The heart wants what it wants.

*** Гатор Тиллман сидит в своей комнате на застеленной по-военному кровати, уставившись куда-то перед собой, сложив, как примерный ученик, на коленях руки, и никак не может заставить себя двигаться. Он полностью одет — готов, собран — а на лице его нет эмоций. Пожалуй, всё же усталость. Хотя откуда ей взяться, если день ещё не начался?.. Телефон светится уведомлением, мелко подрагивает тревожной вибрацией, выводя Гатора из ступора. Он очень хорошо знает, что это означает — он снова нужен отцу. Пора идти, так что он поднимается, идёт к столу с разбросанными по нему вещами, забирает оттуда, будто что-то обыденное, кобуру с «Глоком», пристёгивает её к бедру и только потом накидывает на себя облегчённый бронежилет с жестяной звездой и надписью SHERIFF, хотя не сказать, чтобы он был ему особенно нужен. Это скорее привычка, часть образа, который он создаёт — ну и, он однозначно делает Гатора круче. А крутость — это то, за чем он всегда гнался. Look sharp, act sharp, be sharp. Пока что хорошо получается только первое. Но рано или поздно, он доберётся и до последнего. Во что бы то ни стало… — Сегодня ты со мной, — ставит его отец в известность. — Куда едем? — Делаем свою работу дома, — заученным жестом надевает тот свою неизменную ковбойскую шляпу. — Одна овца от стада отбилась — нужно втолковать, как у нас всё устроено. О, толковать с заблудшими овцами у Роя Тиллмана всегда выходило лучше всего. Разговор происходит в местной забегаловке и Гатор со стороны двери смотрит на происходящее: на сидящую напротив отца парочку — дёрганого парня, поколачивающего свою жену и ту самую благоверную, что жмётся к нему в страхе, теперь уже и перед главным шерифом — на невозмутимо втолковывающего им что-то отца, на своего напарника, который ждёт позади и в нужный момент обхватывает сзади удушающим приёмом горло парня… Ясно, овцу — точней барана — надо проучить, плохо понимает. Зато после становится шёлковым, хоть и смотрит на местных копов так, будто кишки через жопу готов им вытащить… Обычный день, обычные дела. Кажется, сегодня вечером будут показывать любимое шоу — не опоздать бы. Но перед этим надо б подстричься, волосы на висках отрасли, а Гатор любит, чтобы было совсем коротко, так что после смены он заезжает в город. В салоне его обслуживает Эмми — так написано на её бейджике — но он её помнит, лицо по крайне мере, они вместе учились в школе, только она на пару лет старше. Она улыбается ему, пока снимает машинкой по бокам волосы, мило болтает, выбривая две полосы́, но за всем этим ощущается нечто скользкое, липкое — страх. Его Гатор начал чувствовать на себе со старшей школы, когда мальчики стали вовсю гулять с девочками. Им девочки первое время очень интересовались — его внешность давала повод — но к концу школы всех как одну будто выморозило. Просто к этому моменту они достаточно повзрослели, чтобы понять, кто такой его отец, да и сам Гатор начал проявлять взращенные в нём черты, продолжая семейные традиции — потому интерес сменился опаской, а затем боязнью. И хорошо. Так и надо — чтобы они боялись. Иначе распоясаются. Иначе забудут своё место. Дом встречает его темнотой, тишиной и пустой холодной кухней. Гатор достаёт из холодильника что-то типа замороженной лазаньи, скептически смотрит на неё и ставит обратно, вместо неё беря остатки рагу, которое приготовила Карен, его последняя мачеха, и банку пива, после чего заваливается на диван в гостиной, врубая телек. …новости, реклама, шоу с известным ведущим, какая-то звезда в приглашённых, растянутые в белозубой улыбке пластиковые лица, череда мелькающих ярких картинок… Спустя час и две банки пива голову наполняет приятная пустота и болотная вязкость мыслей. Зря он так парится — всё идёт как надо. У него есть всё, что нужно — отец дал — для