Возвышение

      Тяжёлые свинцовые тучи мощной громадой накатывали с севера, закрывая и без того бледное солнце. Порывистый ветер медленно раскачивал кроны вековых деревьев, словно пытаясь вырвать их из земли. Первые капли дождя, оторвавшись от низкого неба, падали в беспокойной пляске, увлекая за собой водяные вихри.       Поместье нависало над ним — мрачно, почти безлико, как замерший хищник. Одинокий огонёк в восточной спальне выдавал, что кто-то был внутри. Люциус почти никогда не трансгрессировал прямиком в поместье, предпочитая появляться у ворот — так, чтобы окинуть взглядом свои владения, дать дому время «узнать» хозяина.       Всё, что копил его род на протяжении веков, теперь оказалось в его руках — шанс возвести династию, что простоит тысячу лет. Нужные уступки, доверительные беседы в полутёмных кабинетах Министерства и тщательно скрытые договорённости вели Люциуса к цели, но власть всё ещё ускользала меж пальцев, как вода. Он ощущал её, но пока не мог удержать. «Терпение — основа всякой власти», — твердил он себе каждый раз, когда холодная хандра сжимала виски, а груз ответственности тянул плечи вниз.       Он задержал взор на глухих окнах, за которыми когда-то слышались смех и музыка приёмов, и едва заметно сжал губы. Всё это было лишь декорацией к куда более опасной игре, чем когда-либо вёл Малфой. Ещё раз — медленным взглядом придирчивого хозяина и опытного политика — он окинул дом. Затем двинулся по дорожке ко входу, не торопясь, как будто темнота и ветер подчинялись его шагу. Мокрый гравий шуршал под ногами. Вечнозелёная живая изгородь качала пожухлой листвой ему вслед, а где-то в глубине сада ворона громко каркнула — не то приветствуя, не то предупреждая.       Люциус коснулся кованых дверей, ведущих в дом. Петли, выкованные ещё при Фламеле, бесшумно поддались. Внутри пахло сухим теплом камина, воском и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим. Он снял перчатки, сбросил с себя пальто и передал его ожидавшему слуге, не удостоив того даже взглядом, и направился к лестнице.       В высоком холле под сводами было тихо, но тишина эта не была пустой — она дышала, нашёптывала, шевелилась в углах. Казалось, стоит остановиться и прислушаться — и можно различить чужие шаги, шелест платьев, вздохи тех, кого давно уже нет в живых. Мрачные портреты предков следили за каждым движением хозяина. Их бледные лица, вытянутые в чопорных аристократических масках, взирали сверху с холодным осуждением, будто оценивая, достоин ли он носить фамилию. У некоторых в глазах блестело нечто большее, чем просто краска — как будто они знали о нём то, чего не знали живые.       Свечи в тяжелых бронзовых подсвечниках коптили и чадили, и свет от них был слишком слаб, чтобы вытеснить тьму. Он не столько освещал пространство, сколько подчеркивал его глубину: обрывки коврового узора исчезали во мраке, панели стен утопали в тенях. Пол казался влажным от холода, и каждый шаг отзывался долгим гулом под арками.       Ставни где-то в глубине дома грохотали от порывов ветра, и в этот звук легко было поверить — не ветер, а кто-то пробует на прочность старые засовы. В воздухе висел запах сырости, древесного угля и чего-то застоявшегося, будто дом хранил не только пыль, но и дыхание прошлых поколений.       На втором пролёте лестницы он заметил обоих Кэрроу, стоявших у стены как почётный караул. Едва он подошёл, их голоса оборвались. Они посмотрели на него прямо, как на незванного гостя, но чуть кивнули — приветсвуя.       Люциус кивнул в ответ, не меняя выражения лица. Каждый из них знал, кого привезли в эту ночь издалёка. И каждый из них чувствовал легкий мандраж, нервное покалывание в ладонях — может от страха, а — может, от предвкушения.       На площадке третьего этажа он встретил ещё двоих — Долохова и Эйвери. Те переговаривались в полголоса, и стоило Люциусу приблизиться, слова упали в темноту, как камни в воду. Но обрывки разговора всё же коснулись уха:       — …не спал…       — …женщина…       — …глаза…       Шёпот распался на осколки, и тень от свечей дрогнула по стенам, словно сами стены жадно впитывали чужие слова.       Глаза у Долохова блеснули так, как блестят глаза хищника, учуявшего запах крови. Эйвери стоял чуть ссутулившись, но подбородок его дрожал от нетерпения. Люциус прошёл мимо них так, будто не заметил, но каждая фраза отдалась в голове, каждое дыхание наполнило воздух чем-то липким и тяжёлым.       За окнами ветер завыл длинным, гулким воем — и показалось, что этот вой продолжил их оборванный шёпот.       