Антон понимает, лишь когда Арс, проходя внутрь, тянет его за собой. Они стоят, два огромных великана, в крошечной, явно предназначенной для одного, мелкого и невысокого человека, кабине лифта.       Лифт? В небеса? Серьёзно? Здание, с виду напоминающее постройку прошлого века, обшарпанное, с тусклым светом заляпанных лампочек, имеет лифт? Одноэтажное здание с лифтом?!       Антон не успевает разогнать свои мысли, как дверь закрывается и лифт начинает своё движение.       Вниз.       — Ну быстрей же, быстрей! — Арс нервно колотит ребром ладони по стене кабины.       Освещение оставляет желать лучшего и Антон в мерцающем свете одинокой лампочки ловит нетерпеливые арсеньевские движения. Вид Арса напоминает сошедшего с дистанции биатлониста — распылённый, недовольный, дышит громко, напряженно. Растрепавшиеся волосы лезут ему в глаза и он приглаживает их, заводит за уши мягкие локоны. У Антона всплывает в памяти, что когда-то и он любил зарываться своей пятернёй в его мягкую шевелюру, тогда ещё не такую отросшую; любил смотреть, как после душа завитки мокрыми стрелками прилипали ко лбу и капли стекали по вискам; любил губами касаться тогда ещё выбритого затылка; смотрел, вдыхал, ощущал… но… когда это было…       — Арс? — голос Антона теряется в скрежете спускаемого вглубь земли лифта, и он, повинуясь внезапному порыву, тянется к ладони Арса и переплетает меж собой их пальцы. Напряжение Арсово он чувствует сквозь ледяные его руки и пульсация от разбегается по Антонову телу.       — Я думал, с тобой всё в порядке, — Арс не смотрит в его сторону, сверлит взглядом обшарпанные стены.       — У меня всё хорошо, Арс, правда.       — Тогда, блять, почему ты здесь, Антон?!       Антон всё также ничего не понимает. И вроде он не тупой, в последние годы поднаторел в прокачивании себя, интеллектуально подкован если не лучше, то и не хуже остальных; его эрудиции уже можно завидовать открыто, но почему, почему, блять, он до сих пор ничего не понимает?! Или догадывается, что... да нет же, бред полный…       — Я, наверное, тупой, — сухо сглатывает, — но я, правда, ничего не понимаю, Арс.       — Ты действительно тупой, Шаст, — и с этими словами вырывает свою ладонь из сомкнутого замка рук и выходит из лифта, благополучно завершившего свой спуск.       Плутая по тёмным коридорам вслед за Арсом, Антон больше не задаёт вопросов, не хочет вызывать арсеньевский гнев, да и, если честно, сейчас он как никогда чувствует себя не просто тупым, а тупым и ещё тупее.       — Осторожней, не запнись, здесь доска торчит, — голос Арсения теряется в громком мате полетевшего кубарем Антона.       — Да блять, темно как в жопе у негра! — вставая с колен, шипит Антон.       Коридорный лабиринт упирается в сероватую дверь и Арс резким движением, если уж не с ноги, то с руки, распахивает её с царапающим слухом скрипом.       При тусклом свете, в глубине помещения чопорная дама копошится над бумагами.       «Да что ж у них тут всё мрачно и уныло? — задаётся вопросом Антон и тут же отвечает сам себе, — чего ждать-то от подземелья?».       — Нет, Попов, опять ты! — женщина с кудельками на голове всплёскивает театрально руками.       — И я тоже совсем не рад вас видеть, Марь Иванна, — Арсений проходит в нечто подобие кабинета, больше напоминающего маленькую каморку, заваленную бумагами. Стопки листов и папки лежат на всех поверхностях, ими заняты полки открытых шкафов, они горой возвышаются на стульях, на полу стоят метровые пирамиды.       Арсений одним движением сгребает гору папок с кресла и плюхается на него:       — У вас, как всегда, полный бардак! — отодвигает кипу бумаг со стола и впечатывается взглядом в женщину, отчаянно что-то ищущую в очередной стопке, — не мудрено, что я снова здесь!       — Арсений, в этот раз ошибки нет, не начинай и не настаивай! — та, что зовётся Марь Иванной, кидает на него грозный взгляд.       — Я в этом совсем не уверен! Иначе бы меня здесь не было!       — Арсений, прекращай!       — Да у вас же здесь сплошной кавардак! Чёрт ногу сломит! — он обводит руками хаос вокруг.       — Наше министерство, — при этих словах Арсений недовольно кривит губами, а чопорная дама продолжает, — да-да, Арсений, наше министерство прежде всего заботится о вас и мы тут, на периферии, лишены достаточного финансирования. Всё за наш счёт, держимся на чистом энтузиазме. Рук не хватает, работаем 24/7, тебе ли не знать.       — Но это не отменяет того, что люди не должны страдать! Я к вам, как к себе домой хожу! У каждого своя работа и не мне вам напоминать, Марь Иванна, что ваши сотрудники должны выполнять её не на отъебись, — теперь уже пришла очередь кривить лицо и Марь Иванне, и Антону, в молчании подпиравшим дверной косяк и заинтригованно следящим за разворачивающимся представлением, — я не хочу, чтобы меня дёргали почём зря!       — Арсений, если ты забыл, — кудри взмывают вверх с резко вскинутой головы, — хочу напомнить тебе, хоть формально мы и признали свои ошибки в прошлые разы, но и ты, и я знаем, как на самом деле обстоят дела, — острый взгляд прокалывает насквозь, — и я тебе ещё раз напоминаю, Арсений, что этот раз — последний для тебя, имей это в виду.       — В тот раз была ошибка, и в прошлый, и в позапрошлый, причём это ваши, и только ваши ошибки, и я настаиваю на этом! — у Арса глаза превращаются в щёлочки и готовы испепелить собеседника в труху, — и сейчас, я уверен, произошло то же самое! И я не уйду отсюда, пока вы не разберётесь с этим окончательно!       — Бросьте, Арсений, — дама наконец-то выуживает скрепленные листы из бумажной пирамиды, — если вы и смогли втереться в доверие на нижних этажах, а, заметьте, вход вам туда категорически воспрещён, — указательный палец замирает в предупреждающем жесте, — то меня вам не провести, — и переводит взгляд на Антона, — это он?       Безмолвно следящий за всем происходящим Антон, отстраняется от косяка и несвоевременно произносит:       — Здрасьте!       — Здравствуй, Антон, — Марь Иванна всматривается в него и слабо улыбается. Полуулыбка её с оттенком грусти, будто она сама несколько разочарована его присутствию здесь.       Антона не удивляет, откуда чопорной даме известно его имя, о чём выговаривает ей раздражённый Арсений, что связывает этих двоих, о каком министерстве идёт речь и за какие такие грехи они сейчас находятся не под синим небом, а прозябают на неизвестно каком уровне нижнего мира. Скорее всего они сейчас на какой-то неизвестной планете в чьей-то голове и как выбраться ему отсюда, вдруг перестаёт его волновать.       Ведь если Арс здесь, то может и Антон попал сюда не случайно?       — Он вообще не при чём, — встревает в их взаимодействие Арс, — у него своя история. Я для этого его и привёл сюда, чтобы наконец-то вы разобрались во всём и отстали от меня…       — Арсений, — перебивает его Марь Иванна, — я знаю тебя сколько лет?       — Много.       — Сколько раз ты здесь был?       — Много.       — Правильно, Арсений, много. Твой лимит исчерпан и не находись я в отпуске в прошлое твоё посещение, предыдущий раз был бы для тебя последним. Леночка, кстати, к которой ты так бессовестно втёрся в доверие и обошёл все инстанции, здесь больше не работает. И в этот раз тебе меня не провести, Арсений, будешь иметь дело лично со мной.       — За что вы меня так не любите, Марь Иванна?       — Просто не нравится, когда меня и других водят за нос. Надеюсь, понятно объясняю?       — Вы бре́дите, я сама честность, клянусь вам, — и смотрит в глаза уже ласковым прищуром.       — А вот в этом мы разберёмся, основательно так, устроим допрос с пристрастием и тебе, и твоему другу. — Марь Иванна нагружает свои руки папками с бумагами.       — Ну он-то совсем не при чём.       — А вот мы и проверим.       — Я здесь вообще-то, — вклинивается в их перепалку Антон, — объясните мне, что происходит?       — Ты не рассказал ему? — Марь Иванна вопросительно приподнимает бровь, смотря на Арса.       Антон уверен, что на самом деле она какая-нибудь Изольда Аристарховна и только Арсу разрешает называть себя Марь Иванной.       — Да при чём здесь он?! — Арс нервно подпрыгивает с кресла, — я и привёл его сейчас только потому, чтобы вы всё у себя проверили и в дальнейшем меня больше не дёргали!       — Мы-то проверим, проверим, но позже, — дама направляется к выходу и, подходя к Антону, поднимает взгляд на него. Он словно оказывается загипнотизированным, его сознание уплывает и он тонет в чужих глазах, в голове наперебой кричат вопросы и он отвечает на них честно-пречестно…       — Не смейте! — выкрикивает Арс и подаётся ближе к Антону, — не смейте, вы не имеете права!       Чужой взгляд отрывается от Антона и он отшатывается, почувствовав лёгкое головокружение.       — Мы разберёмся во всём, Арсений, — дама переводит взгляд на него.       Арсений же твёрдо настроен на здесь и сейчас:       — Когда?       — Меня наверху ждёт уйма народу и все такие же, как и ты, Арсений, уверены, что исправились, что больше не косячат, а по факту так ничего и не поняли. Всё, Арсений, или иди наверх и дожидайся своей очереди, или пораспрашивай у друга своего, — стреляет взглядом в Антона, — может и выяснишь причину. И приходите завтра, оба.       — Ну Марь Иваааанна, — тянет Арс.       — Всё, Арсений, всё, освободите кабинет, — делает жест рукой в сторону двери, вынуждая Арса подчиниться, — идите, отдохните. Введи друга в курс дела, а то он, похоже, совсем ничего не понимает, — и с этими словами запирает дверь своей каморки на ключ и снова заинтересованно смотрит на Антона. — Завтра, приходите завтра. Оба.       Эти оба сталкиваются плечами, пропуская Марь Иванну по направлению к лифту, и так и остаются стоять, прижавшись руками друг к другу, провожая её взглядами.       — И… Арсений… — доносится из полумрака коридора.       Арс молчаливо вскидывает голову, превращаясь в натянутую струну.       — И перестань уже бегать, прошу тебя. От себя не убежишь. — Твёрдый и ровный голос стучит набатом в голове, заглушая удаляющиеся шаги и скрежет работающего лифта, оставляя стоять в глубине подземелья задумчивого Арсения и всё также ничего непонимающего Антона.

•••

      — Переночуешь сегодня здесь, — Арсений мучается с заевшим замком очередной каморки, затерявшейся в лабиринте переходов и этажей.       Интересно, они тут всем апартаменты предоставляют или только избранным, наподобие Арсения, думает Антон, топчась около арсеньевской комнаты, как тот сам её окрестил, предлагая Антону временное пристанище.       — Как в склепе, — Антон осматривается, находясь уже внутри.       Комната как комната, аскетизм во всей красе и удобства слева по коридору. Чего ожидать-то было, спасибо, хоть тепло и кровать не коротышка какая-нибудь, а вполне обычная, можно вытянуться во весь рост.       Стоя в тёмном коридоре после ухода Марь Иванны, накатила на Антона такая усталость, что ноги подкашивались сами собой и ему пришлось вцепиться в Арса мёртвой хваткой, лишь бы не упасть, а тому в ответ не оставалось ничего, кроме как привести Антона в выделенную ему сто лет назад и так и закрепившуюся за ним каморку.       Да-да, у Арса есть личные апартаменты, как бы громко это не звучало. Все остальные ютились в общей комнате на один отряд из детского пионерлагеря времён советского союза и чем меньше оставалось времени до вынесения окончательного решения по пребыванию или дальнейшему пути их следования, тем напряжённой становилась обстановка и Арс, будучи в ахуе от происходящего, поставил в первый раз здесь всех на уши, добрался до нижних этажей, пытаясь разобраться, за что, собственно, его сюда упекли и по какому праву измываются над невинным человеком?       Благо, в его первый насильный вброс в неизвестный мир, Марь Иванна, услышав кричащего воплем непонимающего Арсения, взяла его под своё крыло, долго отпаивала чаем и по пунктикам подробно объясняла ему всю местную кухню, за что, кстати, получила сильный такой нагоняй снизу и лишение законного отпуска, ведь «попаданец в мир иной», как показывала практика, лишь ощутив на собственной шкуре всю степень ответственности за свою собственную жизнь, мог сделать правильные выводы.       Что касается Арсения, выводы он делал ро́вно до того момента, пока его нога не ступила на твёрдую землю, прогретую солнечными лучами и он, решив, что просто переутомился и на время очутился в чьём-то кошмарном сне, пару месяцев держался обособленно, опасливо, но, влившись в жизненный движняк, вновь наступал на те же самые грабли, танцуя и доводя танец до совершенства.       Радовался он, пока вновь не предстал перед удивлёнными очами Марь Иванны — ну никто так быстро назад не возвращался, нормальные люди хотя бы делали выводы — и она, взяв на себя первоначальную ответственность за красивого молодого человека, запутавшегося в своих мыслях, в личной жизни, в чувствах, опять отпаивала его чаем — ну не водился у них кофе — и вновь, и вновь пыталась его образумить и вывести на чистую воду.       В то, что Арс вернётся сюда снова, она не сомневалась, уж очень отчаянно он твердил, что болезненные его отношения давно закончились, забыты, и он практически не переживает, и если бы не голос его, срывающийся и дрожащий, и не глаза, в секунду наполнявшиеся слезами, которые он смахивал украдкой, если бы не весь его вид, потерянный, расстроенный и несчастный, не дали бы ему второго шанса.       Но Марь Иванна, насквозь смотревшая в арсеньевскую душу, дала отчаявшемуся пареньку ещё попытку, затем ещё одну, и ещё. И лишь когда поняла, что тот и не собирается выкарабкиваться из засосавшей его трясины; увидела, как загораются его глаза, начни он рассказывать о своём друге спустя столько лет; почувствовала, что болит Арсений весь, постоянно, не переставая, и как сильно он пытается искоренить, вытравить, вытоптать в себе всего лишь одно обыкновенное чувство, что готов доказывать всем и вся обратное, исходя на крик, вектор её, направленный на оказание помощи, сменил своё направление.       Настрой Марь Иванны помогать ему в дальнейшем пропал, иссяк — ведь столько нуждающихся, искренне раскаявшихся, запутавшихся и готовых принять протянутую им руку помощи, а Арсений плюётся, на контакт не идёт, решить вопрос полюбовно не стремится.       С тех пор и началась их непрекращающаяся игра в кошки-мышки. Не́когда взятый под крыло птенчик вырос, поднаторел во вранье, водил всех за нос и настолько сжился со своей ролью, что с лёгкостью обходил местный детектор лжи. Поймать его в непринятии и отрицании собственных чувств; уличить в подверженности молчаливой грусти и непроходящей тоски; доказать, что в беге от самого себя у него есть только одна дорога — только сюда, только к ним, только обратно — это и стало основным желанием Марь Иванны.       Столько сил было на него потрачено, столько слов, защищающих перед кем нужно замолвлено, что бег от окружающей его действительности с годами начал раздражать и привёл лишь к одному желанию — наказать.       Наказать, чтобы понял наконец-то — ему давали шанс выжить, быть счастливым, радоваться любимым глазам и улыбке, чувствовать нежные прикосновения и сгорать в совместном мареве желаний, а он собственноручно всё похерил, и более того, что уничтожает себя сам, так и Антона за собой потянул, не разрулил всё на месте, не поставил точку, не отпустил.       С годами стал более изворотлив, крутился, как уж на сковороде, ни под каким предлогом не признавал себя виновным и ради своего избавления заводил знакомства по этажам всё ниже и ниже, подстилая соломку — что рано или поздно придётся лететь ему на обломанных крыльях с высоты вглубь ада, он был уверен.       Просто Арсу, действительно, никто не мог отказать: ни Леночка — странно, за что же её всё-таки выпнули, ни Светочка, так удачно занимающая место архиватора, ни даже престарелая Олимпиада Ильинична, имеющая весомый голос при вынесении вердикта — ну как не воспользоваться своими способностями, коммуникабельность ведь ещё никто не отменял, так же? А когда у тебя жопа в огне и не на такое пойдёшь.       Ему бы уйти сейчас от Антона, остаться наедине со своими мыслями, подумать, что всё более, чем серьёзно, не зря же Антона выдернули из нормальной жизни. Есть маленькая надежда, что у Антона имеется какая-то своя, неизвестная Арсу история, из-за которой тоска поселилась в его сердце и стёрла весь блеск с его глаз, но и она с каждой секундой тает, глядя на чужие кудри, пухлые губы и направленный на него взгляд.       — Я пойду, Шаст, а ты приходи в себя, вечером зайду, поговорим.       — Ты объяснишь мне, что происходит? — Антон, присаживаясь на кровать с прогибающимся матрасом под весом своего тела, не сводит глаз с Арса, нарочно или нет, но избегающего встречаться с ним взглядом.       Голова Антона от нехватки воздуха — форточки даже нет, какие окна, откуда? — опоясана туманом, но провалиться в сон у него точно не получится и лучше выяснить всё сейчас, пока Арсений не ушёл; прояснить, подтвердить или опровергнуть свои догадки.       Предположения его в свете обухом по голове ударившей информации настолько абсурдны и произносить их вслух Антон опасается — пусть крыша пока остаётся на месте, не нужно её сдвигать, боязливо как-то; лучше верить в реалистичный сон, чем понять, что ты просто съехал кукухой и кантуешься в дурке.       Арсений, будто забыл весь свой опыт, будто он не переживал того же, что и Антон, что не он приминал когда-то дрожащими руками от ужаса встающие на голове волосы, отвечает ему с вызовом и раздражением:       — А ты до сих пор не понял, Шаст?!       — Неа.       — Ну и тупичка же ты, Антон, — возвращает ему своё же прозвище, с лёгкой руки Павла Воли прилипшее к нему и следовавшее за Арсением в моменты его проёбов. Тут же в памяти всплывает Антон, с его шутливым полутоном, с умилением глядевший на Арса и произнося со счастливой лыбой: «Ну и тупичка ты у меня, Арс», притягивая его к себе и тычась губами в висок.       Наверняка и Антон помнил свои же слова, но в ответ на арсеньевскую интонацию, будто тот общается сейчас не с ним, а с совершенно посторонним человеком, огрызается:       — Ты, блять, объяснил бы лучше, видишь же, у меня голова кругом идёт, не соображает. Я словно психоделиков нажрался и смотрю какой-то нереальный сюр.       — А сам-то ты как думаешь, Шаст? Напряги извилины, — всё-таки Арсений неисправимый, кусает не только себя.       Антон на мгновение замолкает и вскидывает на Арса полный испуга взгляд:       — Я… умер? — встречается с арсеньевским, — мы… умерли?       — Ну, до смерти тебе ещё далеко, — Арс улыбается, — если будешь себя правильно вести, то завтра окажешься дома или где мы сейчас должны быть?       — А ты?       — А мне, я боюсь, придётся задержаться немного подольше.       — Я не оставлю тебя одного, — Антон подаётся вперёд.       — Здесь это не работает, здесь каждый сам за себя.       — Это что-то… типа загробного мира? — Антон кидает первое предположение.       — Я бы сказал, что это место для особо проебавшихся, — и Арсений сейчас говорит о себе.       — Да, блять, я же даже мухи не обидел, котят бездомных подкармливаю, в чём я проебался? Какие смертные грехи на меня навешали?       — Вот именно, Антон. Сюда попадают не за, а для. Для того, чтобы исправился, изменил свою жизнь. Ты списки видел?       Именно списки и разложили у Антона в голове всё по полочкам, пока он, блуждая по тёмным коридорам следом за Арсением, пытался включить мозги и связать воедино имеющиеся факты, но вываливать всю информацию сейчас он не готов, нужно удостовериться в своих предположениях:       — Да, кстати, я как только твою фамилию увидел, сразу понял, что я здесь не один. Нас тут двое, получается, особо проебавшихся.       — Был бы внимательнее, Шаст, прочитал, за что сюда попал.       — В смысле? — да и пофиг, что Арс посчитает Антона туповатым и глуповатым, в первый раз, что ли? Пусть Арс подтвердит его предположения.       — Не тупи, Шаст, вернись и перечитай, если не понял.       — Учитель хуев, не можешь просто ответить?       — Да что я тебе, разжёвывать всё буду? Сам попал, сам выпутывайся. Там твоя личная история, срасти факты, сделай выводы и иди завтра к Марь Иванне, бей челом, доказывай, что это ошибка… только не позволяй ей в голову твою забираться, она это умеет.       Арсений правда, очень бы хотел, чтобы Антон действительно имел какую-то свою, неизвестную ему историю и все чувства и эмоции, приведшие его сюда, совсем не были бы связаны с Арсением. И дело тут даже не в нём. Просто… просто ему страшно, что все годы порознь могут оказаться ошибкой.       Кто виновник арсеньевского возврата в это богом забытое место, Арсению понятно и без слов, и он надеется, что к завтрашнему утру он что-нибудь да придумает. Нужно ещё спуститься вниз, обаять не то Наташу, не то Илону, чтобы узнать, какие вопросики ему приготовила Марь Иванна и продумать пути отступления.       По данному поводу у Арсения даже нарисовался план. И план напрямую связан с Антоном, он наверняка сможет убедить его подыграть ему. Навешать лапшу слишком доверчивому женскому полу — как два пальца, и Антону здесь отводится не менее главная роль. Но нужно сначала подумать, выработать тактику, разработать стратегию, нужно всё обстоятельно обдумать, нужно время. И если план арсеньевский сработает, только бы точно убедиться в причине появления здесь Антона, то попрощается Арсений с этим местом навсегда, в противном же случае, придётся ему вскрывать все карты перед Шастом, а это последнее, чего бы он хотел.       — Я пойду, Шаст.       — Друг, блять, ещё называется, — Антон встаёт почти в полупрыжке, чуть не задев одиноко висящую лампочку над головой, — сволочь ты, Попов. Объяснить толком ничего не можешь.       — Сам догоняй, — Арс начинает заводиться.       — Ты чё, блять, злишься на меня, помочь трудно?       — Да, блять, Антон, я постоянно сюда из-за тебя попадаю! Мне одному здесь гораздо проще было. Почему ты здесь? Не заставляй меня думать о тебе, мне бы с собой разобраться!       — Из-за меня? — оторопело спрашивает Антон. Вид у него потерянный, да и у Арсения не лучше.       — У них тут после моего первого прибытия глюк какой-то на мне словился, никак починить не могут, — нещадно начинает врать Арсений, — что, блять, ни приход, так всё время с первым визитом связывают, — смотрит на Антона, задаваясь вопросом «поверил или нет?» — Ты, кстати, для первого попадания нормально так держишься. Я помню, в истерике бился, думал, что в ад попал.       — А это не ад?       — А похоже?       — Вроде нет, и Марь Иванна твоя, здравая тётка, кажись.       — Она-то, как раз, самая моя большая проблема. В первый раз очень сильно мне помогла, а потом взъелась, ну ты сам слышал.       Градус напряжения в каморке снижается, даже лампочка перестаёт мигать и Антон вновь обращается к Арсу, а тому, кажется, нужна помощь — в желтовато-грязном освещении лицо его приобрело бледно-серый оттенок.       — Давно это было? Когда ты попал сюда впервые?       Арсений медлит. Но рано или поздно Антон ведь всё равно узнает.       — Давно, — Арс прилип к стене, — где-то спустя полгода после… того… как мы… — и взглядом упирается в пол.       Что те полгода были для него адовыми, лучше не вспоминать.       — Мне тогда тоже хуёво было, Арс, если честно, — ад тогда творился и в Антоновой душе.       — Видимо не настолько, раз только я сюда попал.       — Как знать…       — А сейчас, Шаст? У тебя что-то произошло? — с надеждой смотрит в его глаза. Хоть бы, хоть бы, хоть бы, повторяет про себя, скрещивая пальцы.       — Абсолютно ничего нового, не могу вспомнить, честно.       — Тайная любовь, Шаст? Признавайся. — Арсений прощупывает почву.       — Хуйню не городи.       — Ну тогда сиди и разбирайся, — это совсем, совсем не радует Арсения, — я пойду, а ты приходи в себя, подумай, осмысли, иначе накатит пото́м, ещё хуже будет.       — А ты? Куда пойдёшь?       — Не волнуйся, я тут не пропаду. Да и… мне тоже… подумать нужно, сопоставить, так сказать, факты.       Разворачиваясь, останавливается Антоновым окликом:       — Арс?       — Мм-м? — как в замедленной съёмке поворачивается, просверливая пяткой дыру в полу.       — Напомни, Арс, из-за чего мы расстались?       — А разве мы когда-то были вместе, Шаст?