того, чтобы быть вполне удовлетворённым своей жизнью. Для полного счастья не хватает совсем чуть-чуть и он это сделает: заработает себе авторитет, станет достойным своего отца и тот будет говорить о нём с гордостью. Смотреть с гордостью. Он признает, что Гатор — его наследник, его продолжение, а не только кровь. И тогда всё это точно будет его по праву. Закон, власть, сила. На этой земле они — Тиллманы — и есть закон, на том всё держится. Не будь их, кто даст людям порядок, скажет им, как нужно действовать? Ведь если они не будут знать, то что тогда? — хаос, произвол, богохульство. Они отойдут от Бога — сразу же, дай им только волю. Значит, воли им давать нельзя. Закон есть основа порядка, который Гатор призван охранять. Служить и защищать. И надирать попутно задницы. А ещё он основа силы. Сила… Пульт управления мягко выскальзывает из руки на диван и Гатор, как сквозь зыбучий песок, проваливается в мерно покачивающий сон, который он потом не вспомнит и в котором забытый голос поёт ему старую колыбельную, а лицо обнимают тёплые женские руки. *** — Завтра у нас гости, — говорит отец, наблюдая за отогнанным от стада быком. Они с Гатором стоят перед загоном, пока внутри него рабочие на лошадях делят скот на две части — тех, что останутся и тех, которых продадут. — Мы с ними… «Должны разобраться»? не договаривает Гатор, потому что обычно это и происходит, если отец привлекает его к работе. — Ведём дела, — поясняет тот. — Я с ребятами? — Нет, со мной. Что-то новенькое. — Приедут из Сент-Пола. Насчёт списанного оружия и партии нового, — глаза отца внимательно следят за происходящим отбором скота. — «Сыны свободы», слышал?.. Гатор хмурится, напрягая лоб: — Звучит знакомо. — Организация из Миннесоты, она из самых крупных на Среднем Западе, — уточняет отец, укладывая на стальную перекладину руку. — В политику не лезут, официально их как партии не существует, зато влияния у них хоть отбавляй — под ними важные шишки из исполнительной и законодательной власти штата. — Националисты? — Либертарианцы, — постукивают пальцы по железу, пока глаза скользят по рыжей шерсти стоящего отдельно от остальных быка. — На госвласть они клали с прибором, в приоритет ставя собственную. У них приличное количество земли по всему штату и несколько общин со своей системой управления и экономикой. С законниками у них шаткий мир — те не трогают их, а они не докучают им, не лезут в чужие дела — в общем, почти как у нас. До недавнего времени. Отец имеет в виду, конечно же, резко вспыхнувший интерес к деятельности Роя Тиллмана пары агентов ФБР. — Оружие надо сбыть как можно быстрее, и по-тихому — эти федералы, вынюхивающие у нас под хвостом, полезли к судье округа, глядишь и нароют чего. От пушек надо избавиться, — голос отца становится немного отстранённым, озабоченным. — «Сыны свободы» знаются с отцом Карен, он за них поручился, так что попробуем провернуть сделку с ними. — Ты уверен? Лошадь одного из рабочих издаёт громкое ржание и становится на дыбы, когда её подстёгивает хлыст. — В нашем деле никогда нельзя быть уверенным, — ухмыляется отец, ведя тяжёлым квадратным подбородком — отличительной чертой всех мужчин рода Тиллманов. Всех, кроме Гатора. Его губы слишком пухлые, а линия челюсти плавная, почти изящная, ещё и с россыпью родинок, что делают лицо отнюдь не мужественнее, а наоборот — чувственней, мягче. — Хочешь, чтобы я проследил за ними? — интересуется Гатор. Рой делает знак одному из рабочих, указывая на быка: — Присмотри по крайне мере. Они будут здесь через пару дней. — Я понял тебя, отец. — Там уж решим. Гатор кивает, разворачивается и идёт к своей тачке, продолжая выполнять свои обязанности. Позади него раздаётся рёв животного, которого уводят на убой. *** «Сыны свободы» объявляются ближе к вечеру, почти на закате, медленно