Под ногами глухо скрипнули старые половицы. Перед длинным коридором, ведущим к восточному крылу, стоял последний дозор — двое в масках, неподвижные, как статуи. За ними, за дубовой дверью с врезанным старинным гербом, ждала встреча, к которой Люциус готовился многие месяцы.       Он сделал шаг вперёд. Дозор в масках расступился. Ключ в замке провернулся беззвучно, и Малфой-старший толкнул дверь.       Комната встретила его густым, вязким запахом — смесью старых трав, холодного камня и чего-то медно-железного, от чего во рту появился привкус крови. Здесь было тепло, даже жарко, но это тепло казалось неуютным, плотным, как застоявшийся воздух на раскаленном дневной жарой чердаке.       Камин горел, отбрасывая на стены странные пляшущие тени, которые жили собственной жизнью — закручивались в гипнотизирующие вихри, растягивались в полосы и собирались мраком в углах комнаты и вокруг одинокого кресла. У кресла у окна, в котором сидела худощавая фигура. Существо было закутано в чёрную накидку — оно было маленьким, почти крошечным, как трехлетний ребёнок. Из-под капюшона не было видно лица — только молочно белую кожу, но ощущение взгляда, пронизывающего насквозь, не оставляло Люциуса. Давление этого взгляда было почти физическим: виски сжимало, а в затылок будто легла ледяная рука.              Слева от кресла стояла женщина. Высокая, тонкая, с кожей цвета слоновой кости и длинными чёрными волосами, упавшими на плечи блестящей волной. Её глаза — тёмные, как безлунная полночь, с глубиной, в которую хотелось шагнуть, несмотря на страх — ловили свет камина и возвращали его в виде медленного, опасного огня. На мгновение Люциус представил её в золотых залах древнего двора — фавориткой короля, от улыбки которой гибли династии. Но в её позе было что-то иное, бесстыдно хищное: чуть наклонённая вперёд, с изгибом шеи, каким не могут похвастаться люди, и взглядом, в котором он неожиданно почувствовал хозяина положения. Будто бы это он был гостем в этой комнате и в этом доме. Будто бы его спасли из лесов забытых Мерлином уголков Южной Европы.       На ней была лишь полупрозрачная накидка, спадавшая с плеч и оставлявшая беззащитно обнажёнными линии шеи, ключицы, мягкий изгиб груди. Полотно цеплялось за бёдра и скользило вниз, обрисовывая их форму, — и именно эта откровенность была не возбуждающей, а опасной. Она пахла сухим, горячим песком и пряным дымом.       — Мой Лорд, — произнесла она тихо, словно слова сами ложились к ногам того, кто сидел в кресле. Голос был шёлковым, мягким — и эта мягкость была такой же, как у удава, сворачивающегося кольцами вокруг жертвы. Малфой ощутил, как по кожу пробежали мурашки от её тона. Было в нём что-то нечеловеческое, почти первобытное.       — Вы… вернулись, — сказал Люциус, подходя ближе. В его словах звучало уважение без покорности. Этот дом был его. И всё же, склонив голову, он скрывал отвращение, жгучее, как плохой алкоголь. — Господин…              Существо медленно подняло голову, словно только сейчас заметив гостя. Капюшон сдвинулся, и в каминном свете проступил бледный, почти прозрачный профиль, с глазами цвета яда и ртом, искривлённым в подобии улыбки.       Женщина сделала к нему шаг — плавный, текучий, как движение воды в реке. Она замерла почти вплотную, её горячее дыхание коснулось его щеки. Она зажмурилась, вдыхая его запах, и её руки скользнули по собственным бёдрам, задержавшись на их изгибе с ленивой, нарочитой медлительностью.       — Наш Господин рад вас видеть, — прошептала она, прикусив нижнюю губу. — И я тоже.       В следующее мгновение её тело выгнулось и переломилось в немыслимом, нечеловеческом движении. Оно расплылось, потеряло форму, на миг стало чем-то аморфным, и вновь обрело очертания.       На ковре осталась лишь огромная змея — чешуя поблёскивала в свете камина, кольца медленно перекатывались, а голова поднялась, застыв в беззвучном шипении, обращённом к Люциусу. Он был готов поклясться, что тварь подмигнула ему, прежде чем свернуться у ножек кресла своего хозяина.       — Я всегда был здесь, — голос прозвучал неожиданно твёрдо для такого маленького существа. Тихий, хриплый, со скользящим шипением, но в нём чувствовалась гневная сталь. Люциус уловил нотки раздражения и ярости, и от этого слова прозвучали лишь весомее.       — Разумеется, повелитель, — он почтительно склонил голову. — Я лишь хотел сказать, что вы теперь с нами. На надлежащем вам месте.       — Надлежащем месте?!       