•••

      Вместе они не были. Да и как могут быть вместе несвободные люди?       Просто, когда Антон хотел быть «вместе», Арс был ещё женат и быть «вместе» не входило в его планы. Позже, съехав и оформив документы о разводе, предложить быть «вместе» уже тогда погрязшему в отношениях Антону, Арсений не мог.       Желал этого отчаянно, ревновал, огрызался, злился, играл в молчанку, но не выдерживал, срывался и тогда уже скрёбся украдкой ногтями в дверь чужого номера, падал в Антоновы объятия и целовал его до саднящих губ. Прижимался в тишине к его затылку, обнимая поперёк груди и ловил рваные выдохи; шептал бессвязно о своей любви, утыкаясь носом в чужие лопатки и льнул ближе и ближе, выскуливая удовольствие.       Они были на смятых простынях чужих отелей; сидели в молчании съёмных квартир, выдыхая дым предстоящих разлук; встречались украдкой, изредка, урывками, без обещаний. Были, но не вместе.       Вместе они не были и всё же расстались.       Их «вместе» просто не сложилось.       — Не сложилось просто, ведь так? — оправдывал себя Арсений.       — Именно так, просто не сложилось, — соглашался Антон.       В том, почему не сложилось, они не дали бы чёткого ответа. Просто у каждого он был свой, ответ.       За давностью лет, за стёртостью переживаний и навалившихся новых жизненных эмоций уже и не вспомнить, кто первый предложил расстаться. Антон точно уверен, что Арсений; Арсений же помнит, что на предположение «а может нам лучше будет по отдельности», случайно произнесённого вслух в ответ на прессинг артононенавистников, Антон никак не отреагировал, а, значит, и расстаться был не против.       Так и решили, ничего не решая.       Встречи становились реже, промежутки вдали друг от друга увеличивались и ежедневные созвоны перетекали в еженедельные сообщения, в дальнейшем из личного чата перекочевав только в рабочий. Однажды, после долгой разлуки, встретившись в офисе, они просто кивнули друг другу, надеясь увидеться в перерыве без скопления посторонних людей, а позже так и не дождавшись друг от друга первого шага, просто разъехались по домам — Антон к себе, в твёрдой уверенности, что Арс его разлюбил, а Арсений к Серёже с полным ощущением, что оказался лишь чьим-то неудачным экспериментом.       Взаимодействие их прекратилось совершенно случайным образом.       Просто не сложилось.       Про слёзы, рвавшиеся из груди; про сдавленные рыдания, заглушаемые подушкой; про сердца, останавливающиеся от боли, они не могли поведать друг другу — каждый сохранял маску спокойствия — если тебя не выбрали, от тебя отказались, за тебя перестали бороться — есть ли смысл признаваться в своих чувствах, есть ли смысл навязываться, если ты уверен, что тебя… больше не любят? Ведь если бы любили, то обязательно сказали бы — ведь именно так поступают любящие сердца.       Именно так поступают любящие сердца где-то в идеальном мире, в мире же реальном, с кучей забот и проблем, с постоянной гонкой с самим собой наперегонки, со скоростью света меняющейся картинкой вокруг, можно закрутиться и не ответить на сообщение, забыть поблагодарить за приготовленный кофе и выбежать в такси, забыв чмокнуть в любимые губы на прощание.       И тайна, объединяющая ранее двоих, из тайны трепетной, затапливающей нутро утренней нежностью и единением двух душ, превращается в тайну болезненную, скрываемую от себя и посторонних, прячется глубоко, запечатывается замками, но не забывается и не уничтожается.       К ней постоянно возвращаются, её не отпускают, её выставляют впереди себя, обороняются как щитом и привыкают к ней, становятся одним целым, одним большим воспоминанием.       — Люблю тебя, Антох, — весной говорил Арс, не в силах вырваться из Антоновых объятий и опаздывая на поезд.       — Увидимся, Шаст, — летом шептал, целуя в губы, одной ногой на пути в такси.       — Напишу, как доберусь, — осенью кидал Арс, отправляясь в Питер.       — Не провожай, — зимой торопился, уже привыкнув к разным графикам и отсутствию прощальных обнимашек.       Отношения, как круговорот всего живого на просторах вселенной, не достигли своего полного оборота, замерли на время и завершили свой путь.       — Он разлюбил меня? — спрашивал у себя Антон, боясь произнести: «Ты разлюбил меня, Арс?».       — Ему лучше без меня? — боролся с собой Арс, задавая неправильный вопрос.       Тоска стала верным спутником Антоновой жизни, в жизнь же Арса вкатилась тележка, гружёная разрушающим «не», приклеившись ко всем его чувствам: не-доверие, не-прощение, не-принятие.       Говорить словами через рот не имело смысла — они чувствовали друг друга на расстоянии; играли на сцене, прожигая насквозь взглядами; их мысли и реакции были настолько похожими, что синхронистами их прозвали не зря. Не зря люди видели окружающий их искрящийся вайб — это единственное, что осталось у них общим; единственное, что их объединяло.       — Любишь его? — спрашивал Серёжа у Арса, заметив залипающий того взгляд на Антона.       — Люблю, — кивком отвечал ему Арсений.       — Сильно? — допытывался у Антона Поз, переводя взгляд на Арса.       — Очень, — отзывался Шаст, замыкая круг.       Круг замкнулся и ещё недавно, находясь внутри сжигающего чувства, повинуясь внутреннему импульсу и упавшие в объятья друг друга, внезапно они оказались выброшенные за его периметр.       — Придурки оба, — резюмировали друзья, не понимая, почему нельзя быть вместе, даже если вопреки всему? Даже если пришлось бы скрываться всю жизнь, объясняться, ведь любовь… оправдывает всё? Ради чего жить, если не ради неё?

•••

      Антон открывает глаза и в первые секунды не понимает, где находится. Осознание приходит вместе с рассеивающимся в мутном свете силуэте около двери.       — Арс?       — Извини, что разбудил, я старался потише, но тут пол скрипучий, — он уже не пригибается, скукожившись в малую точку, пытаясь не нарушить сон задремавшего Антона, — я тебе поесть принёс, — и кивает на стол.       До Антона доносится запах съестного и он ловит себя на мысли, что не ел херову тучу лет, но чувство голода отсутствует и это у него-то, постоянно хомячившего вкусненькое. Может здесь не только замедляется время, но и притупляется чувство голода? Или это от перенапряжения?       — Я позже, — присаживается на кровать, разминая спину — кровать оказалась жутко неудобной.       Арс мнётся у двери, не решаясь уйти и всё же, обсудив что-то там сам с собой в своей голове, возвращается и присаживается на стул напротив Антона.       Смотрит на взъерошенные волосы, помятым гнездом устроившиеся на голове; на пальцы, потирающие глаза после сна, как делают маленькие дети, проснувшись; на припухшие губы, покрытые корочками — Антон так и не научился не обкусывать их, когда нервничает, и весь вид Антона, тёплого, близкого, по-домашнему родного, разливается чем-то маслянистым внутри, смазывает зачерствевшие арсеньевские чувства; поднимает из глубин те, прежние, давно спрятанные за семью́ замками.       — Что? — приземляет Антонов взгляд.       Он торопливо отводит глаза в сторону и, чтобы заполнить пустоту, пытаясь спрятаться от Антонова, он это чувствует горящими ушами, прожигающего взгляда, произносит:       — Выспался?       — Арс?       — Мм-м? — глаза всё же пришлось поднять.       — Объяснишься?       — О чём ты?       — Почему ты здесь, что собираешься со всем этим делать?       — Я разберусь как-нибудь сам, Шаст, ты о себе подумай.       — Сам, сам, всё сам, блять! Сам ты, Арс, только хуйню творишь! Вместе, слышишь, мы вместе здесь и выбираться будем вместе, понял меня?       — Эй, полегче, Шаст!       Антон встаёт с кровати и в два шага оказывается рядом, стреляя зло взглядом и секундой спустя отходит, ударяя кулаком по своей ладони:       — Блять, Арс, какой же всё-таки ты мудак!       — Думай, что несёшь, Шаст! — Арс от неожиданного наезда вскакивает на ноги.       Думай? А Антон и думал. Мысли его, как в математическом уравнении, сами нашли неизвестную величину, сложили два плюс два и выдали правильный ответ. И по всему получалось, что главным виновником совсем не торжества являлся Арсений. Совсем не Антон, со слов Арса, был причиной всех его бед, а Арсений, именно он, сам, кликал на себя беду.       И Антон, лёжа на кровати, отходя от первоначального шока, ворочаясь от взрывающих его мозг ответов, решил, что по приходу Арса он не будет смотреть на него пушистым дрожащим кроликом, а заставит объясниться, чётко, по порядку, не даст ему возможность юлить и спихивать свою вину на других.       — На меня всю вину хотел переложить? Меня обвиняешь? А сам-то, сам, Арс! — голос повышает обороты, — сам что ты сделал, чтобы не попадать сюда вновь? Я, блять, только сейчас понимаю, какой же ты трус, Арс! Бежишь вечно. Куда, блять, и от кого ты пытаешься убежать, Арс?!       — Шаст!       У Арса перехватило дыхание — нет, нет и нет! — все они, все, обвиняют его в нежелании принять очевидное; все забрались к нему внутрь и вывернули чувства наизнанку; все знают, что он, блять, спринтер, бегун! Бежит от себя, от нежелания принять очевидное, бежит, бежит, сука, бежит! Куда, зачем, почему?       — Ты, Арс, — Антон резким шагом подходит к нему и рукой хватает его за грудки, наклоняется и, смотря в глаза, чеканит, разделяя слова, — ты загнал себя в угол, разрушил наши отношения, отказался от любви, ты!       — Я? Я, блять, я? Ты, Шаст, может путаешь что или забыл?       — Забыл что? Как ты всё решил за нас? Как съебался в закат, оставив меня одного?       — А ты? Забыл, как кинул меня после развода? Забыл, как по отпускам своим мотался не один? Забыл? Забыл, как игнорил меня и с друзьями своими воронежскими тусовался? Да ты, может, и не любил меня никогда! — отталкивает Антона и выкрикивает с вызовом ему в лицо.       — Какой же ты всё-таки уебан, Арс, настоящий.       Антон ходит из угла в угол, сотрясая воздух выплёскивающейся яростью.       — Любил бы, Шаст, тоже здесь оказался! И намного раньше меня!       — Козёл, блять, какой же ты козёл, Арс. Да в чём ты, сука, меня обвиняешь?       — Столько лет прошло, Шаст, столько! Тебе что, скучно живётся, устал от работы, вспомнил былое? Почему, блять, сейчас? Почему я, сука, себе все эти годы места не находил, мучался, а ты, блять, только сейчас очухался? Тоскует он, блять, видите ли! А раньше что, не тосковал? Не тосковал или не любил? Так какого хуя ты мне предъявляешь, Шаст, за что? За то, что я любил тебя? За то, что до сих пор не отпустил? За то, что и сейчас люблю?!       — Какой же ты тупой, Арс.       — Чего, блять?       — Хочешь услышать, Арс? А я тебе скажу: ни дня ещё не проходило, чтобы я не думал о тебе, о нас! — и всё это в глаза, большие, непонимающие, — ещё ни разу я не лёг спать, не задав себе вопрос: «А может можно было что-то сделать, может можно было сохранить наши отношения, может нужно было найти в себе стальные яйца и послать тебя нахуй, как только ты заикнулся о расставании?». Я, блять, просто молод был и тебе в рот заглядывал! И слушался тебя и, блять, уважал — и если Арс решил, то кто я такой, чтобы ему навязываться? А зря, блять, зря! Ещё ни разу, слышишь, ещё ни разу моё утро не начиналось без тебя, слышишь! Да я, блять, до сих пор по утрам кофе твой варю, тот, который ты любишь! И пока чай свой пью, глаза прикрываю, чтобы вспомнить нас, представить, что ты рядом сидишь и кофе свой цедишь, и запах витает вокруг! И представляю нас как раньше, вместе! Да я, сука, да я дрочу на тебя до сих пор!       — Тоже мне, секрет, дрочит он! Дрочить — не любить. Любит он! Не пизди! Любил бы, мучался и оказался здесь раньше меня!       — Сука, какой же ты тупой, Арс!       — Шаст!       — Да не от любви ты здесь, Арс, не от любви, понимаешь?! — да за что ему такой тупой, тупой, наитупейший Арсений?!       — Что, блять?       — Арс! Ты до сих пор не понял, почему ты пороги обиваешь, почему постоянно возвращаешься, а я только сейчас здесь оказался?       — Ну выдай, умник, реши проблему века!       — Не наличие любви тебя сюда привело, Арс! А непринятие её, непрощение себя за неё, ты же воюешь с ней, Арс! Ты же бежишь от неё, а я принял её и живу с ней. Я в ней, понимаешь? Вот в чём отличие! Моя любовь к тебе постоянна, она живёт во мне, а я в ней. Мы — одно целое, придурок, понимаешь? Вот только скучаю я по тебе безумно и тоскую, тоскую так, что справиться с этим не могу. Тоска, сука, тоска, а не любовь меня привела сюда! Вот в чём разница — я принял её, Арс, нашу любовь, принял, а ты нет. Ты бежишь от неё, бежишь от себя, отрицаешь сам факт её существования, не прощаешь себя за то, что в мужика влюбился. Ты не веришь в неё, не веришь, что тебя могут полюбить, не веришь, что я тебя люблю, не веришь, что сам любишь! Понимаешь, Арс?!       Антон, милый Антон, умный мой мальчик.       Господи, всё элементарное всегда лежит на поверхности, а Арсений просто тупичка.       Тупичка Арсений сползает спиной по стене на пол и шепчет пропавшим голосом:       — Антон, столько лет, — веки его покраснели и уголки глаз уже заметно пощипывает от предательски выступивших слёз, — столько, блять, лет потеряно.       Он, блять, всё проебал, всё потерял. Он, блять, хуже ребёнка, не срастил дважды два. Он, блять, постоянно, раз за разом, притаскивал себя в это место, сам разжигал инквизиционный костёр, сам менял маршрут своей жизни и топтался на остановке в никуда, не решаясь выбрать верный путь.       Он сидит на полу рухнувшим небоскрёбом, подтянув колени к подбородку, отчаяние укутало его в кокон и не выбраться ему без чужой помощи. Дальше пути нет и остановка его — конечная.       Антон подходит ближе и, хрустя коленями, присаживается рядом.       — Арс, — берёт его руку в свою ладонь, — посмотри на меня.       Поднять взгляд, признать своё поражение, умереть от отчаяния — всё отражено в его позе, всё это ловит Антон, считывает с безмолвно сидящего Арса. Тело его бьёт мелкая дрожь и Антон поглаживает его пальцы, тянет к губам и тихо целует.       — Мы справимся, Арс, справимся, слышишь меня, Арсень? — прижимается губами к подушечкам пальцев.       — Почему? — наконец-то взгляд поднимается и тонет в глубине Антоновых глаз, — почему я не дошёл до этого сам, почему? — растерянность отпечатывается на лице, в приподнятых веках, в побелевших губах.       — Потому что ты тупичка, Арсений, — глаза Антона уже близко-близко, смотрят внутрь арсеньевской души, — ты моя тупичка, Арс, и это навсегда.

