могу ли я спокойно любить тебя?

       "Почему мне нравится причинять себе боль? Я уже устал, но не могу отпустить прошлое и прекратить его вспоминать" — рассуждал я, идя неспешным шагом за своим учителем и мамой, пиная по земле разноцветные опавшие листья.        Беззаботный восьмой класс. Он впервые выбил мою землю из-под ног. Кажется, оттуда и началась череда моих тревог. Пришло время раскрыть занавес и поведать эту историю. Вам решать какая она. Ведь для меня это лишь дурацкий жизненный опыт, с помощью которого, не знаю как, но у меня есть преимущество перед моими приземлёнными одноклассниками. Так вот, в конце седьмого класса, весной, мама мне предложила поступить в крутую школу с общагой. Ну вы представляете, каково это услышать школьнику про общагу, воображая себя студентом, начинающим взрослую и самостоятельную жизнь. Только нужно было пройти вступительные экзамены по трём предметам, предварительно решив по какому направлению из четырех вы планируете профильное обучение: физико-математическому, физико-техническому, информационно-математическому и биолого-химическому. С математикой у меня были беды (как и с башкой, как оказалось), поэтому я сразу отсёк три направления и решительно выбрал биолого-химический. Химии в седьмом классе не было, поэтому и вступетельного испытания по этому предмету тоже не было, а были по математике, английскому и биологии. Английский я андерстенд, благодаря хорошей и понимающей учительнице в моей школе, а вот биология меня пугала. Я бы окончательно забил на подготовку к ней, если бы не Арсений Сергеевич, который, по просьбам моей матери, взялся подтягивать мои знания по биологии. Только их там не было, поэтому пришлось сначала все эти знания вложить в мою головушку.        По началу я сопротивлялся, сбегал с его допов, а потом понял, что больше возможности подготовится у меня нет и не будет, поэтому смирился со своей участью и в середине апреля начал ходить домой к биологу на допы по вторникам, средам, четвергам, пятницам, субботам и воскресеньям. Вообщем, большую часть времени я проводил у него. Как сейчас помню, в первый раз, когда я зашёл к нему домой, был очень удивлён насколько у него уютная двушка, по которой бегал милый пушистый оранжевый кот — Персик. Квартира была в минималистичном стиле, на кофейных стенах в коридоре висели натюрморты, я не решился спрашивать у него тогда, его это работы или купленные. Возле стены в его комнате стоял громадный оранжевый стол с множественными полочками, заставленными учебниками по биологии за разные классы и разных авторов, а также всякими пособиями. Напротив стола находился шкаф, на дверца которого были установлены зеркала. Кстати о зеркалах, я ненавидел своё в них отражение ещё с детства, но сейчас не об этом. В другой части его комнаты находилась огромная двуспальная кровать, которая всегда была заправлена красивыми простынями или мягким бежевым пледом. Признаюсь честно, я часто представлял, как после занятия, засыпал на этой кровати, свернувшись калачиком и укутавшись в тёплый плед. Однажды так и произошло.        Свой четырнадцатый день рождения, девятнадцатого апреля, я решил отметить со своим школьным приятелем — Ильёй Макаровым. Как раз, именно по его идее, мы напились в подъезде пивом или каким-то другим алкоголем, который Илья стащил у своего отца-алкоголика. В итоге, я бухой, вваливаюсь в квартиру Арсения Сергеевича, шатаясь и чуть не падая, прохожу в его комнату, где он уже меня ждал, сидя за столом и разложив перед собой всякие распечатанные листы с материалом и заданиями. Как только он увидел меня в таком состоянии, он сдерживался, чтобы не сматерится, я понял это по его лицу и глазам, словно метающим молнии в меня. Но он стойко сдержался и уложил буйного меня в свою кровать, крепко завернул в кокон из пледа или одеял, чтобы я не выпутался и не начал дебаширить. Я не помню, что тогда творилось в моей голове, но я, кажется, был рассержен, потому, что Арсений Сергеевич отказался проводить со мной таким занятие. В тот день я провел у него больше, чем было положено времени, и поздно вернулся домой, родители у меня ничего не спрашивали и я с ними просто спокойно отпраздновал свой день рождения. На следующий день на занятии у Арсения Сергеевича, мы оба сделали вид словно ничего не было 19 апреля. Да и я плохо помню, как вёл себя, когда был пьян, поэтому не решился спрашивать у учителя подробностей того дня. Мы продолжили подготовку.        