Поленья в камине треснули, и столб огня ударил вверх, обжигая воздух. Тени бросились в стороны, заметались, словно испугались, а Малфой-старший сделал осторожный шаг назад — ближе к выходу, не оборачиваясь, но готовый в любой момент схватиться за ручку двери.       — Посмотри на меня, Люциус!       Эти слова ударили в него, как проклятие. В груди холодно толкнуло, дыхание сбилось, и он почувствовал, как ноги сами тянутся шагнуть ближе — он не хотел этого, но его воля на несколько мгновений оказалась парализована. Люциус сделал медленный шаг вперёд. Он почувствовал капельку пота, сбегающую по шее и то, как жалобно скрипнула доска под его ногой. Всего на секунду он пожелал стать этой доской — не приметной, не важной, ничего не значущей.        Лорд поднял лицо, и капюшон соскользнул: бледная кожа, натянутая на кости, глаза цвета расплавленного изумруда, и рот, искривлённый в улыбке, которая не знала ничего человеческого. Казалось, что это маска, которую просто натянули на мертвеца.       — Посмотри, — повторил он уже тише, почти ласково, — и скажи мне, хорошенько подумав: это ли — моё место?       Люциус всё же он не позволил себе сорваться. Медленно склонил голову, выверяя каждое слово:       — Мой господин, — он прочистил пересохшее горло, голос его дрогнул лишь на полтона. — Вы среди самых верных сторонников… и потому — среди тех, кто всегда ждал вашего возвращения.       В камине громко треснула древесина, отбросив тень на лицо Лорда. В зеленоватом блеске его глаз мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.       Нагайна подняла голову, кольца её тела медленно перекатились. Раздвоенный язык прошёл по воздуху — казалось так близко, что Люциус ощутил холодное дуновение на коже.       — Конечно… — голос в кресле был тихим, но в нём слышался скользящий смех. — Сколько месяцев ты колебался, Люциус? Сколько раз спрашивал себя: стоит ли тратить силы на того, кто пал от какого-то мальчишки?       Малфой вскинул голову, и в его голосе появилась оскорблённая нота:       — Я не колебался ни секунды, мой Господин, — произнёс он, стараясь, чтобы слова прозвучали твёрдо. — Министерство столь пристально следило за каждым нашим шагом…              Он выдержал паузу, позволив этим словам осесть.       — Но именно потому вы нашли меня здесь, среди тех, кто остался, а не среди трусов, примкнувшим к новой власти. Я сохранил ваш круг, Господин. Сохранил, когда всё остальное рушилось.       Нагайна зашевелилась у кресла, её кольца тихо скользили по ковру. Она чуть склонила голову набок, будто оценивая, врёт ли он.       Лорд не ответил сразу. Его дыхание было слышно — тонкое, тяжёлое, с сипом, будто в этой комнате воздух принадлежал только ему. Губы существа дрогнули, и голос его стал тише, но в этой тишине слышался удар кнута:       — Слова… Слова, Люциус, это пыль. — Он чуть наклонился вперёд. — Мне нужны Беллатриса. Крауч-младший. Мальчишка. Приведи мне мальчишку!       На мгновение пламя озарило бледную кожу его щёк и глаза, в которых застыл нездоровый, ядовитый блеск. Нагайна резко ударила хвостом по ковру, кольца её тела развернулись, и она подняла голову почти на уровень лица Люциуса.       Люциус говорил ровно, без тени страха:       — Мой Лорд… Поттер под очень серьёзным наблюдением. Министерство и сам Дамблдор обложили его чарами. Любая попытка сейчас лишь привлечёт лишнее внимание. Мы потеряем то, что с таким трудом нам удалось сохранить.       Он сделал шаг ближе, почти касаясь подола кресла.       — Крауч… — он позволил паузе растянуться, будто приглашаючи собеседника предугадать развязку. — Удача изменила ему в самый неподходящий момент. Его казнили поцелуем дементора. Так… прискорбно.       Губы Лорда едва заметно дрогнули, словно от нетерпения.       — Беллатриса — Продолжил Малфой осторожно, — в Азкабане. И стены её темницы ныне полнятся стражами вдвое гуще, чем прежде. Вытащить её возможно… но слишком открытые действия станут криком о вашем возвращении.       Он позволил себе осторожный вдох и произнёс твёрже:       — Всему своё время. Нужно терпение. Терпение — и тогда каждый из них вернётся к вам. Власть вернётся к вам, мой Господин.       Нагайна приподняла голову, её тёмные глаза пристально смотрели на Люциуса, язык скользнул в воздухе, будто пробуя его слова на вкус, и будто она уловила их тайный смысл.       — Терпение, — повторил Лорд сухо, с тихой насмешкой. — Ты учишь меня терпению, Люциус?       Малфой низко склонил голову. На лице его не дрогнул ни один мускул.       — Нет, мой Лорд. Лишь утверждаю, что великие планы требуют выдержки.       Лорд втянул воздух и склонил голову набок. В его голосе зашипела ядовитая насмешка:       — Ты змей, Люциус. Но змей, каким бы он ни был, всегда ползёт в тёплое место.       Люциус никак не отреагировал. Он поправил галстук медленным движением, словно это и было его ответом, а затем заговорил уже другим тоном: ровным, деловым.       — Наш человек в Министерстве передал сведения, мой Лорд. Аврорат переместил один из особых трактатов в тайное хранилище. Документ стар и редок… но в нём, по словам источника, описан способ восстановления души. И даже — её поглощения.       Тишина в комнате упала тяжёлым колоколом. В камине пламя взвилось, тени дрогнули.       — Ты утверждаешь… — голос Лорда стал тонким, колким, как нож, — что они прячут у себя «De Spiritu Diviso»?       — Утверждаю, что этот трактат может стать ключом, — ответил Люциус спокойно. — Но сам фолиант — лишь половина пути. Ваши Крестражи. Их нужно собрать. Тогда не останется силы, которая сможет вам противостоять.       Нагайна обвилась вокруг кресла — медленно, почти лениво, её язык скользнул в воздухе, она не отрывала изумрудных голодных глазок от Люциуса. Она будто улыбалась змеиной улыбкой.       Лорд молчал, но пальцы его, тонкие, бледные, дрогнули на подлокотнике кресла.       — Тогда почему ты до сих пор не занялся этим? — недоверие скользило в тоне Тёмного Лорда, как чёрные воды в древней реке. Он говорил быстро и отрывисто. — Неужели ты упустил возможность получить в своё распоряжение такое могущетсвенное оружие? Чтобы отдать его мне?       Люциус чуть склонил голову, позволив пламени камина выхватить из полутьмы ледяной блеск его глаз.       — Потому что поспешность погубила бы всё, мой Лорд. И я бы не посмел действовать без вашего одобрения.       Огонь в камине дрогнул, будто сам он замешкался, не решаясь шевелиться под этой беседой. В углах комнаты шевельнулись тени, вытянулись, потянулись друг к другу, cлушая разговор. Запах горелого дерева смешался с влагой — то ли игра воображения, то ли дыхание змеи, вьющейся кольцами возле хозяина. Люциус не двигался, и лишь слабый блеск свечи скользил по его волосам, напоминая о том, что перед креслом не тень, а живой человек.       — Льстец, — прошипел он наконец, и звук этот был похож на скрежет, рождённый не ртом, а самой тьмой. — Ты говоришь о верности, а сам прячешь за ней осторожность.       Язык Нагайны щёлкнул в воздухе - запах гари и сухих трав стал гуще. Люциус стоял прямо, спина его была безупречно ровна, но ладонь, сжатая на рукояти трости, чуть побелела от напряжения. В кресле напротив существо не шелохнулось, только дыхание — сиплое, рваное — наполнило комнату. Люциус выдержал паузу и ответил мягко, почти любезно:       — Осторожность и есть верность, мой Лорд. — он посмотрел в глаза змеи. — Я не настолько глуп, чтобы спутать верность с тщеславием.       Тонкие губы Лорда дрогнули в улыбке, в которой не было и не могло быть ничего человеческого. Тень его вытянулась на пол, как чужое тело.       — Фолиант, — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. — Я помню этот трактат. Я помню его автора. Безумец.       В камине взвилось пламя, отразившись в глазах Нагайны. Змея скользнула вниз с кресла, по ковру, подняла голову и посмотрела на Малфоя. Её язык мелькнул в воздухе — короткий, как знак согласия. Тишина сделалась ещё более удушающей, словно в комнате не осталось воздуха для дыхания       — Хорошо, — продолжил Лорд, и голос его стал мягким, но от этой мягкости веяло смертельной опасностью. — Добудь фолиант. Принеси его мне. Принеси — и я поверю, что твои слова не просто игра красивых метафор и лести.       Он наклонился вперёд, обнажая острые черты лица, тени от которых ложились по стенам, будто когти.       — И если ты ошибся, Люциус… — шёпот стал тоньше, чем шипение змеи. — Твоя собственная душа станет первой, что разорву на части. То, что останется от тебя я скормлю моей драгоценной Нагайне. Она голодна, Люциус. Она всегда голодна.       Змея, услышав своё имя из уст хозяина принялась покачиваться в воздухе, будто танцуя под один только слышимый ею ритм. Тишина после этих слов была гуще дыма. Люциус склонил голову в почтительном поклоне, идеально выверенном и отрепетированном сотни раз.       — Да будет так, мой Лорд, — сказал он, и голос его звучал спокойно, почти обыденно. Но внутри — в глубине глаз — на миг мелькнула искра удовлетворения.