подъезжая на своих джипах к дому Роя Тиллмана. Машин четыре, они разной степени потрёпанности и новизны, зато все тюнингованные на агрессивный манер: мощные бамперы, массивные решётки, фонари на крышах и зубастые внедорожные колёса с раздутыми арками и высокой подвеской. — А вот и гости, — комментирует отец. Вместе со своими людьми (и, разумеется, Гатором) он встречает новоприбывших на крыльце своего дома. — Ну что, парни, покажем им радушие Северной Дакоты, — изображает он гостеприимную улыбку. Гатор пытается её повторить, но выходит не очень. Особенно, когда из машин начинает валить народ — всего где-то дюжина… да, человек двенадцать. Первый джип ещё не заглох, а его передняя дверь уже отворяется и наружу выбирается невысокий тип в потёртых джинсах, клетчатой рубахе работяги и шнурованных ботинках со сбитыми носами, которые обычно носят либо в походах, либо когда лес валят — ей богу, точно дровосек, топора только не хватает. Мужику глубоко за сорок, он коротко стрижен и сед, колкий ёж на голове отливает серебром, зато усы густой щёткой топорщатся над верхней губой, делая лицо их обладателя старомодным, будто из прошлого века. — Надеюсь, добрались без проблем, — приветствует его отец. — Всё хорошо, вашими молитвами, — поднимается мужчина по ступеням первым, определённо заявляя своё право на главенство делегации. — Рой Тиллман. Рад встретиться лично, — протягивает отец руку. — Нил Харгроув. Взаимно, — крепко жмут её. — Прошу в дом. Ответу предшествует короткая пауза: — Я бы прошёлся. Размял ноги после дороги. — Конечно, — звучит согласие, но с запинкой. — И я бы предпочёл поговорить с глазу на глаз. Отец молчит гораздо дольше, а потом кивает: — Я хотел привлечь к беседе сына, но если вам так удобней… — Ах да… Глава «Сынов свободы» оборачивается назад и машет рукой в сторону собравшихся сопровождающих позади него, кого-то подзывая. Из толпы выходит один и направляется прямо к дому, к стоящей на его крыльце группе людей — кстати, вооружённых до зубов. Парень движется спокойно, расслабленно и так же расслабленно он взбегает по ступенькам вверх, останавливается прямо перед Гатором. Его осматривает вскользь, тут же переключая внимание на отца — а вот Гатор накрепко впивается в чужака взглядом. Разглядывает его, сканирует. Пытается просчитать. Это кто, нахрен, такой? Тяжёлые ботинки с агрессивными протекторами, палёно-чёрные узкие джинсы — новая мода нынче такая в Миннесоте? — простая футболка в обтяг и бледно-синяя джинсовка на меху выглядят совсем иначе, чем местная манера одеваться, однако самым колоритным оказывается не это. Причёска — вот где Гатора аж стопорит. Виски незнакомца сбриты, сняты подчистую, зато остальная часть шевелюры настолько длинная, что завязана в белокурый хвост, спускающийся по загривку почти к лопаткам. Пара прядей у лба короткие, падают на лицо, но не закрывают глаз — ярко-голубых, удивительного светлого оттенка, такие Гатор только у волков видел. Не в живую, разумеется — отстрелянных людьми отца около пастбищ, а потом подвешенных на крюках на скотобойне. — Мой сын Уильям, — представляет его Нил отцу. Парень жмёт протянутую руку, отчего его куртка задирается, и Гатор замечает сбоку на поясе ножны из тиснёной кожи с торчащей из них резной рукоятью. — Значит, у нас всё по-семейному, — всё так же дружелюбно улыбается отец, отпуская чужую ладонь. — А это мой старший. Он смотрит выжидающе — они с Нилом оба — так что приходится поневоле протянуть руку навстречу. — Гатор, — горло отчего-то напрягается, заставляя голос ползти ниже. Светлые глаза слишком уж медленно спускаются до кобуры с «Глоком» на бедре, а потом возвращаются обратно. — Билли, — наконец жмёт он протянутую ладонь. Его рука твёрдая, крепкая, слишком жёсткая — впрочем, как и пожатие. Оно — будто проверка, а не просто