Грех

      И, наверное, ему было действительно спокойнее просыпаться под натиском необузданных чувств и эмоций, выплескиваемых и в последствии смывающихся в унитазе. Руки саднили от трения и горячей воды, а щеки горели стеснением, но больше всего — детским восторгом. Сорван запретный плод, он ведется на поводу у искушения, как Ева ведется на поводу у противной змеи. Только кто в их случае противный, а кто — Ева, остается нерешенным. Вахит молча дергает ручку смыва и провожает собственную сперму озадаченным взглядом.       Совместный просмотр порно с друзьями всегда казался ему чем-то обыденным. Тетки на экране кричали, глаза бегали по сторонам, а пацаны — в туалет. Иногда они собирались более скромными компаниями от двух до четырех человек, иногда в чью-нибудь квартиру приходилось вмещать двадцать с лишним рослых и здоровых парней, — в общем, никогда их эта тема не волновала, Вахита — в особенности. Ровно до тех пор, пока в экстазе он, прокручивая перед глазами увиденное минутами ранее, не увидел вместо белого, французкого парика кудлатую и курчавую голову лучшего друга.       И только тогда близость со стороны Валеры начинала казаться излишне неуместной. Все их касания и взгляды, производимые зачастую случайно и, скорее, инстинктивно и выученно, чем намеренно, становились обжигающими и стыдливыми, так что поскорее хотелось снизить планку тактильности исключительно до любезных ударов по всему, что только окажется в пределах досягаемости. Иначе — запертые двери, шум слива и стекающая в водосток горящим смущением сперма. Потом было стыдно даже руки жать — всегда Вахиту казалось, что вот-вот Валера поймет, почувствует засохшую (вроде смывал?) сперму на ладони и без заминки вмажет по смазливому, пидорскому личику Вахита, повалит на земь и запинает, потому что таких омерзительно даже бить руками.       Тайно удрачиваться на лучшего друга в любых близлежащих туалетах стало привычкой. И Вахит правда мог бы забить на это, пустив все на самотек, если бы в тот день Валера не выловил его после сборов, чтобы устроить персональную презентацию журнала интересного характера, привезенного прямиком из Америки его родной теткой. Почему сестра его матери возила племяннику такие журналы, Вахит не спрашивал, но факт оставался фактом. Валера был настроен серьезно.       — Нет, правда, — Когда Валера хитро улыбнулся ему, и в его руке зашелестела красивая, глянцевая обложка плей-боя, было уже затемно, — Таких сисек на кассетах не найдешь!       — Валер, ну ты что, ребенок маленький? — Вахит устало вздыхал и старательно выискивал оправдания.       — Нет, — Он осторожно сложил журнал пополам и спрятал в кармане, — Дети такое не смотрят.       Напористость и наглость Валеры всегда заставляли Вахита ему подчиняться. Неспособность возразить — ужас и непременная слабохарактерность, неспособность возразить Валере — того хуже, и Вахит не простит себе ничего из этого. Как и то, что сейчас он послушно входил в Валерину комнату. Вполне себе обыкновенная она не вызывала у него бурю эмоций: маленькая комната вмещала в себе всего-ничего; около одноместной кровати, удобно расположившейся у стенки, стоял большой деревянный шкаф, а напротив — письменный стол и тумба, вмещающая в себя все Валерины учебники, редкие журналы и тетради. Из самого необычного здесь была только коллекция наклеек, занимавшая одну из дверц шкафа — Валера очень долго собирал ее и очень-очень ей гордился. Вахит знал эти наклейки наизусть, ровно так же, как и саму комнату. Даже больше — некоторые из наклеек попали на шкаф прямиком из рук самого Вахита.       Пружины в кровати протяжно заскрипели под натиском двух опустившихся на нее тел. Почему-то сейчас просмотр, по сути, того же порно, скромно расположившемся на тонких листах, ужасно смущал и заставлял кадык Вахита непроизвольно дергаться — от нервов ему даже не сиделось на месте и он то и дело ерзал, раздражая Валеру. Сам же Валера с воодушевлением листал журнал, восхищенно присвистывая и цокая языком: его, казалось, не смущал ни сидящий рядом Вахит, ни нарастающее возбуждение обоих. Воздух в комнате становился тягучим и горячим, и Вахиту казалось, что чувствует он это только один.       