•••

      — Вас не нужно обманывать, вы рано или поздно узнаете правду, да? — Антон стоит напротив Марь Иванны в её маленькой каморке.       После бурного, кипящего эмоциями диалога, Арсений, пришедший в себя, сбежал. Просто сбежал, оставив Антона одного вариться в котле разбушевавшихся эмоций. Он терялся в мыслях, мерил комнату большими шагами, пересекая её вдоль и поперёк, пока не решился в борьбе за их жизни взять в союзники самого главного их противника.       — А ты оказался намного умнее Арсения. Присядь, Антон, — Марь Иванна не просто кивает ему, а подходит и, придерживая за локоть, усаживает его в кресло, присаживаясь на стул рядом.       Антон такому отношению совсем не рад, уж больно сладко стелет:       — Я ненадолго, мне только сказать.       — Антон, — Марь Иванна смотрит вглубь него, но пробраться, залезть в мозги не пытается, — Антон, я вижу, ты парень умный. Хоть и влюблённый до чёртиков и сейчас не в состоянии мыслить здраво, но… — она кладёт свою по-женски хрупкую ладонь на его кисть и Антона прошибает пот и пробирает озноб, ведь так обычно себя ведут, когда собираются огорошить плохой новостью, — я хочу, чтобы ты подумал прежде всего о себе.       — Что, что произошло? — голос у него предательски сел и слов не разобрать, слышен лишь еле различимый шёпот. Весь его настрой прийти и рубануть с плеча рассыпался перед чужой уверенностью в голосе.       Марь Иванна успокаивающе поглаживает его по руке:       — Он приходил ко мне, Антон, — смотрит прямо в глаза, — Арсений приходил.       — И… что он хотел?       — Попросил не давать ему поблажек, отнестись со всей строгостью закона. Он признался, Антон, во всём признался. Он не пытается больше убежать. Он пришёл с повинной.       У Антона пересохло во рту и язык прилип к нёбу, губы как у выброшенной на берег рыбёшки открываются беззвучно, ловя воздух мелкими глотками. Марь Иванна поднимается, наливает в стакан воды из пузатого графина и протягивает Антону, присаживаясь обратно:       — Не волнуйся, Антон, это его выбор…       И, не успевая договорить, взрагивает от громкого и чёткого выкрика — то ли вода смочила горло Антону, то ли протест яростно вырвался наружу:       — Нет! Нет и нет! — Антон вскакивает с кресла.       В этой маленькой каморке он заполонил всё пространство и возвышается великаном. По ощущениям комната стала в разы меньше, испугавшись Антонова гнева.       — Антон, прими его выбор. Мы не имеем право отказать ему в чистосердечном признании и… — голос Марь Иванны понижается, — и должны будем принять меры.       Это конец. Почему сейчас всё должно разрушиться окончательно, почему? Как всё исправить, как?       — Марьичка Ивановна, миленькая, — Антон бухается на колени — да что сегодня за день-то такой, коленопреклонённый? — перед сидящей на стуле и оторопевшей от такого напора Марь Иванной, — пожалуйста, дайте нам шанс, пожалуйста, — ловит глазами её взгляд и перехватывает своей мокрой ладонью чужие кисти, — дайте мне шанс, прошу. Вы ведь знаете Арса, он придурок, он не ведает, что творит, но я прошу вас, умоляю, Марь Иванночка, пожалуйста, не слушайте его.       — Не я одна принимаю решения, — она прокашливается, но руки из-под Антоновых ладоней не убирает, — Арсений очень яркая птица и каждый его взмах отслеживается, он на контроле у нас.       — Но ведь в ваших силах… отпустить его? Вы же столько раз делали это, сделайте ещё раз!       За столько лет на страже человеческих эмоций; ежедневно принимая решения, меняющие людские жизни на до и после; встречая и провожая мирян в разные стороны с остановки по пути в никуда, никто и никогда так отчаянно не просил её о помощи, никто и никогда так отчаянно не нуждался в её помощи.       — Не отнимайте у меня Арса, пожалуйста, — Антон враз сник, весь вид его сквозит безысходностью.       Марь Иванна с ответом не торопится и Антон считывает минутное её замешательство, и идёт ва-банк:       — Или… или мне придется, придется… — секунду на вдох, — мне придётся всё отрицать. Я не зря здесь оказался вместе с ним и вы будете обязаны меня допросить, утвердиться в правильности решения. Без меня вам не обойтись, а я… А я буду всё отрицать! Я обойду ваш детектор, я вживусь в роль, придумаю историю, от которой вгоняю себя в тоску, поверю в неё и ваш детектор не сможет отличить ложь от правды! Я не оставлю его вам!       Она хоть и женщина, и мгновение назад готова была поддаться антоновским чарам, но многолетний опыт берёт своё:       — Не совершай его ошибок, Антон, он засосёт тебя в свою трясину и ты снова попадёшь к нам и тогда я уже не смогу тебе помочь! Законы с каждым днём ужесточаются и лимит посещений снижается, одумайся!       — Почему вы не верите в меня, почему? Может я вытащу его из этой трясины?       — Я очень была бы рада этому, но… я знаю Арсения слишком хорошо. И мне просто жаль твоё потерянное время и твои силы, Антон.       — Но я люблю его и он любит меня…       — Но ведь так было всегда, Антон! — ну как, как уберечь этого влюблённого юношу от совершения самой главной ошибки в его пока ещё «жизни»? — чувства между вами были всегда, Антон, но только ты принял их, а он избегал!       — Сейчас всё будет по-другому…       — Антон, Антон! Сейчас всё происходит по-прежнему, оглянись, он опять сбегает — сбегает от тебя, сбегает от себя, сбегает от ваших чувств! Антон, он не изменится! — похоже, она теряет профессионализм — так переживать за чужие судьбы — это веет профнепригодностью.       А между тем Антон всё больше и больше склоняет её к принятию ошибочного, как ей думается, решения.       — Поверьте в меня, пожалуйста, прошу вас, я ручаюсь за него. Я тогда молод был и не смог ему дать чувство защищённости, уверенности. Он же взрослее, ответственности испугался, а сейчас у него есть я и я всё возьму в свои руки, я вырос, я буду защищать его — от всех, от него самого, от окружающих, только дайте мне шанс, пожалуйста.       — Антон…       — Не отнимайте его у меня, прошу вас.       Как отказать? Как не дать шанс? Как пойти против любви?       — Ничего не обещаю… Но… Я постараюсь.       — Спасибо.       Антон получил зелёный свет, он справится, как никогда он уверен в своих силах, приподнимается резво и уже у порога:       — Где он может быть сейчас?       — Он даже не сказал тебе, где находится?! — и Марь Иванна использует последнюю попытку образумить его, — Антон, опомнись, не калечь себе жизнь…       — Где он? — перебивает.       — В номере на нижнем этаже, прямо под твоим.       — Спасибо, я не подведу, верьте мне.       — Удачи, Антон, — Марь Иванна сама подходит к нему и жмёт двумя руками его запястье, — и прощай. Сделай так, чтобы не было причин вернуться.       — Я постараюсь, обещаю, мы не вернёмся, — и твёрдым шагом покидает помещение под добрым взором чужих глаз.

•••

      Антон врывается в комнату стремительно, без стука, нараспашку открыв дверь, и натыкается взглядом на Арсения, сидящего за столом в сгорбленной позе.       Громкий топот Антоновых шагов Арс сначала почувствовал, лишь затем услышал. Вибрация от больших отпечатков подошв побежала импульсами по полу, обгоняя Антона и, напоровшись на напряжённое Арсово тело, передала ему весь заряд, весь напор, всё через минуту обрушенное на него непонимание.       — Почему, почему сейчас, Арс? — Антон возвышается над ним, упёршись кистями в стол.       Арс смотрит впереди себя, руками поддерживая голову и не поворачиваясь к Антону.       — Почему, когда всё встало на свои места, ты отказываешься от нас, почему?       Арсений чувствует — воздух от напряжения сгустился, оседает на его плечах хмурой тучей, давит своим весом и руки его не выдерживают тяжести, падают на стол безвольными плетями. Не в силах поднять голову, посмотреть правде в глаза, увидеть в Антоновом взгляде разочарование — нет, нет и нет, он не сможет. Он не переживёт разочарованного взгляда. Он предал Антона, не стал бороться, он предал себя, он предал их любовь.       — Почему? — доносится до него сквозь шум в ушах и тут же крепкие руки мягко касаются его плеч, разворачивают и холодные пальцы приподнимают его голову за подбородок. Взгляд Антонов не требующий объяснений, просящий, — почему, Арс? Почему ты отказываешься от нас?       — Я боюсь, Антон, боюсь, — тихий шёпот растворяется в сжатом воздухе.       Антон в который раз за день опускается на четвереньки — жизнь ставит его на колени совсем не фигурально — и обнимает Арса плотным кольцом рук:       — Чего ты боишься, Арс? — заглядывает в глаза, печальные, покрасневшие, но такие любимые, родные.       — Боюсь, что я сломаюсь, Антон, боюсь, что не справлюсь, — голос его слабый, совершенно растерянный, как и он сам, — я так привык жить, не веря, что мы можем быть счастливы. Я привык страдать, Антон. Ты живёшь в состоянии любви, а я в постоянном стрессе, в самоедстве. Мне кажется, я только там и черпаю силы жить. Боюсь, я не смогу. Не смогу быть счастливым, не смогу сделать тебя счастливым.       — Ты теперь не один, Арс. Мы теперь вместе и тебе не нужно одному принимать решения.       — А если у нас не получится, если я не справлюсь, если я сделаю тебе больно?       — Если, если, Арсений. Если бы, да кабы, да во рту росли грибы, прекращай давай. — Когда, если не сейчас нужно сжать стальные яйца, взять ответственность за близкого человека, принять единственно верное и правильное решение. — Это не обсуждается, Арс, мы теперь вместе и мы возвращаемся, слышишь?       — Возвращаемся? — переспрашивает неверяще, — но…       — Никаких «но», Арсений, мы возвращаемся. Домой. Вместе.

•••

      — Ебаааать! — Антон зажмуривается. Вот тряхнуло так тряхнуло, весь сон как рукой сдуло. Манал он эти дальние перелёты, никакого покоя. Сердце от внезапного испуга трепещет и колючие мурашки бегут по телу. Антон с детства был пуглив, благо вымахал в двухметрового детину, а поладить с детским страхом и внезапным испугом мог, если в тот самый пугливый момент находился не один.       Сейчас бы вцепиться в кого-нибудь, успокоить свои дрожащие руки, но соседка по креслу рядом явно не поймёт такого порыва, и Антон крутится на месте, вертит лохматой головой, высматривая знакомые макушки.       Оглядывается назад, выворачивая шею, и выцепляет взглядом Стаса и Крапа, как братьев-близнецов, застывших с одинаковыми, испуганными выражениям на лицах. Разворачиваясь, ловит кивок Поза, однозначно говорящий «всё норм, Шаст», отчего ему становится чуточку спокойнее — если Поз сказал, значит, так оно и есть — Дима залог здорового спокойствия и Шаст ему верит больше, чем себе. Смотрит через левое плечо по диагонали — Матвиенко, похоже, так и не заметил тряски и зоны турбулентности, откинул голову на подголовник кресла и сидит с закрытыми глазами, похоже, спит, как и Арс, сидящий с ним рядом на соседнем сиденье.       Остальная команда раскидана по салону по разным местам и Шаст, покрутив головой, ловит или такие же полуиспуганные взгляды, или застывшие маски на лицах; большинство пассажиров в салоне вообще не обращает никакого внимания на американские горки и Антон понемногу успокаивается, сердце уже так не колотится и ладони не покрываются предательски липким потом, да и зону турбулентности они, похоже, благополучно преодолели.       До окончания полёта Шаст прокручивает в голове свой реалистичный сон и удивляется — как же всё-таки интересно устроено подсознание — живёшь, влюбляешься, расстаёшься и, казалось бы, привыкаешь видеть любимое лицо, подтянутое тело, но возможности прикоснуться к нему уже не имеешь; не можешь утром прижаться к любимым губам; не можешь притянуть его к себе рукой привычным движением и поцеловать в висок, чуть касаясь мягких локонов; не для себя варишь кофе и вдыхая аромат, окунаешься в прошлое и вот уже приятные воспоминания из твоего сердца вытесняет печаль, и тоска занимает там своё законное место, но подсознание в критичный момент выдаёт тебе все твои страхи и переживания.       Антон откидывает голову, умещаясь поудобней на сиденье, с его ростом даже это сделать трудновато — спинка кресла коротковата, явно предназначена для коротышек, и до самого приземления разбирает по словам и взглядам недавний сон: выцепляет из него Арса, смотрит на него не стесняясь, вспоминает его пальцы в своих руках; его глаза, так глубоко проникшие в душу; все арсеньевские слова, фразы — такие живые, настоящие; все эмоции на его лице — в нормальной-то жизни каждый залипательный Антонов взгляд ловится посторонними людьми и с годами он научился смотреть на Арса украдкой, и так привык к этим пряткам, что сейчас, ныряя в недавнее сновидение, чувствует себя свободным, и вновь, и вновь тянется к Арсу, к его рукам, чувствует тепло, обнимая родные плечи.       — Шаст, шевели копытами, — Матвиенко в свойственной ему манере торопит Антона. После приземления что-то там произошло с полосой и самолёт долго выруливал до положенного ему места, и пассажиры, сидя в душном салоне лишний час, с поспешной нервозностью стремятся к выходу.       Антон, вытягивая из багажного отсека ручную кладь, возвышаясь над доброй половиной людей, встречается взглядом с Арсом.       — Всё нормально? Ты бледный, — через голову Матвиенко, глядя на Антона, спрашивает Арс с беспокойством в голосе.       — Ой, да чё с ним будет, Шаст, давай быром, — Серёжа вклинивается в неначавшийся диалог.       Пока Антон выуживает из отсека чужие сумки, раздавая их сидящим на сиденьях людям, в узком проходе за его спиной, поменявшись местами с Матвиенко, оказывается Арс.       — Давай помогу, — тянется руками — всё-таки есть преимущество в высоком росте — и на пару с Антоном они быстро справляются с чужими манатками.       В тесном проходе Антон, крутясь при раздаче сумок и рюкзаков, оказывается стоящим против шерсти течения потока и упирается практически грудью в Арса. От нечаянного прикосновения; от нахождения так близко друг к другу вне сцены; от ощущения, что на самом деле они одни во вселенной среди множества людских планет, Антона ведёт — осознание близости разливается теплом в районе солнечного сплетения и он тонет в глазах напротив, ловит арсеньевский взгляд и не может понять, что изменилось.       Что-то не так, но что?       Взгляд!       Таким взглядом на него смотрел Арс тогда, давно, когда еле расставшись утром после бессонной ночи, зацелованные друг другом, с яркими отметинами, прикрываемыми слоями одежд, с трудом расцепив объятия, они рассаживались по разным машинам и ехали в офис, и там, встретившись глазами, смотрели друг на друга влюблёнными взглядами и расходились лишь, получив толчок в спину от Поза или Матвиеныча, чтобы не палились так явно.       — Спасибо, — одними губами шепчет Арс и Антон чувствует арсеньевскую руку, крепко сжимающую его ладонь.       Вопрос «за что?» не успевает сорваться с губ, осознание прошибает его прямо в темечко — всё было не сном, всё пережитое не что иное как реальность! Безумная, фантастическая, но реальность!       — Мы вернулись, Арс, у нас получилось, — только и удаётся выдохнуть Арсу не то в макушку, не то в ухо, проходясь губами по его виску, — мы дома, Арс, дома.