приветствие, и Гатор выдерживает его, стискивает в ответ сильнее, не уступает. Держит. Не отводит взгляд. Отводить нельзя — тут как с волками: уступишь, и тебе вцепятся в глотку… — Мы пройдёмся, а вы тут устраивайтесь, — подаёт голос отец. — Можете свободно передвигаться — здесь всё наша земля. Билли рвёт пожатие и отступает, переводя взгляд на Нила. Тот кивает, смотрит в этот момент на сына — и в этом кивке нечто гораздо большее, чем просто согласие. — Надеюсь, вы разделите с нами ужин — у нас так принято, мы не оставляем гостей голодными, — и тут Рой Тиллман не кривит душой — он и впрямь принимает чужаков вежливо, честь по чести, даже с пиететом. Правда, не все потом выживают. — Конечно, мы разделим с вами еду, почтём за честь, — говорит старший Харгроув. — У нас всё просто, без изысков — мясо, хлеб — зато своё. — Это мне по душе, — бросает одобрительно Нил, начиная спускаться по ступеням. Рой следует за ним. — Столы расставьте во дворе, со стороны церкви. Где-то через час сядем. А пока… — попутно даёт он указания и кивает через плечо Гатору: — Покажи, что тут у нас и как. Размести наших гостей. Тот провожает отца взглядом, прежде чем перевести его на Харгроува младшего. Нижняя челюсть Гатора напрягается, а в глазах сквозит «не хватало мне ещё нянькой быть», однако голос его звучит вполне обыденно. — Машины поставьте вон там, — указывает он на площадку перед складом невдалеке. — Рядом гостевой дом, в нём вам будет вполне удобно разместиться. Что нужно вам принесут. Ходить, как и сказал отец, можно везде свободно — здесь всё наша земля, и всё что на ней тоже наше — только в загоны лучше не соваться: быки у нас своенравные, могут и по рёбрам пройтись, если сильно не понравитесь. Что понадобится, говорите мне, я привезу из города. Ну и… — он делает рассчитанную паузу, — если кто туда соберётся, лучше в сопровождении — так, на всякий случай, чтоб недоразумений не возникло. Билл Харгроув тем временем смотрит не на него, а на своих соратников — впрочем, он делает это с того самого момента, как разорвал рукопожатие. — А что, — вдруг говорит он, — возникали? И как-то лениво поясняет: — Недоразумения. И только сейчас кидает на Гатора тяжёлый взгляд. Тот выдерживает его, хоть уголки глаз дёргаются в коротком прищуре. Обыденным жестом укладывает руки на бёдра чуть повыше торчащей рукояти «Глока» (совсем не угрожающе), и ровным тоном сообщает: — Бывало. Билли замечает этот жест, его суть (у Гатора, как и у всякого, умеющего обращаться с оружием, на это чуйка срабатывает) и отчего-то он ему… да, он ему нравится. Похоже, Билли из тех, кого опасность не пугает, а лишь заводит. — Что ж, учту… — он разглядывает жестяную звезду на бронежилете, словно мишень, а после возвращается к глазам Гатора и договаривает, удивительно точно цитируя его должность: — ...помощник шерифа округа Старк. Края губ самого младшего из рода Тиллманов широко расползаются, изображая обманчиво невинную улыбку: — Он самый. Обращайся, если что. Билли замер, молчит, выжидает — лишь кратко вздёргивает губой над клыком, не размыкая рта — а потом тихо цыкает: — Сами разберёмся. Плавным движением он поправляет задравшуюся над ножнами куртку, оглаживает ладонью укрытое тиснёной кожей лезвие — отвечает Гатору на том же языке — и только потом отворачивается, начинает спускаться по ступеням вниз, в сторону машин. На подходе к ним он делает характерный жест рукой, кру́гом ведёт ею в воздухе, командуя общий сбор — мол, «погнали» — после чего залазит на сиденье первой тачки, резко стартует и ведёт её в сторону маячившей за редкими деревьями площадки перед складом. Остальные джипы вереницей следуют за ним. Взгляд Гатора остаётся приклеенным к ним до тех пор, пока он не разворачивается и не уходит обратно в дом. Хватит пялиться — дел много. Нужно всё подготовить. ***