Осознание чужого коварного плана настигает Вахита только тогда, когда он, отвлеченный откровенностью картинок, чувствует, как чужая ладонь беззастенчиво скользит по бедрам и дальше — выше, ближе к паховой области. Зубы сводит стеснением и желанием предъявить, а все слова тяжелым комом застревают в горле, мешая даже нормально вздохнуть, однако Валера все равно все понимает, а потому он садится к Вахиту вплотную — так, что их плечи начинают неловко соприкосаться — наклоняется к уху и успокаивающе шепчет:       — Ладно тебе стесняться, — Он игриво отдергивает резинку чужих спортивок, хмыкая, когда она возвращается с пошлым хлопком об кожу, — Ты знаешь, когда сам — это одно, а когда кто-то — совсем другое…       — Валер, не надо, — Вахит отвечает настолько нелепо, что самому тошно становится, — Это же мерзко.       — Сам ты мерзко, — Валера кривит рот и уже более напористо дергает рукой, приспуская штаны Вахита настолько, насколько это можно в его положении, — В носках — не пидорство, нормально все.       Вахит непроизвольно дергается, когда Валерина ладонь широко накрывает член. Журнал был отложен в сторону — об этом свидетельствовал шорох глянцевых страниц — а сам Валера предприимчиво сел поудобнее, перекинув одну руку Вахиту через плечо. Вахит сдавленно мычит, когда Валера смазано целует его в линию челюсти, и перемещает ладонь на чужую эрекцию, сразу под спортивки, застенчиво лаская ее через белье.       — Подожди, Валер, — Вахит шмыгает носом и ощутимо сжимает чужой член, заставляя Валеру томно выдохнуть, — Хочу кое-что попробовать.       Убежденный тем, что в носках — значит, не пидоры, он уже более решительно сползает с кровати, опускаясь на колени перед Валерой. От неловкости воздух вокруг снова густеет, и Валера потерянно прикусывает губу, явно не рассчитывавший на что-то подобное. В голове крепко засели лекции на тему пидорства и вафлерства, которые сам Валера, впитавший пацанские правила каждой порой, готов был диктовать, но на фоне происходящего даже они становились скучным гундящим шумом. Он сладко стонет, закидывая голову назад, когда теплый язык ласково касается головки и размашисто скользит до основания.       Вахит судорожно вспоминает все приемы, честно подсмотренные на кассетах. Он осторожно вбирает член в рот, опуская голову медленно и несколько боязливо. Все это кажется ему размытым сном, частью игры, злой шуткой воображения или причудливым описанием полового акта в учебниках биологии, и ему искренне хочется верить, что все это по-настоящему.       Валера нежно гладит его по голове и несдержанно ахает, когда Вахит становится резче и быстрее — немного неожиданно и до звезд в глазах приятно.       — Пиздец, — Он жмурится и неловко толкается бедрами навстречу податливому рту, — Очень горячо. Ты чудо, Вахит.       Вахит искренне рад выключенному свету и тому, что лица его сейчас не видно — он более чем уверен в нелепости своего внешнего вида. Щеки ощутимо пылают краской, член во рту подрагивает в преддверии конца ровно так же, как и собственный — в ладони. Он прикрывает глаза и на пробу втягивает щёки, создавая во рту горячий вакуум. Валера дергается, всхлипывая и отрывая Вахита от собственного члена. Он почти сразу берет его в руку и добивает себя в два толчка, залипая на красные и взмокшие губы Вахита. Вахит кончает через несколько секунд, со сладким стоном тыкаясь в колено Валеры лбом.       Спальня Валеры сейчас казалась по меньшей мере склепом, в котором Вахит похоронил рассудок, честь и все то, что было между ними. Разнеженный и чувствительный после оргазма, он прикуривает сигарету, забираясь на кровать с ногами. Валера с обреченным видом остается сидеть на краю, а после — спустя минуты две сомнений — пересаживается к Вахиту, перехватывать затяжки.       Грех съеденного яблока они разделяют поровну, и оба добровольно покидают Эдемский сад, осознавая и радуясь, что содеянного им не вернуть.