•••

      — Как же я скучал по тебе, Антон, — слова срываются с губ тихим шёпотом и теряются в вороте антоновской футболки. Ладони примагнитились к давно забытому, но желанному телу, гуляют вдоль позвоночника, оглаживая чуть заметные вершины — совсем другие, не такие как раньше. Те торчали словно хребет у динозавра и Арс водил по ним подушечками пальцев, лёжа в ночи; задерживался на каждом, кружил по кромке, доходил по пикам до шеи и мелкими поцелуями касался самых острых, выпирающих.       Сейчас Антон в его руках ощущается по-новому, ладони плавно скользят под футболкой по широкой спине и Арс хочет вжать его в себя, но получается наоборот — изнурённое физическими нагрузками и диетами Арсово постройневшее тело теряется в обхвате безграничных Антоновых крыльев.       — Ты совсем другой, Арс, — вторит ему Антон, носом зарывшись в его макушку. Вдыхает знакомый запах — туалетная вода всё та же, его, арсеньевская; прихватывает губами мягкие локоны — они даже нежнее, чем он представлял их бессонными ночами; касается щекой его виска — разница в росте осталась прежней, — ты совсем другой, Арс, но такой же мой.       Они знакомятся друг с другом заново, изучают неспеша, чтобы не пропустить важное, насладиться обретённым единением; тонут в нежности взглядов, стараясь запомнить, спрятать в дальних уголках своей памяти тёмные прожилки, зигзагами украшающие радужку; выцеловывают миллиметр за миллиметром новые морщинки, как отпечаток упущенного времени и пробуют на вкус любимые губы, выпивая друг друга по глоточку, смакуя.       — Я теперь тебя никуда не отпущу, — объятия становятся сильнее, гибкое арсеньевское тело теряется в крепких тисках, — ты теперь мой, Арс, навсегда.       — Обещаю, я никуда не сбегу.       Даже воздух пропитан волшебством — мерцающие частички витают в нём и искрятся вокруг них, играют яркими красками, а может это слёзы в глазах искажают картинку, смазывая пространство размытой акварелью.       — Люблю тебя, Арс, я так тебя люблю, — губы накрывают другие, алеющие от долгих поцелуев, сладкие и гладкие, до одурманивания притягательные и отвечающие, отдающиеся без остатка, без сопротивления, желающие и позволяющие быть заласканными.       Оторваться невозможно, невозможно сделать вдох — хочется чувствовать Антона, раствориться в нём, вжаться в него и слиться надолго, задохнуться от счастья:       — Люблю, — только и может прошептать в ответ.       Глаза Арса прикрыты, зрение обострилось чувствами и каждое движение, каждый вдох витает в ауре вокруг, слышится ею, видится, ощущается. Он ресницами невесомо касается кожи, неспеша ведёт носом по Антоновой ключице — на ощупь она такая же, длинная, тоненькая.       Нужно вспомнить, сравнить. Или нет, зачем? Ведь сейчас всё по-новому, всё заново, всё сначала.       Кончиком носа нужно провести левее, до круглой косточки, там, где ямка пульсирует маленьким сердечком, утонуть в ней, прижаться губами, всё же вспомнить и прошептать:       — Ты пахнешь как раньше, — и, повинуясь желанию, вытащить кончик языка и лизнуть кожу — она здесь по-детски нежная и на вкус без солоноватости, будто с грушевыми нотками — точно, раньше Антон предпочитал фруктовые гели для душа всяким морским и ментоловым.       Потом выше вдоль шеи пройтись мелкими поцелуями, далее вверх, огибая адамово яблоко; легко покружиться губами, касаясь невесомо, нежно, ласково — Антонова кожа за годы сдружилась с бритвой, местами загрубела, исчезла юношеская гладкость и Арсу нужно изучить её, сверить с прежними откликами.       Арсений, зачем? Не вспоминай, наслаждайся моментом, лови сейчас, живи сейчас.       Ладони перетекают со спины вниз, проходятся по бокам, выскальзывают из-под футболки поднимаются по рукам, по плечам и вот уже пальцы оглаживают скулы и изредка подушечками ощущаются одиночные колючие пенёчки — вырос его мальчик, возмужал.       Зажмурить глаза, вдохнуть.       Чуть привстать на носочки, покачаться от потери равновесия — корабль в голове штормит по волнам, но довериться Антоновым ладоням, крепко обнимающим за талию и ягодицы, и также с прикрытыми веками потереться своим кончиком носа о его, чуть помотать головой, играясь как тогда, раньше, и смахнуть опять всплывающую сравнительную картинку, и снова к губам, к ним, пухлым, обкусанным и горячим:       — Мне ещё чуть-чуть, ещё… — и не выдержать, проскользнуть внутрь в Антонов рот, переплестись языками, прогуляться по щекам, зубам, и выскользнуть, обессиленно прижаться своей щекой к его, выдохнуть и замедлиться, чтобы сердце не выпрыгнуло, не разъебашило грудную клетку колокольными ударами.       Антон держится, молчит, только дышит, громко втягивая в себя воздух сквозь полуприкрытые губы; подпитывает мозг кислородом, но голова кружится без остановки, видимо от перенасыщения — живительной силой, Арсом рядом или собственным стояком. И от этого даже как будто немного стыдно перед Арсом — тот ему про чувства, а у Антона ещё недавно смиренные животные инстинкты проснулись, реагируя на арсеньевские прикосновения, и выбежали вперёд, и Арса уже хочется разложить тут же, без предварительной подготовки, войти, слиться совместным жаром.       Ну как разложить, раскладывали-то раньше только Антона, но это лирика, у него получится, он уверен. Тем более с Арсом, с ним получится всё и Арс, наверняка, не будет против.       Мысли, бегущие впереди паровоза, чуть сбавляют градус накала, но, чтобы окончательно не палиться собственным стояком, Антон всё же отстраняется. Тяжело дыша, чуть отодвигает зад назад, лишь бы не спугнуть Арса, не отвратить от себя, не лишить момент интимности.       Его пальцам до дрожи хочется Арсения всего огладить, заласкать, но он терпит, выжидает, не срывается. В голове мыслям дан чёткий запрет — не сейчас, вытерпи, продержи себя в руках ещё чуть-чуть; вино с годами только вкуснее, алкогольнее, срывает крышу без остатка, а он ждал до неприличия долго и нужно потерпеть немного, чтобы затем залпом, в омут, в огонь, чтобы навсегда.       Арса он оставит на десерт, вылижет манящую кожу, зацелует каждое потаённое местечко, но сейчас нужно дать Арсению познакомиться с собой, новым для него — не торопясь, дать насладиться и только потом украсть его — на ночь, до утра, довести до дрожи, до всхлипов, сцеловать приглушённые выдохи и испить его по капельке, вкусить всю сладость и вновь обрести его.       Но сначала он подрочит, как только выпустит Арса из своих объятий, как только нацелует на тройку часов вперёд, как только проводит его из своего номера, закроет за ним дверь и там же, пока не выветрился запах, не смыты с кожи арсеньевские прикосновения, долго, с оттяжкой, прикрыв глаза, поддастся фантазиям и помогая кольцом ладони, расплескает своё удовольствие, изляпав собственную руку, стену и немного красную ковровую дорожку казённого номера — уж если и начинать новый путь, то непременно с неё, с дороги победителя.       В том, что Арса он отвоевал, что победа у него в кармане, Антон не сомневается.

•••

      — Шаст? — Дима стучится к нему в номер.       — Ты чего, Поз? — Шаст при нём даже трусы переодевал, не стесняясь, какой стук в дверь, — проходи.       — Ну вдруг ты не один, — мнётся Поз, не решаясь пройти внутрь.       Дима просекал Антона с первых дней, как бы Шаст не старался скрыть от него что-то, будь то спрятанные сигареты ещё в школе или накрывшее его волной состояние влюблённости по отношению к Арсу, а сейчас вообще не имеет смысла врать:       — Арс уже ушёл, — хотелось бы добавить, что Арс ушёл совсем не потому, что захотел побыть один, ведь очевидно же, что после всего произошедшего они не должны отлипать друг от друга ни на секунду. Арс ушёл, но обещал вернуться, чуть позже, когда все разойдутся по своим номерам и будут почивать в объятиях Морфея — ведь никто, никто не должен им мешать — руки так и тянулись друг к другу и тела сплетались в одно целое, словно намагниченные. Но Диме это знать необязательно.       — Вы… вместе? Серьёзно? — проходя в номер, Дима не может скрыть удивление в голосе.       — Ты не рад? — они же ещё ничего не решили, ничего не оговорили, но… они ведь вместе, вместе, это же очевидно.       — Блин, Шаст, я рад, правда, просто это так неожиданно. С чего вдруг, произошло что-то?       Антон раздумывает — рассказать или нет? Если Поз сочтёт Антона идиотом — это норм, но там замешан Арс, а он ещё тот уклонист от чужого вмешательства в свою жизнь.       — Ничего особенного, Поз.       — Ты забыл, что я умный, Шаст? Ещё недавно вы с Арсом шугались друг друга, а сейчас ходите, как слипшиеся пельмешки.       Рассказать или нет?       — Просто переосмыслили всё. Поняли, что нахуевертили делов. Исправляемся.       — Шаст?       Рассказать.       — Короче, Поз, там вообще мутная история приключилась, расскажу, не поверишь. Просто знай, мир перевернулся, со мной такого никогда не случалось. Если бы ты знал, где я побывал, рехнулся бы, — Антон от воспоминаний закатывает глаза, — но я выжил, мы выжили и… я изменился, а самое главное — Арс изменился и, я надеюсь, всё будет хорошо. Я верю в это. И, да, мы вместе. Наверное.       — Шаст… Ты… тоже, что ли… там… побывал? — Дима не актёр, но за удивление на его лице Оскар ему был бы обеспечен.       — Что значит… тоже, Поз?       — Блять, Антох, я видел твоё состояние последнее время и постоянно хотел тебя предупредить, но… — Дима отчаянно подбирает слова, — но… пугать тебя не хотел, надеялся, что всё не так критично. Идиот, конечно, я мог бы и догадаться, что вы с Арсом из-за своих чувств вляпаетесь по самые яйца…       — Поз! — окрикивает его Антон, — что значит «тоже»?       — То и значит, Антон, я… тоже там был. И знаю про Арса, про его постоянные туда вбросы.       — Блять, Поз!       — Присядь, Антох, — Дима тянет его за собой и оба опускаются на кровать. Сидят в тишине, не в силах продолжить разговор.       — Друзья, блин, — Антон срывается первым, — один побывал, не сказал, и второй туда же. Ну ладно Арс, с ним всё понятно, но ты-то, Поз, почему молчал?       — Ну как бы я тебе признался, Шаст? — Дима делает искренне удивлённое лицо, — типа я разочаровался в себе, впал в уныние, насобирал букет грехов… и попал туда, куда попал.       — Каких грехов?       — Да разных… тебе вот завидовал сильно…       — Мне? Завидовал? — прерывает его с не менее удивлённым лицом Антон, — как ты мог мне завидовать? Ты, на которого я ровняюсь; ты, который мне как учитель, как брат старший; серьёзно, Поз? Ты мне завидовал? Заебись, удивил.       — Антош, человек сам себя не знает, такая куча говна может внутри оказаться, что с дуба рухнешь.       — И? Что дальше?       — Я ненавидел себя из-за этого чувства, но в голове постоянно крутилось, что я этого пиздюка, можно сказать, вырастил, со школьной скамьи нянькался, а сейчас ученик превзошёл учителя? Представь себя на моём месте. И, самое главное, я ведь понимал, что ты более… продаваемый продукт. Не смотри на меня, это действительно так. Харизма твоя, молодость, задор, ты во многом превосходишь меня. Разве что только… по поводу ума я бы поспорил, да шучу-шучу, не заводись. И пандемия масла в огонь подлила, впал я в уныние, думал, всё, закончилась счастливая жизнь и куда я, с чем остался, под сраку лет, а де́ла своего нет, кому я нужен? Утонул в самобичевании и самокопании.       Вот за что Антон уважает Поза, так это за умение говорить правду, причём не лестную и даже в отношении себя.       — Поз, блять, если б я знал, что творилось у тебя, но я и подумать не мог, ты ж мне не друг даже, ты ж мне, блять, как брат, как батя.       — Так и есть, Шаст, так и есть, — Дима закидывает ему руку на плечо, — я люблю тебя, Антох, как брата, как друга, как сына, ты мне очень близкий человек.       И за откровения, за ту лёгкость, с которой их произносит Диман по отношению к Антону, у Шаста глаза готовы смотреть мокрым взглядом. Он всё-таки счастливый, так вовремя повстречаться с таким удивительным человеком.       — Я тоже тебя люблю, Поз, — и, чтобы сгладить торжественность момента, добавляет шутливо, — не в этом смысле, Поз. А дальше?       — Нууу, — тянет Дима, — не успел закопаться, как оба-на, сразу всё на свои места встало — попал так попал. Ехал на машине, погряз в своих мыслях и тут вспышка, яркий свет, казалось — всё, умер. Думаю, чего ж, блять, тебе нужно было, ты ж, Дмитрий Темурович, счастливый по сути своей человек — семья, дети, родители, работа, с голоду не умирал. Короче, всё переосмыслил, сделал выводы и, пожалуйста, — делает показательный жест рукой, — всё даже круче, чем раньше.       — Молодец, что справился.       — К психоаналитику я хожу, Шаст, не тупи. Постоянно какая-нибудь хрень может загнать, вот он мне мозги и вправляет периодически. Сейчас к нему как абонемент годовой в спортзал приобретаю, чтобы ненароком не сползти в ту яму, возвращаться я туда не намерен, мне одного раза хватило на всю жизнь.       — Поз… а как там вся эта процедура проходит? Ну там присяжные сидят или комиссия, тебя спрашивают о чём-то, ты оправдываешься?       — Ну, чувствуешь себя, как на экзамене или как будто ты первый пациент у себя же самого и тебе нужно вырвать зуб мудрости, ощущение так себе, — Дима хмыкает, — Шаст, ты как маленький, успел забыть, с самого небось десять пото́в сошло?       — Не знаю, мне… нам… Марь Иванна помогла.       — Кто-кто?       — Да так, — Антон задумывается, — одна очень хорошая женщина, — и переводит тему, — а Серёжа, как думаешь, был там?       — Матвиеныч? Уверен, что он туда даже не попадёт никогда. Он ведь абсолютно здравомыслящий человек, не загоняется почём зря. Живёт каждым днём и наслаждается жизнью.       — А кто из наших там был, интересно.       — Про всех не знаю, но Зохан был.       — Во, блять, дела. Как узнал?       — Встретился с ним.       — Где?       — Не тупи, Шаст, где я мог с ним встретиться? Мы о чём сейчас говорим? Там и встретился.       — А он там… за что?       — Насколько я понял, в первый раз попал, когда…       — В первый раз? — Антон снова перебивает, — он, что там, несколько раз был?       — Два.       — Как блин, два, за что?       — А ты думал, по нему вылет из импровизации как должен был ударить? Там самооценка так упала, мама не горюй.       — А второй?       — Тупичка ты, Антон. Вы чё с Арсом местами меняетесь и не только жидкостями? Шучу. Ты, блин, причина всех его несчастий.       — Я?       — Ты и Арс.       — Он знал про нас?       — А ты думал никто, блять, кроме нас, не в курсе ваших муток был?       — Не думал.       — А желательно бы иногда думать. Он к Арсу, после того как вы разбежались, подкатывал.       Вопрос Антона читается без слов.       — Отшил его Арс, успокойся, причём достаточно жёстко. Тот вроде внешне поуспокоился, они даже общались близко какое-то время, да и сейчас общаются нормально, но в душе он переживал, ревновал, злился. Годы прошли, а он всё из собственной каши вылезти не мог, ну и ожидаемо загремел туда снова. Там-то мы и встретились, но ему мозги так прочистили, что смотри, держится, раз ещё здесь.       — Блять, во дела.       — Надеюсь, если вам ещё шанс дали, вы его не проебёте, — Дима встаёт и направляется к выходу.       — Я тоже надеюсь, Поз, — идёт следом, — на Арса не надеюсь, ему бы позагоняться, а вот на себя надеюсь — надеюсь, что слова его делить на двое буду, не дам ему возможности посамобичеваться. До сих пор себя виню, что в тот раз не настоял на своём, послушал его, умника.       — Шаст… — у Димы сегодня день откровений, — Антох, блин, я горжусь тобой. Ты из того пиздюка малолетнего в нормального мужика на моих глазах превратился. Я тебя, Шаст, ценю очень и люблю, писюн, блин, — Дима расчувствовался и отсутствие очков уже не скроет повлажневшие глаза.       — Я тебя тоже, Поз, люблю, — Антон большим обхватом обнимает его за плечи, — а ты, кстати, чего приходил-то?       — Уточнить и приходил.       — Серьёзно? — Дима же сама тактичность, никогда бы не полез в душу.       — Да не гони, зарядку проебал, дай свою, — и получив её, выходит из номера, размышляя, насколько же непредсказуемой бывает жизнь.