Таким образом, я с нулевыми знаниями и с ненавистью к ботанике изменился. Арсений Сергеевич смог влюбить меня в обширную науку биологию, за что я ему безмерно благодарен. Ведь именно благодаря ему, я всё таки смог поступить в ту крутую школу. Правда на испытаниях по биологии затупил с формулой цветка, но, боже мой, как же я хорошо рассказал поперечный срез листа, со всей этой губчатой и столбчатой тканью. Я считаю, что настолько хорошо, что их биологичка потекла во время моего рассказа. Вообщем я поступил, но мои ожидания были разбиты высокомерным биологом, считающим себя единственным, кто знает биологию на 9. Да, там была девятибальная система. А также придирчивая и дотошная математичка, не щадящая таких гуманитариев, как мы. По алгебре у меня были сильные пробелы и проблемы, хотя бы по геометрии я как-то вывозил на знании теорем и правил, с помощью которых неведомым для самого себя образом решал задачи, вряд-ли бы я сейчас смог также. Всё таки, после упорной подготовке к ЕГЭ по биологии и химии в десятом классе я забил на математику, всё равно базу сдаю. С алгеброй частенько мне помогала моя соседка по парте, у которой бабушка была учителем математики в каком-то городе на севере нашей необъятной страны. А вот с биологией помогал ей я. У нас был некий симбиоз, но чувств между нами не было никаких, кроме дружественных. Она мне сразу призналась, что худые, высокие и зеленоглазые мальчики, как я, не в её вкусе, а я и не претендовал на место её парня. Вот так и повелось.        Одним из немногих хороших впечатлений в той школе для меня был буфет, даже можно сказать, огромная столовая, с расставленными в четыре ряда около десяти столами, и во время завтрака, обеда, полдника и ужина, хорошо накрытыми вкусными блюдами. Точнее же, ученики сами вставали в очередь за своей порцией и дисциплинированно проходили к столам. За одним столом было четыре места, поэтому не всегда удавалось садится своей компанией. А моей компанией в то время были мои одноклассники, которые увлеченно знакомились друг с другом. Я тоже пытался влиться в новый коллектив, только по итогу у меня не получилось.        Ближе к декабрю меня накрыла депрессия и после уроков большую часть времени я проводил у себя в комнате, хорошо, что мой сосед часто отсутствовал, потому что быстро успел затусовать со старшеклассниками, и приходил в комнату только чтобы быстро сделать уроки или ночью поспать. Кстати говоря, в общаге были определённые правила: отбой в строго в 22:00, во время него нельзя было находится в чужих комнатах, также нельзя было громко говорить или включать свет. Сначала, нам, как новичкам таких устоев, делали поблажки, но это прекратилось к концу сентября. В первую четверть я много предметов вытянул на восьмёрки, то есть пятёрки, по обычной системе оценивания. А к концу второй четверти перегорел. Словил апатию, депрессуху, скатился, но тем не менее хорошо закончил четверть.       Я сразу для себя понял, не быть мне отличников, ведь чтобы им быть приходилось жопу рвать (извиняюсь, за столь нецензурное выражение). В моём классе были отличники, трудоголики и я восхищался и завидовал этим людям, а что мне еще оставалось.        Подружиться у меня почти ни с кем не получилось, всё таки женские коллективы это не моё. А парней было всего я, мой сосед, быстрый как понос, да мальчик, которого ставили в пример мне, какой он умный, успешный олимпиадник, хорошо знающий биологию и химию, а всё потому что он выучился на домашнем обучении. Он был что-то вроде вундеркиндом, которого эта школа приняла с распростертыми объятиями и крепко держалась за него, не взирая на его синдром аутистического спектра, который выражался в несамостоятельности и плохой социализации этого паренька. Он жил в отдельной комнате, для удобства всех. Сначала мне было его жалко, он казался мне одиноким и несчастным. А потом, когда он начал без стука вламываться в мою комнату, я был рассержен и очень