•••

      Поцелуй на вкус другой. Шастовский. Новый.       Терпкий, с чуть заметной кислинкой. Слюна вязкая и тягучая обволакивает рот; тянется за языком, уже встреченным другим, арсеньевским, сладким и скользким; смешивается с влагой, чуть пряной, не приторно-сладкой, но приятной.       Губы Антона впиваются до боли, всасывают жадно, пытаясь смять, взять в плен, заграбастать. Отрываются на секунду на вдох и вновь — к губам, к щекам, трутся, царапают пробивающей щетиной.       Дорвался.       — Шаст, Шаст, — вырывается у Арса, — не кусайся, Тох, — слова выдыхаются в чужой рот, в мокрый и горячий, теряются во влажных звуках, хлюпающих и сочных.       — Иди ко мне, — кто кого ведёт в этом танце, абсолютно непонятно. Арсений, лишь сделав шаг на ковровую дорожку Антонова номера, был впечатан им в стену и тут же, без промедления, без секундного замешательства юркий язык проник в его рот, выбивая остатки воздуха.       Руки лихорадочно забегали по телу, срывая с него одежду.       Угомонись, ошалелый! Ведь сбрасывал же напряжение, чтобы дотянуть до вечера, Арс в этом уверен, он и сам не устоял. Но тогда что с ним?       Это совсем не Шаст. Перед Арсом воплощение напора и уверенности — напролом сквозь преграды к своей цели. Непривычный. Чужой Шаст. Незнакомый.       Тот Шаст был иным — смотрел на Арса влюблёнными глазами, ждал первого шага и, только видя согласие в глазах напротив, двигался навстречу. Тот Шаст был не таким смелым, наглецом лишь при включенных камерах, этот же идёт яростно, сметает всё на своём пути, крепкие пальцы оставляют отметины на коже, вцепившись в арсеньевские бока.       Всё ощущается иначе, не так, как ожидал Арс, находясь в своём номере, переодеваясь, чистя зубы, вглядываясь в зеркало и считая новые морщинки. Думать о потерянном времени он себе запретил — вырывать яму он мог голыми руками, только вот ни к чему это, не повернуть время вспять, да и ногти ломать жаль.       Потел от предвкушения сегодняшнего вечера, два раза сгонял в душ, но избавиться от трепыхающегося сердечка где-то чуть повыше пупка не мог — что-то колотящее его изнутри поселилось в нём и не успокаивалось, раскачивая внутренности и перекидывая вибрацию на органы — Арсу казалось, что отсутствующий аппендикс кричит ему фантомными болями.       Был бы коньяк, Арсений наверняка не устоял бы перед ним, чтобы успокоить дрожащее тело и кипящий от нереальности происходящего мозг — страшно, но он готов встретить сегодняшний вечер, ночь и долгожданный утренний рассвет не один.       Арсений был готов к подрагивающим пальцам, пересохшему горлу, но вот к войне тел он готов не был. Антон, конечно, за время их «не вместе» изменился — курил как не в себя; не замечая, крыл матом налево и направо; уверенность выпирала из него как чёрная тачка, выезжающая со стоянки — сердито и без оглядки. К такому другому Антону Арс ещё не привык. Мог бы привыкнуть — на сцене, в офисе, но не в поле своей близости.       — Стой, Шаст, — Арс выпутывается из давящих оков, уходит от точечной боли — губы искусаны в кровь и отметины по телу расцветут завтра сиренево-жёлтыми кляксами, — что с тобой?       — Что не так, Арс? — голову ведёт и звуки доносятся до него белым шумом.       Арс смотрит колючим взглядом:       — Ты принял что-то?       Спугнул? Перегнул? Лишил момент интимности?       — Прости, Арс, — отчаянный выдох, — я просто соскучился и… дорвался, — и вот перед ним уже прежний Антон, его Антон, хамелеон сменил свой цвет с агрессивно-напористого на вкрадчиво-родной, — прости меня, прости, Арс, — и голос виноватый, приглушённо-тихий застревает в горле.       — Не торопись, Тох, я целовать тебя хочу, — языком по губам, — хочу ощущать тебя, нового тебя хочу узнать, Антон, не торопись. Я так долго не чувствовал тебя, давай, как раньше, — у Арса в памяти другой Антон: тот, который позволял себя вести; тот, который трясся мелкой дрожью от арсеньевских прикосновений; тот Антон, который в первый раз так доверчиво смотрел Арсу в глаза, льнул всем телом, тянулся губами и шептал тихо-тихо «мне не больно, Арс, не больно» и потом чуть слышно сопел ему в ключицу, обняв его за шею — Арс и сейчас готов душу дьяволу отдать попользоваться на время, лишь бы ещё почувствовать своего Антона, такого давнишнего, но не забытого. — Не торопись, Антош, не торопись.       И снова «прости», и снова руки обнимают уже без напора, аккуратно, даже боязливо прикасаются к плечам и нос утыкается куда-то в шею, под кудряшки.       — Антон, — Арс отклоняется чуть назад, не вырываясь из объятий, но так, чтобы заглянуть ему в глаза, — Антон, я не сбегу, не волнуйся, я с тобой, слышишь?       Мысли прочитаны, страхи озвучены — вся поспешность, весь напор разгадан, тайн больше нет:       — Испугался, что ты исчезнешь, Арс. Я дурак, прости.       — Иди ко мне, — это уже выход Арсения, он ведёт в сегодняшнем танце, кружит по антоновским чувствам лёгкими «па», — я люблю тебя и я с тобой, расслабься.       Теперь уже ладони Арса оглаживают совсем не острые лопатки, неторопливо двигаются вперёд, перетекая под футболкой, гладко скользят по груди — соски маленькими бусинками встречаются с пальцами и как снежинки покалывают их, и Арс не медлит, потягивает ткань вверх, приподнимая Антоновы руки и выпутывает его из футболочного плена.       Подталкивая Антона спиной к стене, приникает губами к обнажённой груди, к соску, нежно обводит по кромке языком и чувствует — что-то не так. Антона колотит мелкой дрожью, грудь его ходит ходуном и, если бы не опора за его спиной, тот точно бы свалился назад себя.       — Антош, маленький мой, — ведь правда, Антон же его, его маленький, его прежний Антон: первый раз влюбившийся в мужчину, потерявший сон и аппетит, дрожащий только от взгляда как осиновый лист, с пересохшими губами, с расширенными от дикого желания и страха глазами — арсеньевский Антон был таким, неопытным, влюблённым, доверившимся, — иди ко мне, малыш.       Его двухметровый малыш с подрагивающими плечами сейчас рухнет в обморок — это ж надо было так накрутить себя, глупенький.       И Арс припадает к его губам, обнимает нежно, успокаивая непослушное тело:       — Ты мой, Антош, — тихим шёпотом в губы, целует щёки, полуприкрытые веки — ресницы Антоновы трепещут крылышками, — маленький, мальчик мой.       Арсений, в самом их начале, первый раз выдохнув Антону в губы «мой маленький», а затем ещё и «мальчик мой», знатно так прихуел сам с себя, но реакция Антона — он, словно ласкучий кот, потянулся к его щеке, и, прижавшись, почти замурлыкал, не вслух, но с чуть лёгкими вибрациями в горле — и эти мурчащие переливы на долгие годы осели внутри Арсения, и уж если к Антону, в мыслях ли, в близости, то не иначе как «мой, маленький, мальчик».       Эти заветные слова и были их секретным паролем, негласно подтверждая взаимные чувства, если произносил их Арс — значит любит, если принимал их Антон — то любит, любит.       Поверить в то, что Арсений может быть таким… ласково-трепетным, было возможно, и узнай кто, какими словами он одаривает своего партнёра, не удивились бы и отнеслись к этому вполне сносно — с виду-то он совсем не мачо-брутал. Всю свою нежность Арсений облачал в столь размягчающие его чувства слова и знал, пожалуй, об этом только Антон.       Знал, чувствовал и принимал.       Антон от давно забытого к нему обращения тает словно кубик льда в чашке какао и уплывает в прошлое. На поверхность воздушными пузырьками вместо взрослого мужчины выплывает юный Антон, высокий и тощий, с розовевшими ушами и щеками, с бэмби-антоновским взглядом, с подрагивающими губами и мокрыми ладонями. И Антон теперешний, часом назад готовый доказывать свою «позишн намбер уан», полностью отдаётся ему, тому Антону из две тысячи семнадцатого:       — Арс, Арс, пожалуйста-пожалуйста, — Арс Антоновы слова не слышит — чувствует — кожей, руками, губами.       И аккуратно, взвалив на себя ответственность за них двоих, за их прошлое, настоящее и будущее, тянет Антона за руку, отрывая его от намагниченной стены:       — Антош, — смотрит в глаза — уже большие, со зрачками, затмившими радужку, — любимый мой, — повторяет ему в губы и, подталкивая его спиной вперёд, ведёт к кровати.       Брюки вперемешку с трусами и носками оказываются сваленными в кучу на полу, покрывало забилось в угол кровати и простынь резинкой цепляется за прямоугольник матраса — переплетённые тела не оставят ей шанса дожить до утра в первозданном виде.       Они лежат друг напротив друга, глазами и губами близко-близко, кожа к коже. Арсовы ледяные пальцы, в отличие от разгорячённого тела, обжигают холодом Антонов подбородок, морозной дорожкой скользят по скуле выше к виску, перебегают на влажные, не просохшие после душа волосы и, обхватывая за шею, Арс притягивает Антона к себе:       — Люблю тебя, — глаза мокрыми стрелками ресниц ловят чужой взгляд, а губы всё ближе и ближе, целуют щёки, кончик носа, стирают прозрачные солёные дорожки.       — Так не бывает, Арс, не бывает, — мозг отказывается верить в происходящее, — ты рядом, здесь, со мной, — руки в подтверждение пытаются удержать, притянуть к себе, почувствовать горящее огнём тело.       Закрывая глаза, Арсений подаётся вперёд, прижимаясь к Антону всем телом, переплетясь ногами, обхватывает ладонями Антоново лицо и целует жадно, языком проникает всё глубже, не даёт сделать вдох, и сам, почти теряя сознание от недостатка воздуха, вылизывает пухлые губы и отрывается, глубоко вдохнув, и повторяет-повторяет между поцелуями то ли себе, то ли Антону:       — Мой, мой, дыши, дыши, — и снова в омут, снова во влажный рот, снова языком по губам, снова внутрь — выпить, утолить жажду и утонуть.       Антон отвечает незамедлительно — ладони обнимают Арса, непрерывно скользят по его телу и член уже прижат к животу, тёплой липкостью перемешиваясь с арсеньевской, вытекающей из возбуждённого, такого же налитого и сочащегося члена.       Руки одновременно тянутся друг к другу, и касаясь, импульсами пронзают, простреливают насквозь, до онемения в пояснице, до выступающей испарины в ямках выше ягодиц.       У Арса ладонь крупная, обхватывает Антонов член по всей длине и губы ловят вырывающийся в ответ скулёж из полуприкрытого рта. Большой палец оглаживает головку медленно, водит по кругу, размазывая прозрачную жидкость; трёт под уздечкой, с нажимом, а зубы цепляют Антонову губу, прикусывают её и тянут на себя.       От такого двойного чувствительного давления Антон заходится долгим скулящим стоном, всё его тело горит, руки безвольными плетьми раскинулись по сторонам и враз захотелось большего: хочется ощутить Арса на себе, в себе — везде! И чёрт с ним, с этим «намбер уан», хочется уже выть в голос от арсеньевских пальцев, уже спустившихся к яйцам, тяжёлым и наполненным, готовым тотчас выплеснуть внутреннее содержимое.       — Давай, мой маленький, — глаза Антоновы прикрыты и он вытянулся в струну — от возбуждения, от ласкового арсеньевского голоса, от годами желанного давления на его член, мошонку, на стимуляцию простаты извне, — давай, малыш, — и кольцом ладони двигает быстрее, размазывая по стволу выделяющийся прекам.       Сам Арсений кончит, он уверен, даже не прикоснувшись к себе — только от одного взгляда на Антона, замершего навытяжку и пальцами ног пытающегося уцепиться за простыню. Затылок его, лежащий в Арсовой ладони, вспотел, и жар перешёл на уши, алеющие щёки, всё тело его пылает огненными пятнами и Арс ловит взглядом разметавшиеся кудри, полуприкрытый с вырывающимися стонами рот, стоящие колом соски — господи, как не хватает Арсу сейчас лишних глаз, рук и губ, чтобы охватить Антона, объять взглядом, зацеловать пересохшие губы, прикусить сосок, вызывая ещё больший Антонов стон и надрачивать готовый расплескаться член и ещё бы туда, в самое сердце, в самое потаённое местечко, горячее, обволакивающее изнутри, такое долгожданное и любимое.       Как всё осуществить? Нет ни времени, ни рук, ни губ.       У Антона ни мысли в голове, слова не успевают сорваться с губ, предупредить Арса, что ещё секунда, ещё одно его движение и он кончит. Не успевает он даже открыть глаза — так и кончает вспышками с зажмуренными веками, дрожащими бёдрами и стоном, пойманным арсеньевскими губами.       Ладонь Арса, вся в Антоновой сперме только и успевает потянуться к своему члену, дотронуться до головки и расплескаться вслед за Антоном, заходясь судорогами от накатывающего волнами оргазма, прикусывая Антонову губу до крови.       Так и лежат, уткнувшись друг в друга, тяжело дыша и ловя выдохи, перепачканные в смешавшейся сперме, вмиг обессиленные, без возможности унять колотящиеся о грудные клетки сердечки.       Арс откидывается на спину, не отрывая рук от Антона и, чуть повернув голову вбок, приоткрывает глаза, чувствуя на себе Антонов взгляд:       — Ты охуенный, Арс, — еле ворочает языком.       — Это ты, Антош, охуенейший, — язык вспоминает, как складывать из буковок слова, — и любимый, — находит-таки в себе силы и тянется губами к его плечу, оставляя смазанный след, — мой.

•••

      — Ты поменял расписание? — Стас удивлённо вскидывает бровь, — не слишком ли часто, Шаст?       — Мне надо.       — Распоясался ты, Антон, — выдыхает Стас, выходя из кабинета.       Спорить с Антоном бесполезно — вырастил на свою голову ещё одно самовлюблённое нечто, и вот ведь что удивительно — замену этому засранцу не найти, будто нити судьбы переплелись где-то на просторах вселенной и сбивают Стаса с пути, вставляют ему палки в колёса при поиске кого-то лучшего. Столько парней отсмотрено — да взять хоть пресловутые «Команды» — и ни одного, ни одного похожего или, наоборот, противоположного Шасту, ни одного такого же уникального, харизматичного, молодого — ни одного.       От того и боль больская у Стаса — с недавних пор с Антоном можно только по-хорошему, по-доброму, по-антоновски, то есть стиснуть зубы и реагировать спокойно на его выпады: и часто меняющееся расписание; и внезапную головную боль, заставляющую Антона оставаться дома на пару-тройку дней и от чего-то потом выглядеть настолько уставшим, что, действительно, думает Стас, не заболел ли Антон всерьёз. Настроение, правда, у Антона улучшилось в последнее время и это Стаса несказанно радует, одной проблемой меньше.       Но собственное Стасово бессилие в нелёгкой борьбе выжимает из него все силы. Годы Антонова внешнего одиночества пролетели незаметно и вот теперь приходится бороться снова. С Арсом. За Антона.       Антон приклеился, примагнитился к Арсу и внимательно наблюдающий за этими изменениями Стас впадает во внутренний раздрай — на правах учителя ни Арс, ни Антон его нравоучений уже не воспринимают, а лезть со своим уставом в их отношения, а отношения у этих двоих точно есть, он уверен, ему никто не позволит.       Вот вам и запутанные нити судьбы, етить-колотить.       И знал бы Стас, что Антону начхать на этот клубок, что Антона волнует совсем другое переплетение — длинных ног и горячих тел тёмными ночами.       Что меньше всего интересует Антона в последнее время — так это его рабочий график и косые взгляды соседей. С соседями всё понятно — они не сдерживаются с Арсом в выплеске своих эмоций, голося на два голоса и не разбирая сутки на время дня и ночи; что же касается работы — она отодвинута чувствами на второй план и Антон знает, о чём нужно ему напомнят, о предстоящих съёмках ли или планах на завтра, о необходимости отполировать текст — для всего этого имеются специально обученные люди.       А вот отполировать своим гладким и скользким языком не менее гладкий арсеньевский член — вот это и есть первоочередная Антонова задача на сегодняшний вечер.       — Арс, ну… пж… л… ста, — скулящим писком выдаёт Антон и тянется к Арсу. Колотящее Антоново тело от неотпустившего оргазма не слушается, оплетено гибким арсеньевским. Его руки гуляют в хаотичном порядке, заставляя Антона от каждого прикосновения вздрагивать и тянуться за ладонями, — Арс, Арс, — частит любимым именем, — теперь ты.       Член, минутой ранее освободившийся из плена арсеньевских губ, вновь стоит по стойке «смирно» и реагирует солдатиком на малейшее Арсово прикосновение — дыхания или взгляда. С Антона будто содрали верхний слой кожи — чувствительность оголена до предела и подушечки арсеньевских пальцев, повторяющие все изгибы, прожигают его насквозь; тело горячее, покрытое испариной, накалено каждой клеточкой.       — Нет, Антош, ты и только ты, — Арс непреклонен, — ещё раз, мой хороший, — с этими словами он сгибает Антоновы ноги в коленях и усаживается промеж них, напротив так и стоящего солдатиком на своём посту члена.       Сейчас бы Арс не дал вразумительного ответа, по чему он скучал больше — по Антонову члену, в возбуждённом состоянии достойном быть не иначе как произведением искусства, а Арс, на минуточку, разбирается в прекрасном; или по Антоновой чувствительной коже — у Антона даже коленные чашечки входят в топ-десятку эрогенных зон; или всё же по нему — по самому сладкому, самому потаённому, самому желанному местечку, реагирующему на арсеньевские пальцы, язык или член.       — Скучал по мне? — и сейчас точно вопрос был адресован не Антону.       Антон, находящийся в бреду от сладкого предвкушения, от подушечек арсеньевских пальцев, мягко оглаживающих колечко мышц, от давления на стеночки, с которым уже один палец, скользкий от смазки и проникший внутрь по фалангу, гуляющий внутри по чувствительной плоти; от всего этого сумасшествия Антон лишь вдыхает воздух короткими глотками и закусывает и без того травмированную нижнюю губу.       — Ар… сс-с… — скулит он, пытаясь приоткрыть глаза, но веки слиплись от минутой ранее выступивших слёз, и он длинным руками пытается уцепиться за Арса, нащупать его. Но от плавно вошедшего внутрь третьего пальца — как вошёл второй он и не заметил — от давления на стеночки Антон извивается, лёжа на мокрой простыне, разводит колени в стороны и из последних сил подаётся вперёд и вверх, насаживаясь до костяшек, до пронизывающего тела острого и сладкого пика, до хлюпающего в горле всхлипа.       — Умничка мой, — у Арса голос приобрел хриплые нотки. Глаза его жадно выцепляют розовые Антоновы щёки и прилипшие ко влажному лбу разметавшиеся завитки мокрых кудряшек — ничего прекрасней Арс не видел и сердечко его готово утонуть от затапливающей нежности. Утонуть, но сначала разорваться от пронзающих стрелой колючих воспоминаний — они здесь, разнеженные и дарящие друг другу удовольствие благодаря Антону, его смелости и настойчивости, его веры в них, его безграничной любви. И если бы не Антон, горел бы сейчас Арс не в любовном пламени, а тлел на углях пепелища своей истерзанной души.       — Давай, любимый мой, — Арс смахивает неприятные воспоминания и возвращается в настоящее, в состояние совместного удовольствия. Его пальцы внутри уже нащупали простату и катаются по ней, словно по ледяной, тающей от жара, горке, вызывая Антонов непрекращающийся скулёж, — готов, мой хороший?       Антон бы и не кивнул, Антон с закрытыми глазами весь внутри собственных взрывающихся бенгальскими огнями эмоций — одна пульсирующая искрящаяся субстанция — одновременно разнеженное, растёкшееся по кровати пятно удовольствия и стреляющее острыми иглами наступающего оргазма существо.       — Готов, — отвечает сам себе Арсений, наблюдая всё это сексуальное безобразие, и, вынимая пальцы из пульсирующего разгорячённого свода, приподнимает Антонов зад и пристраивается своим, с крупными венами возбуждённым членом к влажному, блестящему от смазки, входу.       Головка гладко скользит внутрь и Арс, сдерживаясь до этого весь вечер, пережимая свой до боли возбуждённый член, отдаётся во власть удовольствия. Прийти к пику хочется с приоткрывшим глаза Антоном, с его шальным взглядом, с его малиновым налитым, сочащимся членом.       — Погнали! — слышит ли, проговаривает ли сам Арс и срывается в галоп в бешенном забеге на вершину блаженства.       Антон, пришедший в себя и наконец-то почувствовавший долгожданный, крупный и раздвигающий эластичные стеночки член, обхватывает Арса за бёдра и притягивает к себе. Ловит взглядом безумные и расширенные чернющие зрачки, поглотившие небесную радужку и от бешенного ритма скачущие по Антоновому лицу.       — Арс, — одними губами, без звука, шепчет горячим сбившимся дыханием, смотря в глаза напротив, — люблю тебя.       — Люблю, — ответным взглядом одаривает его Арс и, локтями упёршись в кровать, опаляя и без того разгорячённую Антонову кожу своим огненным дыханием, с дикими толчками начинает вбиваться в Антона — сильнее, резче, ускоряясь и сбиваясь с ритма, с вырывающимися гортанными звуками, с громкими шлепками мокрых тел.       — Дааа, — выкрикивает Антон на последнем издыхании, кончая бесконечный раз в бесконечной ночи.       — Дааа, — падая ему на грудь, изливается внутрь него Арс и стонет, громко и протяжно — от сжавшегося вокруг его члена плотным кольцом гладких стеночек, от судорог, настигших их двоих, от ощущения вселенского счастья, накрывающего его с головой.       Арс счастлив — по-настоящему, возможно впервые за долгие годы, и счастье его возможно теперь только рядом с Антоном, теперь он в этом убеждён, со всей искренностью раскрытого к любви сердца.

•••

      Чем-то накрывает Антона не сразу и то только в дневные часы. Он ещё не может понять, что за червь сомнения поселился в его внутренностях, лишь иногда чувствует отголоски клацающих внутри него зубов, день за днём пожирающие его спокойный настрой и радушие к окружающему миру.       Днём особенно тревожно. В круговерти рабочих дней так легко остаться наедине со своими мыслями. Вечером и ночью после их с Арсом воссоединения они всегда на связи — даже когда Арс в Питере, Антон вызванивает его и, лёжа одинокими вечерами в пустой кровати, вглядывается в его глаза на экране телефона и трудится не покладая рук — столько смазки и заляпанных расплескавшимся удовольствием простыней у него не было даже в период вынужденного самодрочибельного периода.       Находясь в офисе среди шайки-лейки своих собратьев по юморному ремеслу, Антон, помимо высокого роста, выделяется своей… независимостью что ли.       Вкупе с открытостью, отсутствием подхалимства и умением выговаривать своё собственное мнение вне зависимости от крутизны стоящего перед ним продюсера, с годами образ его, из молодого неказистого балагура и шутника трансформировался в уверенного самодостаточного мужчину, профессионала в своём деле.       Уметь воспринимать мир с детской открытостью и наивностью — Антону действительно нет равных, уж очень он неординарный, светлый и отзывчивый человек.       Молодняк, взращиваемый Стасом в их импрокрю, за последние годы влился в их тусовку как родной, что поначалу всем старичкам было от такого переключения внимания как-то не по себе, словно их предали, нашли кем заменить, если они будут слишком выёбываться.       Злило это даже Поза, но Дима, имея печальный опыт попадания в мир иной за свои замалчиваемые эмоции, сделал вывод раз и навсегда, и общался с молодняком на равных, принимая тот факт, что и он не семи пядей во лбу, хоть и умный до пизды, а поучиться есть чему.       Они, молодые, ворвавшиеся в притягательный мир шоу-бизнеса, хоть и наступали на пятки, но совсем дураками не были и своим задором, новым видением могли поделиться открыто, безвозмездно, пока не забрались на вершину Олимпа и не зазнались окончательно. Один Заяц чего стоит. С его внешностью, любовью камеры и быстрой реакцией отпускать шуточки, он бы мог претендовать на роль новой Стасовой звезды, но… рановато ещё… не дорос он пока… ни до Антона, ни до Арса… Но! Что-то Антон в последнее время барагузит и присмотреться к Максу повнимательнее уже не кажется Стасу такой уж плохой идей. Да и Зинченко поёт в уши… но там у них свои счёты… с Антоном ли, с Арсом ли… В общем, подумать Стасу есть над чем.       Из старичков только Серёжа Матвиенко оказался прозорливей всех и ещё тогда, на пике возросшей до небес популярности, не просто снимал сливки, а вкладывался в различные «бизнесы», как он сам пренебрежительно о них отзывался. Особо нигде не афишировал, не хвалился, даже принижал себя в разговорах с более состоятельными коллегами, но на ус мотал и по прошествии десятка лет оказался из их четвёрки самым удовлетворённым жизнью: недвижимость и несколько приносящих неплохой доход «бизнесов» позволяли жить в своё удовольствие, а отсутствие загонов на тему уважения и признания только добавляли плюсиков в карму.       С Арсом дела обстояли намного хуже — вслух закрепившаяся за ним фраза «Ну, смотрите, я же актёр», всегда произносимая им в контексте юмора, на самом деле была самой разрушительной его действительностью.       Не для того он похерил кровные узы с родителями — только глупец не заметил его натянутых отношений с отцом; не для того он сбежал из родного города, чтобы быть вторым; не для того он стремился засветиться и попасть в телек, чтобы мелькать на экране с приставкой -недо: недо-актёр, недо-шоумен, недо-ведущий, -недо, -недо, -недо…       -не… -недо… -не… где-то это уже было…       И пусть для окружающих это оставалось незамеченным и всё недовольство копилось внутри, все его потуги были направлены лишь на неё — на актёрскую карьеру.       Конечно, в лучах звёздной славы и обожания миллионами поклонников, ему это льстило до безумия, но вот только понимание, что Оскара местного разлива не видать, пока он не будет отдан театру или кино полностью, всей душой, не размениваясь на участие в различных шоу и мелких сериалах. И это понимание изводило его теперь, шло с ним рука об руку — виной ли всему наступающий на пятки возраст или отношения с Антоном, который всё чаще стал тянуть одеяло на себя, подливая масло в огонь, а Арс очень этому противился.       Какое одеяло они делили, понимали без слов, не проговаривали вслух, не обижались на неявные отказы или наезды, но настойчивость Антона не только в обычной жизни, но и в сексуальных игрищах переходила из простой негласной просьбы с чувственными поцелуями в напористые действия, и Арсу с трудом удавалось удерживаться на своей позиции и вести их двоих за собой.       Что Антон вырос и уже не тот юнец, Арс принял безоговорочно, но что статус Арса изменится, пошатнётся — нет, не в Антоновых глазах — тот, как ребёнок, был настолько искренен в своих порывах, что руководствовался только одним — посмотри, Арс, я уже взрослый, я смогу, доверься мне, а вот что пошатнётся собственное арсеньевское мировосприятие, к этому Арс готов не был.       Антон так иногда смотрел на него своим молящим взглядом со словом «пожалуйста» в зелени глаз и расстраивался от искреннего непонимания — почему Арсений против? Отказывается пойти за Антоном, признать правоту его действий и суждений? В конце концов, почему Арс отказывается от его любви? — именно так расценивал Антон нежелание Арса подчиниться Антону в пикантных моментах, хотя какое тут подчинение, речь ведь вовсе не о нём.       Но что для Шаста означало нежелание ему довериться, в Арсовой больной оценке восприятия собственного внутреннего мира трактовалось как… потерять контроль над ситуацией, сдать свои позиции, спуститься на ступеньку ниже.       И ведь по отношению к Антону у него никогда не мелькало даже такой мысли — кто там среди них главный, ведь явно не тот, кто сверху — Антон навсегда поселился в его сердце милым и любимым мальчиком, вцепившимся крепко в руку, и Арс сам закрепил за собой роль старшего и главного, что пересмотреть свои взгляды на сложившиеся, уже новые их отношения, в которых Антон крепко держал его за руку и вёл за собой, было для Арса новым и непривычным знанием, и он всё откладывал и откладывал этот внутренний диалог с самим собой.       Уходил в себя, пряча свою боль и переживания, отгораживался от протянутой руки помощи, надеясь, что всё как-то само собой решится со временем.       Им бы и поговорить с глазу на глаз не мешало, озвучить страхи, не замыкаться в себе, не замалчивать прорастающее друг в друге недовольство, но то ли каждый ждал от другого первого шага, то ли удачно выпутавшись из страшной по сути своей истории, они расслабились, что и не заметили на своём пути мышеловок, уже заботливо расставленных не силами съёмочной группы, а силами другими, опасными и могущественными, безвозвратными в своём решении.

•••

      — По какому поводу торжество? — Арс после душа с полотенцем поперёк талии входит в комнату.       Полулёжа в постели, раскидав свои длинные ноги, Антон потягивает вино из бокала:       — Расслабление после трудового дня.       Бесконечные съёмки, как бы они не нравились, вытягивают все силы и несколько дней подряд в авраловом режиме сбили ко всем чертям и пресловутый режим, и возможность побыть наедине, и что там, не давали просто выспаться. Хотя по поводу выспаться, тот ещё вопрос, кто кому не давал.       — Устал сегодня? — Арс присаживается рядом и берёт протянутый ему бокал. Сначала носом вдыхает аромат — ну не эстет ли и, прикрыв глаза, делает маленький глоток. Откидывается на спинку кровати и расслабляется, наслаждаясь мягким и лёгким вкусом.       — До чёртиков, — Антон, в отличие от Арса, совсем не эстет и красному сухому предпочитает светлое нефильтрованное, но сегодня у него задача другая — расслабить Арса, спустить его тормоза. Он скашивает взгляд и ловит арсеньевское таинственное выражение лица, прикрытые ресницы, отбрасывающие лёгкую тень и кончик языка, облизывающий уголки губ.       Такой Арсений Антону нравится — расслабленный после душа, спокойный, с отпечатком загадочности в облике.       — Пей, Арсень, — выводит из блаженной неги того Антон.       — Как хорошооооо, — тянет Арс и делает глоток, перекатывая содержимое во рту, затем ещё один и так, выпивая до дна, тянется через Антона и ставит пустой бокал на прикроватную тумбочку, — хорошо-то как, но, блин, завтра мои мешки под глазами меня радовать не будут.       — Это поправимо, — Антон сегодня не готов отступать и наливает в арсеньевский бокал вина, передаёт его Арсу, — ещё.       — Ты решил меня споить?       — Нет, расслабить.       — Завтра, Антох, три мотора и утром я должен быть в строю, — Арс включает папочку и отставляет бокал на тумбу, — как и ты.       Ну ладно, думает Антон, так легко ты от меня не отделаешься, и одним глотком набирает полный рот вина и тянется к Арсу. Накрывает его собой, прижимается к нему всем телом и губами касается его губ. Медлит, приблизившись, и Арс через секунду сам вовлекает его в поцелуй, сначала легонько проводит языком по губам, ощущая терпкий вкус и затем проникает языком в рот. Вино из Антонова рта переливается в Арсов, стекает с уголков губ, тонкой струйкой бежит по подбородку и они, сглатывая оба, переплетаются языками.       Поцелуй получается с ярким вкусом, влажный, страстный, даже слишком.       Антон впивается в Арсеньев рот жадно, обнимает его губы своими, мокрыми, тёплыми, старается вылизать каждый миллиметр желанных и манящих губ. Они такие сладкие и гладкие, и Антонов язык скользит по ним, переходя с верхней на нижнюю, посасывает их и, проникнув внутрь, всасывает в себя арсеньевский язык.       Арс отдаётся полностью во власть Антона, руки того уже обнимают, гладят его по плечам, груди и внутренний жар от накатывающего возбуждения и выпитого вина выползает наружу, покрывая их тела испариной.       Спускаясь ниже по кровати, Арс утягивает за собой Антона и обхватывает его бёдра своими ногами, полотенце остаётся за пределами их тел и лишь тонкая ткань Антоновых боксеров разделяет их готовые к возбуждению члены.       Стоны вырываются из них двоих и зарождающийся жар в районе паха ухает спазмами, обрывая сердечки, бьющиеся в одинаковом ритме. Уши закладывает словно давление извне сильнее их внутреннего, нарастающего с каждой секундой, и шум в голове начинает играть только им знакомой мелодией, тонкой и струящейся, перемежающейся колокольным звоном.       Губы Антона спускаются ниже по шее, втягивая в себя нежную кожу и оставляют следы, которые к утру, очевидно, превратятся в явные засосы и Арс, включив свои актёрские способности, будет смотреть мимо неодобрительных взглядов гримёров, про себя ругая Антона на чём свет стоит.       Но сейчас он, распалённый накатившимся желанием и откидывая голову назад, с затуманенным мозгом, позволяет Антону насытиться собой, ощущая на себе разгорячённые ладони, гуляющие по телу.       Антон сползает ниже, чувствуя упирающийся в него стоящий колом Арсов член и свой, натянувший тонкую ткань трусов, и готовый сквозь преграду выпрыгнуть наружу. Проходится поцелуями по груди, лишь по касательной облизывает сосок, от Антоновой слюны и лёгкого выдоха твердеющий, и спускается дорожкой поцелуев вниз, мимо пупка, к паху, гладко выбритому и вкусно пахнущему.       Арсений весь, по мнению Антона, идеальный. Это Антон может быть с недельной щетиной и не только на лице, с чуть заметным жирком на боках — бодипозитив в чистом его виде, но Арсений такой Арсений и для Антона он идеальный.       Периодами, не брея лицо и отращивая полубородку, которая Антону, кстати, никогда не нравилась, тело своё Арс прокачивал вне зависимости от напряжённого графика. От вида рельефных мышц по всему телу, приятному запаху, исходящему от каждого сантиметра арсеньевской кожи, от идеального его образа в Антоновой голове, сам Антон к этому совершенству по имени Арсений относился с неким благоговением, ставя Арса на божничку с готовностью поклоняться ему днями и ночами.       — Лакомка моя, — выпуская изо рта влажную головку, проговаривает Антон, слизывая стекающие с губ слюни.       Смотрит на Арса пьяным от возбуждения взглядом, а тот по ощущениям качается на волнах, ещё не оргазмических, но тело и разум его уже плещутся на перекатах наслаждения и Антонов елейный голос лишь добавляет градус в обволакивающее его удовольствие.       Губы вновь возвращаются к члену, накрывают его и пропуская до горла, играются гладкими стеночками, сдавливая и расслабляясь, вызывая арсеньевский тихий стон.       У Антона вообще открылось второе дыхание — за годы воздержания, а при отсутствии Арса в его личной жизни даже мысль взять чей-то член в рот казалась ему ужасающей — и сейчас он готов подарить Арсу столько горловых минетов, сколько позволят силы, чтобы не только закрепить своё звание теоретика, но и подкрепить его практическими навыками.       Арс уже на грани, поршнем работающий Антонов рот приблизил его к оргазмической неге, и он сам вскидывает бёдра, скользя членом по нёбу, проникает глубже в горло, насаживаясь на Антонов рот в целях достигнуть разрядки.       — Перевернись, Арсень, — Антонов голос и отсутствие ласкающих движений вырывают из небытия.       Он открывает глаза и еле фокусирует свой взгляд на Антоне.       — Перевернись, Арс, — слышит вновь, начинает переворачиваться и застывает в ломаной позе.       — Что? — сознание потихоньку возвращается в разнеженное тело, — зачем?       — Давай, Арсень, переворачивайся, — подгоняет его лёгким шлепком по ягодице Антон.       — Антон, — Арс не знает, что и сказать. Слова застревают в пересохшем горле — куда клонит Антон, он уже понял и эмоции внутри него плещутся золотой рыбкой — и хочется, и колется. «Хочется» перебарывает и он переворачивается на живот.       — На коленочки, — добивает его Антон.       Арсений медленно опирается на локти и Антон аккуратно приподнимает его зад, целуя в полужопицу.       — Доверься мне, — Антоновы ладони мягко оглаживают арсеньевскую поясницу, ведут вдоль позвоночника и легко нажимают на спину, — прогнись, мой хороший.       У Арса слабеют колени так, что готовы разъехаться в разные стороны, но желание получить удовольствие пока ещё не покинуло тело и он прогибается словно кошка, утыкаясь лбом в подушку и отклячивая попу ближе к Антону.       Разум, хоть и отодвинутый на второй план интересом и возбуждением, всё же хотел бы поинтересоваться у Антона о месте приобретённых им навыков — явно практиковался с кем-то, паршивец. И от этой мысли Арсений готов уйти от горячего и влажного языка, уже оглаживающего нежную кожицу, и испарина на его лбу выступила отнюдь не от накатывающего горячей волной возбуждения, а от ревности, острой иглой кольнувшей прямо в сердце.       — Ну, ну, ну, не убегай, — арсеньевские мысли заставляют тело зажаться, и Антон привстаёт, тянется к Арсу и целует его в плечо, затем тихо шепчет ему в горящее ухо, — я люблю тебя, Арс, доверься мне и расслабься, хорошо?       Арс после секундного замешательства молча кивает, и Антон возвращается назад к красивым ягодицам, манящим своей белизной.       Перед ним открывается невероятный вид, и картинка полностью соответствует ранее сказанному — Арсений невероятный.       «Невероятный!» — готов кричать Антон в голос.       Невероятный прогиб спины, завораживающий плавными линиями, каждый выделяющийся мускул на невероятном теле, невероятные округлости ягодиц так и манят их огладить, и Антон не сдерживается, поглаживает их, нацеловывает, шепча нежности.       Арс весь внутри своих ощущений, ласковые Антоновы касания и тихий шёпот — он слышит, но разобрать слов не может — и осознание, что Антон так нежен с ним, так искренне желает доставить ему удовольствие, притупляет ни с чего вдруг нахлынувшее чувство стыда, заставляющее гореть его уши и щёки, и Арс разрешает поддаться удовольствию.       Он отпускает свои тормоза и Антон чувствует это по его позе, ставшей враз расслабленной, по исчезнувшей зажатости, по мягкости тела и Антон вновь шепчет «люблю», целуя Арса в ягодицы.       Будто в ответ на Антоново «люблю» Арс и сам произносит своё «люблю», прогибаясь в спине сильнее и подставляя попу под Антоновы поцелуи. Язык лижет нежную кожу и мокрыми зигзагами направляется туда, к заветному местечку.       Антон ладонями раздвигает ягодицы и приникает губами ко входу. Губы тёплые, влажные и приятное прикосновение лишь ещё больше распаляет Арсения, он практически грудью укладывается на кровать и изгибается в пояснице, приподнимая зад ближе к Антонову языку. Уже хочется ощутить его в себе, почувствовать горячую влажность, и он мычит, поддаваясь инстинкту и не пытаясь облачить в слова свои желания.       Антон считывает это за секунду и придерживая ягодицы, проникает внутрь языком.       «Боже! Какое блаженство!» — кричат они мысленно оба. Один — от скользящего внутри него языка, второй — от осознания сего действа.       Антон вылизывает его, заталкивая язык максимально глубоко, и тут же вытаскивает его, кружится вокруг входа, дразнит, щекоча игривыми движениями. Кончик языка острый, быстро снуёт туда-сюда, проникая внутрь, останавливается на миг и движется по гладким стеночкам вкруговую.       Каждая клеточка внутри Арсения от такого бега Антонова длинного языка отзывается, пульсирует возбуждением, оно полностью захватило в свой плен его член, уже болезненно прижатый к животу. Капли стекают с него на простынь и так хочется кончить, но одновременно и продлить этот кайф, это умопомрачительное состояние и Арс начинает двигать попой сильнее, убыстряясь, практически насаживаясь на Антонов язык.       Трусы Антона уже мокрые от собственной смазки, пальцы его всё также вцеплены в арсеньевские ягодицы, лицо полностью погружено в полупопия, он лишь изредка отрывается, заглатывает воздух и вновь ныряет к розовому и такому сладкому входу. Входу в другую реальность, в другой мир, манящий своей сокровенностью.       Арс начинает извиваться, поскуливает, закусывает губы и тянется к своему члену — всё, силы на исходе, оргазм подкатывает к горлу и он пытается выдать пересохшими губами «Антон!» как предупреждающий возглас, но язык Антонов входит так глубоко, а пальцы скользят по готовому взорваться члену, что Арс кончает с протяжным воем и судорогами, сводящими его бёдра.       Приподнимаясь, Антон одной рукой спускает трусы, другой достаёт свой член, мокрый от собственной смазки, налитой от возбуждения, и плотным захватом ладони начинает надрачивать себе, не отрывая взгляда от упавшего на живот и бьющегося в судорогах Арса.       Несколько движений и сперма выстреливает, попадая на арсеньевскую поясницу, заляпывая ягодицы и Антон, повинуясь желанию, а может увиденному когда-то в порно, размазывает своей ладонью свою же сперму по арсеньевской попе.       Стоя на коленях, оргазм прошибает Антона яркими вспышками в глазах, и он падает на спину Арса, прижимая его всем телом к кровати.       Стойкий запах секса, пота, изляпаной спермой простыни и тел бьют в нос. Они оба дышат рвано, загнанно — Арс от отступающего оргазма и нехватки воздуха под тяжестью Антонова тела, Антон же от дичайшего отходняка.       — Антош, — у Арса голос слабый и жалобный, Антон полностью лежит на нём, но спихнуть его с себя у него просто нет сил.       Антон перекатывается на спину и тянет за собой Арса.       — Я весь мокрый, — пищит Арс, утыкаясь ему в подмышку.       — Гусёнок, — Антон смеётся.       — Только попробуй скажи, — Арс предупреждающе прикусывает тонкую кожицу Антоновой подмышки.       — Гусений, — Антон смеётся громче и вскрикивает от острых арсеньевских зубов, и, обнимая Арса, смеётся ещё громче, — блять, Поз, гений, удружил.       Позже, приняв душ, перестелив постель и придя в себя, пережив день текущий и готовясь встретить следующий, так никто из них и не осмелился заговорить о важном.       «Я так хочу, чтобы ты доверял мне, Арс. Я люблю тебя и никогда не причиню тебе боли. Разреши мне быть рядом с тобой, разгляди во мне партнёра», — эти слова так и остались невысказанными Антоном.       «Я так хочу доверять людям, Антон. Я знаю, ты любишь меня и не причинишь мне боли», — как и эти, не произнесённые Арсом вслух.       Арс, уткнувшись Антону в подмышку и прижавшись к нему всем телом, шептал: «Я люблю тебя, Антон», и Антон обнимал его и гладил по спине, пока в тёплых и крепких его объятиях тот не задышал спокойно и размерено, падая в сон.       Антон же ещё долго лежал с открытыми глазами, застыв в немом поцелуе в арсеньевскую макушку и обдумывал, как им быть дальше, пытаясь найти ответ на витавший в воздухе вопрос: «Ну что с нами не так на этот раз?».