обозлён. Он не только вторгался без спроса в моё личное пространство, а также начинал хвастаться своими заслугами в олимпиадах, в которых участвовал, начиная с четвёртого класса. Ну чтож, я же не виноват, что у меня было нормальное детство, а не ботание олимпиад. И всё таки после эмоции гнева, приходила грусть. Почему я на него срывался? Он же просто хотел со мной поговорить, только он не знал как, да и я тоже. Не то, чтобы я был каким-то странным, вовсе нет, я просто на протяжении всей своей жизни был один и я настолько привык к такому состоянию, что не стремился вливаться в какие-то дружеские компании, мне хватало иметь парочки знакомых, таких, как моя соседка по парте, а больше у меня никого и не было, кроме моей семьи.        В прошлой школе, в которую я по итогу вернулся в начале девятого класса, меня никто не ждал, потому что я не общался со своими одноклассниками, а с которыми и общался, то те, скорее всего, последовав моему примеру, ушли. И я был один, на протяжении года. Я один и сейчас, поэтому уже свыкся с этим состоянием и полностью принял свое одиночество. А смысл бороться с одиночеством? В конце концов человек умирает в одиночестве, может и я бы умер в девятом классе, если бы Арсений Сергеевич не отговорил меня от селфхарма.        Я вернулся в свою школу во второй четверти девятого класса, и мне нужно было готовиться к ОГЭ, поэтому три дня в неделю я проводил у Арсения Сергеевича дома на допе. В какой-то из таких дней подготовки он заметил в своей мусорке под раковиной в ванной бинты и пластыри, пропитанные кровью. Именно в тот день случился наш с ним серьёзный разговор. — Антон, как ты себя чувствуешь? — Нормально, — сказал я, как всегда отвечая на подобные вопросы. Интересно почему он спросил об этом. — Точно всё хорошо? — и он достал из-за своей спины салофановый пакет, в котором находился такой бинт, и поднёс его поближе ко мне, — Антон, скажи честно, ты поранился недавно или почему я нашёл у себя в урне это? — спокойным голосом, скорее всего сдерживая себя, чтобы не перейти на тона выше, произнёс он.        В моей голове крутилось множество вариантов отмазок и я их перебирал, но всё равно не знал, что ответить на вопрос Арсения Сергеевича, поэтому долго молчал. А он, в свою очередь, ждал моих ответов. Я не выдержал и, закрыв свое лицо руками, потому что не хотел показаться перед учителем слабым, заплакал. Он быстро подошёл ко мне, и сел рядом на второй стул, крепко меня обняв. — Тише, Антон, тише, я рядом, — медленно повторял он, пока я не успокоился. Он отстранился. — Я сделал незапланированную перевязку у вас дома, но не думал, что вы станете копаться в мусорке. На самом деле мне тяжело, я не знаю, как мне выразить свои эмоции или как остановить эту боль от них, поэтому я начал это делать. Я делал это только по левому бедру, потому что думал, что на руках порезы могут быть сразу обнаружены, — я взял паузу, чтобы собраться с мыслями и придумать, что говорить дальше, но он нарушил общее молчание первым и спросил: — Почему Антон? — коротко отозвался он и взглянул на меня своими кристально лазурными глазами, и с таким душерасшипательным на атомы взглядом, что я не выдержал и меня снова захлестнули эмоции. — Я не знаю почему, Арсений.., — я не успел договорить, как он снова крепко обнял меня. Я прильнул к нему ближе, и снова тихо заплакал. Он снова был рядом, пока я не успокоился. Он снова отстранился. — Пожалуйста, прекрати делать это, ты ещё молод у тебя всё в переди, всё точно образуется и будет хорошо, поэтому, пожалуйста, не губи себя, такого юного и доброго человека, которым ты являешься. Я то знаю, Антон, какой ты. Честно говоря, я сам был таким в твои годы. — Правда? — ещё не прешедший в себя мозг, выдал это, быстрее чем я смог подумать и передумать. — Да, правда, — с лёгкой и преободряющей улыбкой на лице ответил он. — Спасибо, вам, Арсений Сергеевич. — За что? — удивлённо ответил он. — За всё, — быстро среагировав, ответил я и уткнулся носом в его грудь, обхватывая в объятья в третий раз.        Это было в конце декабря, девятого класса, тот момент, когда благодаря этому человеку мне стало легче. А вот мы уже и дошли до кирпичной и такой родной пятиэтажки.