•••

      — А я говорю, должен был согласовать! — хлопает по столу Стас и обстановка в кабинете накаляется до предела.       Притихли все, Стаса разъярённым увидеть было практически невозможно — всё же опыт и элементарные навыки руководства позволяли ему пресекать на корню начинающееся в массах недовольство и он умело лавировал — и между своими эмоциями, и взглядом из-под кепки, останавливая других.       Планёрка, а с недавних пор он сделал её обязательной по вторникам, в последние месяцы проходила в режиме «я выписываю пиздюли, а вы внимайте и не морщитесь». Выписывать всегда было кому, компашка их разрасталась с геометрический прогрессией, проекты множились, сроки горели, а люди в большинстве своём ходили по земле ро́вно и во все Стасовы планы посвящены не были — рождённые ползать, как известно, являются лишь марионетками в чужих руках.       — Стас, мы переснимем его отдельно, — голос не то Дрона, не то Зинченко режет тишину, — по срокам успеваем и…       — Нет! Мы за каждым бегать должны? — Стас поворачивается к Шасту, — ты, Антон, когда планы свои меняешь без предупреждения, о последствиях совсем не думаешь?       Шаст проебался или точнее, просто съебался. В Питер. К Арсу. Не выходя на связь, забив на работу, потерявшись на несколько дней, но планы на эти дни были озвучены ему ранее, согласованы и чем руководствовался Антон, приехав к Арсу и оставшись у него, сейчас он объяснить не может.       — Ты на чаше-то весов, Антон, свои хотелки распределяй правильно и, если уж нырнул в омут, — и взгляд от Антона не отводит, — выныривай хоть иногда в реальность. Одной любовью сыт не будешь, — Стас заходит с козырей, — помимо этого имеются ещё обязательства, помнишь?       За негласное упоминание Арса Антон готов вцепиться Стасу зубами в горло, но сдерживается из последних сил, только сомкнув челюсти плотнее. Можно было и выпалить ему в лицо, что Стас лицемер и шкура продажная, ведь «Артон» и родился с лёгкой подачи самого Стаса, когда для поднятия рейтингов тот решил пройтись по щекотливой и будоражащей молодёжь теме, а как законами за яйца взяли, так слился, запретив любое взаимодействие между ними. Но то на экране, в жизни-то он им не помеха, Антон ему его большой нос откусит одним движением не задумываясь, защищая их с Арсом.       — Срываешься с места, сбегаешь, голову бреешь, что ещё от тебя ждать?       — Блять, да они отросли уже, — Антон непроизвольно тянет руку и приглаживает ёжик на голове.       — А перенос съёмок? А нарушенные договоренности? А полученный аванс за твоё участие? Тебя это не волнует, Шаст? За замену тебя на Шевелёва, заказчику приплачивать ещё мы должны. Да, ты стоишь дороже, сам знаешь, и я повторяю, такие вещи, как перенос и отмену съёмок решаешь не ты, понятно?       Антон сидит за столом огромной тучей, скрестив впереди себя руки. На отчитывание при всех своей персоны ему поебать, и не такое за все рабочие годы у них было — как ругались, так и мирились, но здравый смысл, посетивший его буйную головушку только сейчас, а не в период дезертирства и вопрос «Какие-то проблемы, Антон?» — вдруг только сейчас начал его волновать.       С Арсом в дни нахождения в Питере он практически не пересекался — смысл было тогда приезжать? — о своём приезде Антон даже не удосужился ему сообщить, просто припёрся сюрпризом с поцелуем в макушку и словами «соскучился по тебе, Арс, сильно».       Но ввиду наличия у Арса в эти дни съёмок в очередном проходящем сериале и пары мероприятий, приползал тот домой ближе к ночи, измотанный, уставший и из последних сил исполнял свой — и тут даже не посмеёшься — «супружеский» долг, а после засыпал, припечатавшись губами к Антонову плечу и ладонью зарывшись в остриженные и начинающие отрастать шастовские волосы.       — Шаст, аллё, ты здесь? Хочешь в свободное плавание? Так скажи, смотришь, я тебе чем и помочь смогу, — настолько явная угроза в Стасовых речах ранее не сквозила.       От этих слов напрягся даже воздух — такого ещё не было. Чтобы так и прямым текстом, да проехаться катком, да по кому, по Шасту? Дело дрянь, это ж очевидно.       Мыслемешалка в Антоновой голове набирает обороты и сейчас он ненавидит и себя — за необдуманные решения, и Стаса — за обоснованные наезды, и, как ни странно, Арса — за… Да хер знает за что. Просто в его нарисованной картинке у них с Арсом всё должно было быть ванильно-сладко, и это «всё» должно было перекрывать любой готовый обрушиться на них негатив извне, а на деле получается… какое-то повторение пройденного пути… и под пулями они оказываются совсем голыми, незащищёнными, уязвимыми.       — Нахуй иди, Стас, — произносит Антон и вставая со стула, опрокидывая его позади себя, выходит из кабинета.

•••

      — Зачем нарываешься? — верный и преданный Дима всегда на страже Антоновых взрывных эмоций.       — Да заебал он со своими доёбами.       — Он ведь прав, Антох.       — Хули он лезет к нам?       — Ну, во-первых, к вам он не лез, он тебе чисто по работе предъявы выкатил, во-вторых, ты сам проебался, на хрен ты к Арсу умотал, у него же съёмки были?       Если бы Антон мог ответить на этот вопрос, не сидел бы он сейчас перед Димой с поникшей головой.       — У вас… всё в порядке?       — Не знаю, Диман, вроде как.       — Так, — Дима перетаскивает стул ближе к Антону и садится напротив, — рассказывай.       — Да нечего рассказывать.       — Антох, выкладывай всё начистоту. Ты, блять, забыл всё?       Антон вскидывает на него растерянный взгляд:       — Да помню, Поз, но, блять, я ничего сделать не могу! — беспомощно восклицает.       — Что произошло?       — В этом-то, блять, и дело, что нихуя не происходит! Всё, блять, ни хорошо, ни плохо, всё совсем никак, — и жмёт плечами, — я ничего сам не понимаю, Дим.       — А Арс?       — Что?       — Ты говорил с ним? Что он по этому поводу думает?       — О чём разговаривать? Что я, блять, Арс, думал, что всё будет по-другому, а как по-другому, нихуя не знаю? Об этом разговаривать?       — Да что не так-то, Шаст?       — Всё не так, Поз, — Антон обессиленно выдыхает, — мы вроде вместе, и вроде нет. У него своя жизнь, в которую он меня не пускает; работа, друзья, планы и меня нет в этом списке. Я заебался дрочить на его светлый образ. Мне его набегов в Москву мало, а ему… а ему по ходу норм. И что делать, блять, я не понимаю. — И смотрит на Поза, пытаясь найти ответ. — Что делать мне, Дим?       — Сесть и поговорить как взрослые люди.       — И что я ему скажу?       — Вот что мне сказал, то и ему. Ты же Арса знаешь, если ты загнался, то он точно накрутил себя по самое не могу. Может от того и замкнулся, и сбегает от тебя в Питер?       — Ты тоже это заметил?       — Что он сбегает? Слепой бы и то заметил — на сутки рвать в Питер между съёмками? Точно, Антох, он загнался ещё больше тебя. Поговори с ним, иначе вы, придурки, доведёте себя сам знаешь до чего.       — Может он меня… разлюбил? — Антон произносит эти слова в полной уверенности, что такой бред только идиоту может прийти в голову. Арс и разлюбил его? Полный бред!       — Любил, любил и разлюбил? Сам-то в это веришь? Не накручивай себя, Шаст, просто поговори с ним, хорошо?       — Да. Поговорю. — Антон в голове уже наметил, как рванёт к Арсу, но здравый смысл и немного наставлений от Поза поумерили его пыл и он, надеясь на арсеньевский скорый приезд, прокручивает и прокручивает в голове предстоящий их разговор.

•••

      Яйца у Антона звенят так, что «дзиньк», издаваемый при каждом его шаге, слышен, кажется, всему офису.       Его челлендж неприкасания к самому себе достиг апогея, родившись при очередном рукоблудстве одинокой ночью в пустой кровати. Дождаться Арсова приезда и спустить не единожды, натрахаться вволю в последнюю неделю стало его основным желанием.       — Подрочи, дурачок, — смеётся Арс в трубку, слушая его завывания.       — Неа, я выдержу.       — Зачем?       И действительно, зачем?       — Тренирую силу воли, — смеётся в ответ.       — Глупый, — улыбается Арс, — приеду скоро, я тоже соскучился по тебе, Антох.       И Антон держится, холодным душем успокаивая утренний стояк. Днём его спасает работа, а вечером… А этим вечером приезжает Арс и, наконец-то, его мучения закончатся.       — Тебя забрать? — Антон выруливает со стоянки в сторону дома.       — Нет, Антох, такси уже едет, если без пробок, приеду раньше тебя.       — Ок, встретимся, — давит по газам, выезжая на шоссе.       Он успевает заехать в магазин, прикупить любимого Арсом вина, заказать доставку чего-нибудь пожрать и затариться презиками и смазкой — в круговерти рабочей недели совсем позабыл о самом главном.       Машину он кидает на парковке и летит, бренча пакетами в сторону подъезда, увидев Арса, выходящего из такси. Тот, не оглядываясь по сторонам, прямиком пересекает двор, и, роясь в карманах, выуживает ключи от квартиры и домофона.       Не успевает приложить ключ к домофону, как его руку накрывает Антонова ладонь:       — Вот ты и попался, — Антон одним движением открывает дверь и подталкивает Арса в подъезд впереди себя.       Датчики срабатывают и свет загорается автоматически, и Антон, зная расположение камер в подъезде, отодвигает Арса немного вглубь и в сторону и, прижимаясь к нему сзади, утыкается губами в шею.       Тянет носом — так соскучился по Арсову запаху, сил нет. В одной его руке брянькающий пакет, сумка, шапка, другой рукой он пытается обнять Арса.       — В лифт, — Арс даже не здоровается.       Еле попадая по кнопкам, нажав по ошибке на несколько других и не дожидаясь закрытия дверей лифта, Антоновы мокрые губы тянутся к арсеньевским.       — Дурында, — Арс выдыхает ему в рот, но на поцелуй отвечает.       К выходу из лифта, по пути к квартире на Арсе уже нет шапки, куртка его расстёгнута, футболка сбита под худи, пакеты из Антоновых рук перекочевали в руки к Арсу, а сам Антон, с красными щеками и горящими глазами, на подрагивающих ногах и колом стоящим членом, не может попасть ключами в замочную скважину.       Арс, только цыкая на это безобразие, берёт инициативу на себя, открывает дверь и проталкивает Антона в квартиру — тот вообще уже от своего спермотоксикоза ничего не соображает, смотрит шальным взглядом, облизывая и без того влажные и красные губы.       Арс улыбается, чуть не роняя брякающие пакеты из рук, будучи припечатанным щекой к стене:       — Идиотина, — с ухмылкой проговаривает вслух, но опускает пакеты на пол, послушно позволяет стянуть с себя куртку, стоя всё также лицом к стене.       Верхняя одежда валяется на полу, пах Антона прижат к арсеньевской заднице, елозит по ней и член, стоящий колом, упирается в джинсы. Он своим горячим дыханием дышит Арсу в ухо и рукой тянется в его штаны, поддевает пальцами резинку трусов и проникает внутрь. Член арсеньевский горячий, уже немного влажный от выступившей смазки и, похоже, очень рад Антоновому вторжению, встречая его в хорошем таком возбуждении.       Сам Арс даже выгибается чуть назад с заметным стоном, тычась членом Антону в ладонь. Пальцы Антона обхватывают головку, растирают выступившие капли, но арсеньевский голос заставляет остановиться:       — Руки.       Чёртов чистоплюй! Даже в удовольствии не может не думать о заразе. Сперма готова выплеснуться из антоновских ушей и ему откровенно пофиг на чистоту рук либо он просто возбуждённый засранец.       С заметным стоном он кладёт ладонь поверх арсеньевских трусов и сквозь влажную ткань начинает надрачивать, при этом толкаясь бёдрами в Арса.       О, боги! Такого крышесносного оргазма, а главное, такого быстрого, у Антона давно не было. Может даже со школьной скамьи, когда он спустил в трусы, даже не касаясь себя, лишь смотря порно.       Сейчас же он спустил в трусы от вполне живого человека рядом, которому продолжает надрачивать, пока Арс, выгнувшись и закусив губу, тихо стонет и кончает вслед за Антоном, марая спермой трусы и ладонь.       — Стоило терпеть, чтобы так быстро спустить? — заляпанные спермой вещи упали в стирку, тело отмыто и сарказм арсеньевский обрушивается на Антона.       Тот, вытираясь полотенцем, недоумевает — вполне же всё логично:       — Ну так ещё не вечер, это был аперитив перед основным блюдом.       Арс только улыбается, глядя на довольного Антона, — ну как же он любит этого придурка!

•••

      — Завтра? Почему завтра? — настроение Антона после арсеньевских слов о покупке билета упало ниже плинтуса. — У нас же через два дня съёмка.       — Так я приеду.       Антон не понимает — зачем уезжать, если, побыв дома меньше суток, тому снова нужно возвращаться в Москву?       — У тебя там пробы запланированы?       — Нет.       — Фотосессия?       — Нет.       — А что тогда?       — Дела, — уклончиво отвечает Арс.       — Какие?       — Что за допрос? — Арс вскидывает на Антона недовольный взгляд.       — Я думал, ты останешься.       — Слишком много думать вредно, Антош, — пытается сгладить напряжённую обстановку.       — Какие, блять, у тебя дела могут быть на один день?       Антон вторгается в личное пространство, зная, что Арсу это не нравится категорически, но остановиться уже не может:       — Нахуя уезжать, не понимаю.       — Антон, у меня есть своя жизнь, что за доёбы?       — Вот именно, жизнь, блять, у него своя есть, уклонист хренов, — Антон демонстративно фыркает и уходит в другую комнату.       — Антон! — Арс не ребёнок и не должен отчитываться за каждый свой шаг, — ты докопаться до меня хочешь?       — Пиздуй давай, Арс.       — Антон, ты переходишь границы, — тихо предупреждает Арс, идя следом.       — Границы, блять, он вспомнил! Да вокруг тебя проволока колючая натянута, хуй кто пролезет!       — Я не понимаю твоих претензий. У меня дела, мне нужно их решить, в чём проблемы?       — Какие дела? Ты, блять, сбегаешь от меня? У тебя там с кем-то встречи? С кем, блять, таким ты там встречаешься, что мне сказать не можешь?       — У нас с тобой разный круг общения, Шаст, это во-первых, и всех моих знакомых ты не знаешь…       — Так расскажи, познакомь!       — А, во-вторых, я не обязан перед тобой отчитываться. Я тебе претензий не предъявляю, когда ты встречаешься со своими друзьями и ты, это в-третьих, не должен предъявлять их мне. Понятно?       — Да и хуй с тобой!       — Блять, Антон! Ты чего выбесился? Что добиваешься? Ты скандал хочешь? — Арс заводится.       — Кидаешь, блять, меня, как всегда!       — Кто кого кидает, Шаст? Это ты постоянно сваливаешь, тусуешься со своими друзьями!       — Когда, блять, когда это было? Я как пёс, сижу вечно и жду тебя! Вот Арс позвонит, вот Арс приедет, Арс, Арс, Арс!       — Ждёт он, заждался! Тебе про праздники прошедшие напомнить? Как уехал со своей тусовкой? Тебе с ними комфортно? Да, Шаст? Хорошо провёл время? Назагорался, накупался, натрахался с бывшей?       — Арс, ты о чём? Какой натрахался, какая бывшая? Там Серёжа был, все наши. О чём ты?       — Какие наши, Шаст? Там все твои были, а не наши. Тебе, блять, с ними интересней, да?       — Мы же раньше с тобой всё обсудили… Ты на каникулах с дочерью… Я с нашими… — Антон лихорадочно пытается вспомнить тот разговор о планах на длинные выходные. Мысли разбегаются как тараканы и сейчас Антон уже не уверен, а правильно ли он тогда понял Арса и не проебался ли он снова.       — А ты думал, я тебе предложу поехать куда-то вдвоём? Чтобы ты юлил перед «твоими» друзьями, — Арс делает жестом кавычки, — чтобы прятал взгляд, чтобы врал, чтобы сидел в номере, боясь выйти на улицу, а вдруг кто узнает?       — Да мне поебать на них, Арс! Неужели ты не понял ещё? Не сравнивай меня со мной прежним. Я тогда идиотом был. И я согласен, что вёл себя по-дурацки, но… Но, блять! Сейчас я другой, Арс! Сейчас мне насрать, что они думают обо мне, мне насрать, что думают остальные, разве не заметно?       — Действительно, насрать…       Что происходит вообще?       Почему после счастливого возвращения, получив последний шанс, падая в омут и принимая решения быть вместе, давая друг другу обещания в любви и верности, они собачатся и ведут себя как чужие люди?       В их мечтаниях всё складывалось само собой, напрочь отсутствовали и обязательства, и вагон, и маленькая тележка сдерживающих факторов. Борьбы ни друг с другом, ни с самими собой за их отношения в том, нарисованном и придуманном ими мире, не было.       В реальности же, столкнувшись с собою повзрослевшими, не знающими, как вести себя в отношениях, они как слепые котята, тычутся, не находя верного пути.       — Арс, что происходит?       Антон всё же взрослее в чём-то Арса. Он сам кашу заварил своими придирками, сам легко отступит назад. Ругаться можно до бесконечности и Антон понимает — пришло время прояснить всё, замалчивание точно приведёт их к пропасти. Он подходит к Арсу и берёт его за руку.       — Мы катимся, Арс, — смотрит своими раскрытыми глазами в глаза напротив, — мы катимся в пропасть, Арс. Что происходит между нами?       — А непонятно?       «Нет» произносится не словами — он просто мотает головой.       Арс задерживает дыхание и, прежде чем произнести ужасные слова, отводит глаза от Антона и выдыхает, глядя в пол:       — Не получается у нас с тобой ничего, Шаст. Зря мы всё начали. — И вытягивает свою руку из Антоновой ладони.       Антон не медлит с ответом, лишь перехватывает его ладонь крепче, чем заставляет Арса вновь вскинуть взгляд на него.       — Ты опять за своё, Арс? Меня проверяешь? Думаешь, куплюсь на твои уловки?       — А ты сам не видишь? Постоянные упрёки, претензии, непонимание. Наверное, мы не рассчитали силы.       — Да, блять, мы не пытались ещё.       — Наверное… у нас просто не получилось, Шаст? Снова.       И в голосе вроде и упрёка особого в сторону Антона не звучит. Произносит Арс это как констатацию факта. Но Антон чувствует себя школьником, разом получившим за поведение «неуд» и двойки по всем предметам. Его отчитывают и он кивает головой, соглашаясь, что он двоечник, раздолбай и он больше так не будет. Стоп! Его даже мама никогда за двойки не ругала, с хуяли он здесь стоит и обтекает?       — Арс, ты ещё ничего не сделал, чтобы руки опускать и так говорить.       — Я смотрю, ты расстарался.       — Ты, Арс, прежде чем на меня наезжать, на себя посмотри, — нападает Антон. Очень взрослый поступок, Антон, держи пять.       — А что я?       — О каких претензиях может идти речь, если ты постоянно от меня съёбываешь в свой Питер?       — Я живу там.       Расстояние разводит их как мосты в белые ночи. Стоят, упёршись колкими взглядами друг в друга, не готовые быть проигравшими в этой дуэли. И вскидывают ружья, стреляют без прицела, попадая прямо в сердце.       — Да ты, блять, вечно скрываешься, зарываешься в свою раковину, Арс. Я, блять, заебался за тобой бегать. Всё, блять, под маской секретности. От кого секреты? Пойми, мы нафиг никому не нужны! Ты, сука, отгораживаешься от меня и мне эту стену не перепрыгнуть нахуй!       — Неправда, Антон, я всегда думаю о тебе, но у меня каждый день загружен и я приезжаю, когда могу.       — А поговорить, Арс? Просто поговорить! Ты, блять, меня шугаешься, если я о чём-то спрашивать начинаю. Скрываешь от меня что-то, не доверяешь.       — Вот не надо сейчас про доверие, Шаст!       — Что, блять, не так?       Всё, нарыв вскрылся, расплёскивая вокруг зловонную жижу и Арс уже не в силах сдерживаться:       — Если для тебя трахнуть меня в жопу является высшей степенью моего доверия, то иди на хуй, Шаст, понял?       — Арс, я не об этом.       — А о чём? Не ты ли постоянно меня нагибаешь, пытаешься сломить, подмять под себя?       — Ты не так всё понял, Арс.       — Понял не так?! А как, как я должен понять? Как? Твои действия только и направлены, чтобы засунуть в меня свой хуй!       — Ты чё несёшь, Арс?       — Я тебе когда-то показывал, говорил, что хочу ебаться в жопу? Я заднеприводным никогда не был и не буду, запомнил?       — Ты щас, Арс, или заткнись, или я уебу тебя нахуй, — у Антона желваки побелели и он говорит, стиснув зубы.       Арс от осознания слетевших с его губ слов становится бледнее Антона.       Блять! Он идиот! Мразь! Сволочь!       Блять! Блять! Блять!       Никогда, никогда в жизни он не думал так ни про Антона, ни про кого-либо. Почему всякая хуйня срывается с губ вопреки его воли?       Блять! Блять! Блять!       — Прости, Антон, я не это хотел сказать.       — Ты, блять, уже всё сказал.       — Прости, Антон, прости меня.       — Всё, Арс, иди на хуй, — хорошо, что сознание Антона не помутилось и он достаточно твёрдой походкой пересекает комнату и направляется к выходу. И поебать, что он решил уйти из собственного дома. Сейчас уже поебать на всё. Мир его рушится не разом, а осыпается по кирпичику. И почему-то каждый кирпич словно с большой высоты летит и падает ему прямо в темечко. Кровь бежит и глаза застилаются чем-то мутным и он уже стоит по колено в ней, и она вязкая, гуще киселя, и ноги в ней тонут, и сделать шаг становится всё сложнее.       — Прости, — Арс держит его за спину крепко, обхватив руками поперёк туловища, — прости меня, Антон.       — Отвали, Арс, или я за себя не ручаюсь. — Антон пытается сделать шаг, но Арс прижимается к нему со спины сильнее и не отпускает, держит крепко. — Отвали. Пидор. Блять.       — Антон, Антон, — Арс руками полностью обхватил его. Говорит ему в спину, в плечо, в затылок, — прости меня, это вырвалось случайно, я никогда ничего такого не думал, прости меня, Антон.       — Отпусти, Арс. Я щас перешибу тебя.       Арс стоит, расставив ноги. Он словно пророс корнями и сдвинуть его с места не сможет никто, даже Антон.       — Антон, прости меня. Пожалуйста.       И не прошептать сейчас ему в ухо: «Любимый мой, хороший мой, мальчик мой». Со своими любимыми так не поступают. И стоит каменным изваянием, сцепив руки и сдавливая Антона, не давая ему вырваться из своих оков.       — Прости меня, пожалуйста. Прости. Антон. Прости.       Это точно конец. У него ничего не получилось.       Где-то в параллельной вселенной, наверняка, живут два счастливых человека, какой-то Антон и какой-то Арсений, которые умеют слушать и слышать друг друга, и вопреки жестокому миру вокруг они вместе, рядом. Антон варит кофе по утрам для Арса, а тот заваривает ему крепкий чай. Они живут по разным городам, но при первой же возможности срываются друг к другу. Они вместе вопреки всему, потому что любят. Любят и никогда не причиняют друг другу боли. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Потому что Антон любит своего Арса. А Арс любит Антона. В той вселенной Арс никогда бы не смог причинить боль Антону.       В этой же вселенной они не вместе. Потому что Арс всё всегда разрушает. Потому что метко ударяет в цель, ломает грудную клетку и вырывает живьём трепещущее сердце. Потому что Арс Антона не любит. Потому что Арс не любит себя. Потому что Арс не любит никого.       И не достоин он ходить по этой земле и гореть его душе в аду.       — Арс? — Антон сначала даже не понимает — что это? Всхлипы? Его мокрый затылок, шея. Нос, уткнувшийся ему в плечо. Руки, так и сжимающие его поперёк груди и дрожь позади стоящего него тела. — Арсень?       Арс изливает всю свою боль, накопленную годами и наконец-то сейчас, впервые в жизни осознаёт, что дальше жизни нет — зачем она ему без любви, без крепких объятий, без блеска глаз напротив, без нежных и ласковых слов на ушко и страстных ночей — зачем ему пустая и никчёмная жизнь? Зачем она ему без Антона?       И боль его, наполнившая сосуд до краёв, переливается из тонкого горлышка солёными ручейками, и найдя другой путь, покидает его, утекает, осушая израненную душу.       — Арсень, — Антон накрывает своими ладонями арсеньевские сцепленные в замок кисти на его груди, осторожно поглаживает их и аккуратно расцепляет. Опуская руки вниз, отпускает их и медленно разворачивается к Арсу лицом.       Покрасневшие веки, глаза цвета прозрачного неба, мокрые щёки и губы, дрожащие и бесшумно повторяющие «Прости» — Антон никогда не откажется от своей любви, не откажется от Арса, не откажется от них.       Его душа гораздо мудрее, чем кажется, и он прижимает своего Арса, укладывая его голову себе на плечо и гладит его по волосам, прикасается губами и шепчет в ответ:       — Я люблю тебя, Арс. А ты любишь меня. Мы связаны с тобой навечно. Ты мой, Арс. А я твой. Мы должны быть вместе. И мы будем вместе. Навсегда.       Арс только всхлипывает громче, а Антон обнимает его крепче.       Вместе — это навсегда. И других вариантов у них нет.

•••

      — Мне честно, Поз, даже сказать по этому поводу нечего, — Серёжа бухает кубики льда в безалкогольный коктейль, — ты же знаешь, он ебанутый и что творится в его голове, хуй кто знает.       Они сидят в баре вдвоём вдалеке от шумных компаний. Потому что обсудить есть что. Вопрос срочный, не терпящий отлагательств.       — Серёг, ну надо чёт делать, они же закапывают себя, — на этот разговор вся надежда. Дима, как сторонний наблюдатель за Шастово-Арсовой коалицией, не спит уже которую ночь, переживает — Антон стал чернее тучи, полностью ушёл в себя, на откровения не идёт, отмалчивается пустым «Всё хорошо, Дим».       — Поз, они взрослые люди, разберутся, не сто́ит лезть к ним. Сами замутили, сами выпутаются.       — Да блять, Серый, мне этого пиздюка жалко, последние «Контакты» запорол, Стас ему уже китайское предупреждение сделал, если он рожей своей счастливой светить не будет. А как ему светить? Он, блять, погряз в своих переживаниях.       — А я его, сука, раньше предупреждал — не потянуть ему Арса, не по Сеньке шапка, куда ввязался?       — Сейчас делать-то что, Серый?       — Я тебе так скажу, Поз, — Серёжа трубочкой мешает лёд в бокале, — не наше это с тобой дело и не нам в их отношения вмешиваться. Арс скорпион, причем ядовитый, и кусает сам себя, прежде всего. А если под руку попадёшься, то и тебе достанется.       — Ну он же друг твой. Поговори с ним.       — И твой.       — Но тебе он ближе.       — Так только кажется. Это я ему ближе, потому что сам первый иду на контакт, а он… он же волк-одиночка, ему никто не нужен. И сам он если не рассказывает, я лезть точно не буду. А он не рассказывает. Я вообще удивлён был, что они опять в любовь свою играть начали.       — Играть?       — Ну Шаст не играет, у него все эмоции на лице написаны, а этот… Актёр, что с него взять.       — У них вроде серьёзно всё сейчас.       — А в прошлый раз что было? Несерьёзно? Как они схлестнулись снова, столько лет тишины и вот, пожалуйста, опять за старое? Ты в курсе?       — О чём?       — Ну с чего они начали мутить снова?       Да, похоже и правда дружба Арса с Серёжей однобокая, если даже Матвиенко не знает, что там с ними приключилось.       — Я, блять, прифигел тогда. Помнишь, мы между концертами ЧДКИ снимали? Они в самолёте ещё начали — смотрели друг на друга непонятно, шептались о своём, — оказывается, Серёжа тогда тоже всё заметил.       Разговаривать не о чем, понимает Поз. Серёга не в курсе метаний его лучшего друга. «Лучшего» в своей голове он теперь видит не иначе, чем взятого в кавычки.       Серёжа молчит, а потом выдаёт:       — У него дочь, Поз.       Дима вскидывает непонимающий взгляд.       — У него родители, Диман.       — Я знаю, Серый, это что, блять, секрет?       Серёжа выдыхает — ну что, ёптать, за дети, элементарных вещей не понимают:       — Да пойми ты, Поз, он же с виду такой независимый, а на самом деле там загонов дохуя и зашуганный он своими обязательствами — перед родителями, перед дочерью. Он никогда не сделает ничего, что может тень на них бросить. Будет скрываться до последнего, а в отношениях это последнее дело.       — Да он же взрослый человек, имеет право на личную жизнь! Ну влюбился в мужика, ему что теперь, всю жизнь монахом ходить ради родителей и дочери?       — А ты, Поз, не он и в его шкуре не был. И в его тапках не ходил. Осуждать легко, а вот прочувствовать, принять — на это время нужно. А его у них нет. Шаст, может, и готов его вечность ждать, да Арс не позволит так самому себе над Антохой издеваться. И сольётся, не потому что не любит, а потому что, наоборот, любит очень сильно. И видеть, как Шаст мучается, он не сможет. А дать Шасту, что он заслуживает, Арс не может. Отношения — это же не только созвоны и потрахушки на съемной хате. Фотки, где Арс около Шастова подъезда, кто-то же слил в сеть. Их каждый шаг под присмотром. У Антохи карьера к чертям слетит, если всё вскроется. Арсу на себя поебать, он за других переживает — что они от его действий пострадать могут. Дочь пострадает — кто-то да донесёт, что отец ебётся с мужиком, про любовь точно никто ей не расскажет, а вот, что отец в отношениях с мужчиной — это позор для неё, она растёт, а интернет хранит всё и родительский контроль перестанет для неё скоро действовать. А родители? Они же инфаркт оба получат, когда узнают. А что узнают — это только вопрос времени, шило в мешке не утаить. Сегодня фотки слили, завтра запись всплывёт, где они с Шастом или из машины выходят, или на съемной хате, или в отеле. Им сейчас даже встречаться негде, я бы этих пидорасов, кто за ними слежку устроил, сам бы выебал, суки… Там ещё сестра, племянники, родственники разные. Арс хороший сын, но ему это только вредит. И этого уже не изменить, Поз, понимаешь? А Антоха… Арс его любит, очень сильно и голову даю на отсечение, что он Антона не подставит. Это Антон в розовых очках от своей влюблённости и о завтрашнем дне не думает, считает, что со всем миром справится, а когда жизнь обухом по голове огреет, возможно, и не рад будет. Вот Арс об этом и думает за него, как бы не навредить ему, потому что любит до одури и понимает — для Антона карьера и признание очень важны, а Шаст-гей сразу будет под запретом и накроется его карьера медным тазом. И он спасает Шаста. Сдерживается, отталкивает Антона, когда они черту переходят и готовы сорваться от своей любви и утонуть в ней, забить на всех. Но завтра-то всё равно наступит и как-то нужно будет выползать из своего гнёздышка. Вот Арс и держит всё под контролем, а Антон это за побег принимает, за недоверие, за невнимание. Это замкнутый круг, Поз, им быть вместе только через потерю всего.       Дима сидит с раскрытым ртом — да Серёга лучший друг, о котором можно только мечтать, он Арса чувствует, как себя.       — Может им уехать? В страну другую?       — Не гони, Поз. Ну какая другая страна? Это же отречься от всего. Ну в случае с Арсом — от дочери, от родителей, от работы. Жить в клетке? Он точно такую жизнь не потянет, сдохнет от тоски. Он жизнь любит.       Так и не договорившись, не найдя выход, как можно помочь близким людям, расходятся они по домам, в свою жизнь, обнимают детей, любимых женщин и думают, что любовь — это ещё не вся жизнь, это всего лишь любовь и место её в жизни обыкновенной слишком преувеличено. Есть просто любовь и просто жизнь. И иногда они идут параллельно друг другу и не пересекаются. А в случае с Антоном и Арсом пересечение их приравнивается к смерти.

•••

      — Я люблю тебя, Антон, — руки обнимают за шею, — всегда любил и буду любить.       — Не делай этого, Арс, прошу тебя, — губы нежно касаются мокрых щёк. Ласково прижимаются к губам, сцеловывают с них слова — запомнить, удержать, — я люблю тебя, Арс, дай нам шанс.       Нельзя пойти против системы и остаться в живых. Нельзя сломаться и жить дальше. Нельзя жить без любви, ведь любовь для них и есть жизнь.

•••

      — Люблю тебя, — прощаясь, шептал Арс, уткнувшись ему в плечо.       — Не делай этого! — кричал Антон ему вслед.       Антон кричал и кричал, ревел навзрыд, бежал, спотыкался, падал, вновь вставал и вперёд! Ломал копья, в кровь рвал раны, кликая на себя беду, чтобы не опоздать, чтобы успеть! Чтобы успеть спасти Арса, опередить его.

•••

      — Ебаааать! — глаза от внезапной встряски зажмуриваются сами собой и поледеневшие вмиг пальцы цепляются в подлокотники.       Вдох-выдох-вдох, задержать дыхание и по-новой.       Как в первый раз.       Успел! Молодец, получилось.       Почему самолёт? Почему не машина, как у Поза, почему не поезд? Почему всегда самолёт? Надо бы уточнить.       Открыть глаза, не смотреть вокруг, не искать по салону знакомые макушки, встать, пригнуть голову, чтобы не стукнуться, достать рюкзак, выдохнуть. Влиться в людской ручеёк и мимо стюардессы, кивнуть, улыбнуться и вниз по трапу.       Ни перронного автобуса, ни опознавательных знаков, ничего. Ожидаемо.       Темень вокруг. Включите звёзды. Голову запрокинуть — небо-то всё в них. Красиво.       Не сталкиваясь, огибая нерасторопных, только вперёд, не оглядываясь, идти след в след, по тропинке, вдоль засохших колосков, пальцами поймать, сорвать — чем пахнет, сеном? Надышаться.       Вывеска всё также мерцает, нет, чуть слабее, диоды перегорели, наверное, ну да, точно, финансирование-то никуда не годное, всё за свой счёт.       Это ты мне, парень? Сделать вид, что не расслышал. Не разговаривать. Не лупи своими растерянными глазками — ах, новенький, тогда понятно. Пройти мимо, не останавливаться — помогать не нужно, пусть сам, на собственном опыте, иначе не поймёт, вернут.       Тропинка заросла совсем, странно это… А нет, поток в обход идёт — время тянут, глупые.       Дверь скрипит — совсем дела у них плохи, смазать бы.       Маленькие людские кучки уже столпились в муравейник, только жужжат тихими голосами как оживший улей. Сколько их здесь, половина? Многовато что-то.       Пройти мимо спи́сков — пусть другие читают, ему ни к чему, он знает.       Люди начинают вытягиваться в канатики, строиться в шеренги — ей богу, как школьники, по струнке.       Идти прямо, не отвлекаться, вперёд, чуть левее, эй, пропусти́те, да расступитесь же! Успеете, глупые, куда рвётесь?       Свет как в жопе у негра, споткнуться можно. Осторожней, хотя… не всё ли равно… сейчас-то…       По коридору направо, тамбур, кнопка, лифт, распахнуть дверь. Внутрь. Один. Вжаться в угол. Потолок будто стал ещё ниже. Спуститься.       Быстрее-быстрее, ну что ты тащишься, как черепаха, быстрей же, ниже, ещё этаж, ещё один.       Давно ли ехали здесь с тобой? Твоя ладонь… Никогда больше… Никогда не почувствовать… Стоп!       Успел же, успел! Спас его, радуйся!       Выйти, направо по лабиринту коридоров, затем налево, точно этот этаж?       Да, точно, прямо по коридору, не запнуться, здесь доска торчит. Дверь сереет вдалеке и свет, тусклее тусклого, пробивается узкой полоской из-под неё.       На месте, работает, опять в кипе бумаг. Бардак бардаком, никакого порядка.       Постучаться? Ведь не ждала.       — Я насовсем, Марь Иванна.       — Я знаю, Арсений, проходи.       The end