***

      Комната в подземелье была наполнена тяжёлым запахом зелени и сырости. На столе под мутным светом подсвечника копошились трое — каждый занят своим делом. Хадсон аккуратно катал пальцами липкие комки, придавая им ровную форму. Колин перетирал листья в миске, разбрасывая пыль по столу и чихая. Пауль же педантично сортировал то, что получалось в результате процесса, по аккуратным и плотным пакетам. В углу кипел котёл, чуть подпрыгивая на углях. Было жарко и тесно.       — Ты ровнее делай, — хмыкнул Хадсон, глядя на Колина, и поправляя перчатку. — Это же не для деревенщины. Тут клиенты требовательнее.       — Да ладно! — отмахнулся гриффиндорец, слишком громко, словно хотел заглушить собственное волнение. Он снова чихнул в сторону. — Им всё равно, лишь бы башку задымить этой гадостью.       Пауль, не поднимая глаз от листа, на котором делал пометки, произнёс спокойно:       — А что за клиенты такие, что берут сразу столько?       Колин вскинулся, хотел что-то ляпнуть, но взгляд Хадсона пронзил его, как нож. От Пауля это не ускользнуло. Значит, пуффендуец всё-таки был в курсе истинных желаний Колина с самого начала. Просто его не устраивало, что всю работу ему предлагали сделать бесплатно. К его счастью, Пауль оказался достаточно дипломатичен, чтобы выторговать им обоим чуть меньше половины на двоих от общей суммы будущей сделки. А в библиотеке он почти поверил Хадсону, что тот просто примерный студент. Пауль чуть улыбнулся собственным мыслям. Золото размягчает мораль не хуже чем кислота — сталь.              Гриффиндорец поёрзал и пробормотал:       — Ну… место есть одно.              — Место? — Пауль как бы невзначай поднял бровь, демонстрируя тоном заинтересованность. — Не всякий же подпольный студентческий клуб заберёт столько товара.       Колин смялся, провёл рукой по шее. Мигающий свет свеч выхватил из темноты его ссутуленную фигуру.       — Ну… «Вензель», слышал? Там всегда народу, как в Косом Переулке.       Хадсон резко покосился на него, буркнул:       — Болтун — находка для шпиона.       Пауль улыбнулся чуть шире, и вернулся к своим записям, словно разговор был о пустяках. Но имя «Вензель» он отметил про себя с особой аккуратностью.       — А что, это что-то очень секретное? — поинтересовался он, продолжая сортировку. — Надеюсь, вам не придётся теперь меня убить, парни?       Колин тяжело и задумчиво вздохнул. Хадсон отобрал миску у гриффиндорца, принялся сосредоточенно размалывать листья ступкой, будто бы игнорировал разговор.       — Да не так чтобы очень, — рассеяно проговорил гриффиндорец, рассматривая стол. — Просто о нём вот так не болтают, знаешь. Ну, ты представь — профессора узнают о клубе, где богатенькие студенты просаживают наследство, играют на услуги или секреты, да ещё и употребляют всякое… как вот это, например. — Он постучал пальцем по очередному комку, будто пытаясь переложить всю вину на бездушный предмет.       — Так это что-то вроде игорного клуба?       Пауль почувствовал, что нащупал что-то действительно интересное, и решил теперь аккуратно разговорить Колина, не демонстрируя при этом излишней заинтересованности. Он прекрасно понимал нервозность обоих студентов — попробуй узнай, кто из детей древнего аристократического рода должен кому-то денег, и у тебя на этого человека компромат. Или услугу. О, какая это может быть услуга! У Пауля чуть подрагивали пальцы от нервного возбуждения. Секреты на карточном столе! Какое пространство для манёвра, какие возможности!       Хадсон издал звук, который можно было воспринять за недовольство.       — Чего это ты так улыбаешься, Эшворд? — подозренее в тоне пуффендуйца звенело слишком явно. Он нервничал — понял Пауль. Это было очевидно.       — Да так, — он посмотрел на Хадсона, прокрутил меж пальцев перо. — Звучит очень интересно. Грех не заглянуть… Хотя бы одним глазком.       Пуффендуец расслабленно фыркнул. Видимо, решил Пауль, мысль о том, что он решил их просто всех сдать учителям всё же покинула тревожную голову Хадсона, хоть Эшворд и сомневался, что надолго.       — Попридержи коней, герой, — отозвался Колин с нервным смешком. — Это тебе не кафе мадам Паддифут. Туда не зайдешь вот так просто — прикупить сливочного пива и тонну сладостей.       Пауль скользнул взглядом по гриффиндорцу. В его голосе слышалось больше страха, чем бравады. Это было любопытно — и полезно.       — Как-то туда новые люди всё же попадают. — Задумчиво проговорил Пауль. — Ты вот, например?       По лицу Колина пробежала тень, он отвёл взгляд, чтобы спрятать его где-то на низком, поросшем мхом потолке.       — Ну-у-у-у… — протянул он. — Слухи. А потом я узнал, что там состоят близнецы Уизли. Я целый месяц убирался в их комнате, чтобы они провели меня туда и поручились за меня.       Пауль заметил, как он ёрзнул на месте, будто даже сейчас чувствовал неловкость от воспоминания.       — Близнецы Уизли! — с каким-то восторгом ахнул Хадсон, и в его голосе было больше радости, чем понимания. — Я так и знал!       Гриффиндорец только пожал плечами, не глядя на него.       — И что потом? — Пауль не отлипал от Колина. Его перо лениво крутилось между пальцами, но взгляд был слишком внимателен для простого праздного интереса.       — Потом я проиграл пятьдесят галеонов Паркинсон, и ещё столько же Розье. Шутка в том, что у меня было только двадцать…       Тишина в уголке повисла на секунду, как сгустившееся зелье над котлом.       — Только не говори мне, что два слизеринца простили тебе такой долг. — Голос Пауля прозвучал мягко, почти добродушно, но с оттенком любопытства, от которого Фэйрбэрн поежился.       Лицо Колина стало совсем кислым.       — Я и не говорю. Если не можешь расплатиться — твои поручители платят за тебя, и ты вылетаешь из клуба. — Гриффиндорец скривился, будто вспоминал что-то очень неприятное. — В общем я убирался в их комнате до конца года. А ещё чистил их котлы и полировал мётлы.       Колин потер лоб ладонью и добавил с горькой усмешкой:       — Дело было в октябре.       Хадсон перестал разминать листья и с шумом выдохнул:       — Фэйрбэрн, ну и дела, — он принялся скатывать последний шарик с силой вдавливая его в ладонь. — Сто галеонов! Это же целое состояние!       Колин мрачно хмыкнул, не поднимая глаз:       — Угу, — гриффиндорец потёр затылок. — Особенно, когда их у тебя нет.       На миг уголки его губ дрогнули, но то была не улыбка — скорее привычка смеяться над собой, чтобы не показать слабость.       Он вытянул руку, провёл пальцами по столешнице и почти любовно погладил то, что на ней лежало. В голубых глазах на миг вспыхнуло веселье, как у ребёнка, показывающего свою лучшую игрушку.       — Зато за вот это, — он обвёл ладонью стол, — мы получим двести… Ну то есть не каждый, конечно, но всё равно — сумма не малая.       Пауль едва заметно кивнул, но внутри у него всё дрогнуло. Двести. Цифра зазвенела в голове звонкой монетой, прилипла к памяти, будто зарубка на древке ножа. В сыром воздухе подземелий звук этих невидимых монет казался особенно отчётливым, почти осязаемым — словно их уже выкладывали на стол рядом с ним. Это была не просто сумма — это была ставка за вход в игру, куда ему ещё предстояло попасть.       Он улыбнулся чуть шире и вернулся к своим записям. Мысль, что за дверью клуба Вензель крутятся не только деньги, уже вгрызлась в сознание.       Значит, где-то там, среди теней и карт, прячется ключ. Ключ к влиянию, к доступу, к тому, что стоит дороже любых монет.       Золото всегда размягчает мораль — как кислота сталь.

***

      Целый месяц он ждал разрешения на поход в Хогсмид, и вот — наконец все деканы факультетов снизошли до одобрения столь небольшого послабления в учебном процессе. Отнюдь не потому что ему хотелось посетить «Сладкое Королевство» или «Зелья Джея Пепина», а потому что Пэнси Паркинсон никогда не упускала возможности вырваться из замка. Паулю было тяжело поверить в то, что такая девушка питает слабость к глупостям вроде сливочного пива или зефирных пирожных, однако подслушанный разговор Панси и Драко прямо говорил об этом. Она осторожно пыталась уговорить Малфоя на уроке трансфигурации посетить деревушку, однако тот сослался, что у него уже есть планы с Забини, и если Панси так хочется — она может развлечь себя сама.       Погода была отвратительной: резкие порывы ветра бросали на Пауля водяные вихри и мелкие капли дождя. Дорогу размыло — и ботинки тонули в грязи. Пауль несколько раз пожалел, что решился на контакт именно сегодня, и сетовал про себя на привычку Паркинсон идти в Хогсмид при любой возможности.       За окнами бара медленно шёл мелкий дождь, и от этого зал «Трёх мётел» казался ещё теплее — от свечей, от пылающего камина, от сладкого запаха сливочного пива, смешанного с ванилью. Столы гудели разговорами, но в углу было чуть тише — туда и скользнул Пауль, заметив знакомую фигуру.       Панси сидела за столиком у окна, чуть наклонившись к зеркальной витрине, где отражались золотые огоньки. Перед ней стояла чашка с дымящимся бергамонтым чаем и бокал сливочного пива, но, судя по лёгкому изгибу губ, вкус напитков её интересовал меньше, чем сама игра в то, что она одна и недосягаема.       Пауль прошёл к столику, задержавшись лишь на секунду, чтобы сбросить с плаща капли дождя. Он лениво покрутил палочкой вокруг себя, бормоча заклинание и высушиваясь.       — Занято? — спросил он с тем видом, будто ответ его не интересовал.       Панси скользнула по нему взглядом, медленно, оценивающе.       — Для тебя, Эшворд, — она сделала едва заметную паузу, — специально заняла целый столик. Всё думала когда же ты придешь и окрасишь этот хмурый день своим присутсвием.       Он сел напротив, игнорируя её сарказм. Несколько мгновений они молчали: Панси играла ложечкой, наблюдая, как кружится в сливочном пиве тонкая пенная спираль; Пауль смотрел на неё так, будто хотел вычленить из каждого жеста больше, чем она позволяла. Он заказал себе чёрный кофе — как всегда, без молока и сахара.       — Интересно, что девушка вроде тебя сидит здесь одна, — наконец заметил он. — Я думал, у Малфоя нет обыкновения оставлять тебя без присмотра.       В уголках губ Панси дрогнула тень усмешки. — Не преувеличивай.       Пауль чуть качнул головой, проводя пальцем по столешнице, будто проверяя её температуру. Горький аромат кофе поднимался лёгкой волной, перебивая сладковатый запах сливочного пива, и в этой смеси было что-то странно уместное.       — Я просто удивлён, — сказал он негромко, наблюдая, как в окне мерцают отблески огня, отражаясь в каплях дождя. — Обычно твои вечера куда более оживлённые.       Панси усмехнулась уголком губ, и в этой усмешке было больше тени, чем света. Она наклонилась к нему, ладонью поправив выбившуюся прядь, и на миг позволила ему разглядеть её глаза под тёмными ресницами.       — Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе известен каждый мой вечер? — её голос прозвучал мягко, но в подкладке чувствовался вызов. Панси едва склонила голову набок, и свет свечей мягко скользнул по линии её скулы, вычерчивая холодный блеск в её профиле.       Он ответил тенью улыбки и пожал плечами, словно это признание ничего не стоило. В воздухе повисло лёгкое напряжение, которое даже шум толпы и треск пламени в камине не могли заглушить.       — Это довольно заметно.       Она отпила маленький глоток, затем с безразличным жестом отставила чашку в сторону. Ложечка со звоном коснулась блюдца.       — Опасное качество, — Панси прищурилась, пальцами медленно скользнув по ободку чашки. — Люди, которые слишком много замечают, редко остаются любимцами общества.       Пауль наклонился чуть ближе, и на мгновение их взгляды встретились поверх стола. Его голос был ровным, без напора.       — А люди, которые слишком много скрывают, — всё так же спокойно продолжил он, — становятся его легендами.       Паркинсон фыркнула и демонстративно подняла глаза к потолку, отчего свет свечей скользнул по её щекам и блеснул в уголках ресниц.       — Мерлин, — протянула она с нарочитой усталостью, будто обращалась к невидимому собеседнику где-то над ними, — только не говори мне, Эшворд, что ты подсел ко мне, чтобы пофилософствовать.       Она обвела его ленивым взглядом, как бы оценивая ещё раз, действительно ли он мог быть настолько предсказуем.       — Это так нудно, — добавила Панси, взяла ложечку и стукнула ею по краю чашки. — Неудивительно, что ты выбрал кофе. От твоих речей можно уснуть.       Она показательно зевнула, прикрыв рот ладонью — чуть театрально, с изысканной ленцой, как на балу, а не в тёплом и шумном баре.       Пауль дождался, пока её зевок угаснет, и лишь тогда позволил себе улыбнуться — не слишком широко, но достаточно, чтобы в словах прозвучала насмешка.       — Забавно, — заметил он тихо, — что люди начинают так демонстративно скучать только тогда, когда им на самом деле вовсе не скучно.       Снаружи ветер с силой ударил в ставни, и несколько свечей на полке дрогнули. Гул голосов в зале на миг усилился: кто-то громко рассмеялся у стойки, грохнул кружкой по столу. Но их уголок оставался полузатенённым, и казалось, что весь этот смех и шум не долетал до них, застревая в дымке над камином.       Он обвёл взглядом девушку, задержался на тонких пальцах, играющих ложечкой, и добавил:       — Ты слишком оживлённо реагируешь для зрительницы, которой нудно.       Свет фонаря за окном скользнул по её лицу, оттенив короткое движение губ. На секунду показалось, что Панси собирается усмехнуться, но она лишь чуть сильнее прижала ложку к краю чашки, отчего та звякнула в тишине их уголка.       Панси склонила голову набок, её тень скользнула по стене, смешавшись с отблесками камина. Она медленно отодвинула сливочное пиво, наконец, встретила его взгляд — прямо, почти лениво, как кошка, решившая, что пора уделить внимание, но, моргнув, отвернулась через несколько секунд.       — А может, — протянула она, будто пробуя каждое слово на вкус, — мне просто нравится наблюдать за тем, как ты стараешься.       Она чуть откинулась назад, небрежно скрестила руки на груди, и в уголке её рта дрогнула улыбка — не теплая, а нарочито издевательская.       Пауль сделал вид, что не заметил укола, и спокойно пригубил кофе. Горький вкус только подчеркнул её сладко-ядовитый тон, но он не поморщился.       В зале снова поднялся смех, кто-то позвал официантку, запах корицы с горячего сидра на мгновение перебил всё остальное.       — Или тебе просто нравится, как кто-то старается только для тебя, Паркинсон.       На этот раз Панси не сразу ответила. Она медленно поводила пальцем по краю чашки, словно собирая невидимую крошку, и посмотрела на него сквозь ресницы.       — Только для меня? — её голос прозвучал мягко, почти лениво, но в глазах мелькнул интерес. — Да ты дамский угодник, Эшворд. Хотя обычно мальчишки стараются для более очевидного. Ты здесь, случайно, не за этим?       — Не за этим, — Пауль покачал головой и поднял свой кофе. — Я здесь чтобы выпить в приятной кампании.       Панси чуть заметно приподняла бровь, будто усомнилась в его словах, и отпила свой чай. Горячий пар на мгновение затуманил стекло окна за её плечом, превращая золотые отблески свечей в зыбкую дымку. Она поправила волосы слишком изящным и расточительным движением.       — В приятной компании, — повторила она, словно смакуя выражение. — Не думаю, что многие в Слизерине рискнули бы назвать мою компанию приятной.       Она поставила чашку на блюдце с лёгким звоном, который заглушил весёлый выкрик у соседнего стола.       Пауль позволил тишине задержаться на долю секунды дольше, чем требовалось, прежде чем ответить:       — Я привык судить сам.       Он наклонился чуть вперёд, но не настолько, чтобы нарушить её пространство. В его голосе не было заигрывания — лишь ровная уверенность.       — И, если позволишь, пока впечатления — в пользу твоей компании.       Он сделал глоток кофе, бросил взгляд в сторону шумного зала, где за дальними столиками толпились парочки.       — Странно даже, — добавил как бы невзначай, — я был уверен, что найду тебя в кампании Драко и Блейза. Но, видимо, Забини предпочёл провести этот день не здесь. С его новой пассией из Пуффендуя, возможно. В «Крыле Единорога», например.       Он вернулся взглядом к Панси и едва заметно усмехнулся:       — Но, видимо, у некоторых вкусы куда более избирательные.       Панси на секунду перестала рассеяно изучать свою чашку. Тонкая дрожь ложечки в её руке тут же сменилась демонстративной небрежностью: она откинулась на спинку скамьи и скрестила ноги, будто весь разговор её занимал куда меньше, чем собственное отражение в тёмном стекле.       — Пассия, говоришь? — её голос прозвучал сухо, но глаза чуть сузились. — Ты удивительно осведомлён о чужих развлечениях, Эшворд.       Она склонила голову набок, с показным интересом разглядывая его.       — Надо полагать, ты сам бывал в «Крыле Единорога», если знаешь, где принято прятаться влюблённым?       Она улыбнулась — слишком резко, чтобы в этом было настоящее веселье.       — Или тебя раздраждает, что тебя туда никто не зовёт?       Пауль чуть качнул головой и повернулся к залу. Там бутылка сорвалась с носа четверокурсника и с грохотом покатилась по полу, вызвав взрыв хохота. Он дождался, пока шум схлынет, и лишь потом заговорил:       — О, всё гораздо прозаичнее.       Он отставил почти допитый кофе и лениво поднял палец, заказывая новую порцию. Голос его звучал ровно, без намёка на уязвлённость:       — Такие вещи трудно не заметить. И ещё труднее — не услышать.       Он вновь взглянул на неё — спокойно, как на страницу книги, из которой не собирался читать вслух.       Панси замолчала на секунду дольше, чем стоило бы. Её пальцы постукивали по фарфору, глаза оставались прищуренными. И всё же она слегка изменила выражение лица — колкость потускнела, словно её задело, что укол прошёл мимо.       — Вижу, ты любишь делать выводы, — сказала она наконец, и голос прозвучал мягче, чем прежде.       Пауль мягко улыбнулся.       — Не будь такой подозрительной, — он посмотрел ей прямо в глаза. — К тому же, Драко довольно демонстративно отчитывал его в общей комнате.       Он сделал паузу, позволяя шуму «Трёх мётел» заполнить её слова: смех у соседнего столика, стук кружек, как будто вся эта лёгкая деревенская суета отрезала их разговор от остального мира.       Скучающим тоном он добавил, словно просто от нечего делать заговорил:       — Я думал ты в курсе. Надеялся немного посплетничать. Встречаться со студентами из других факультетов ведь не запрещенно неписанными правилами Слизерина? Странно, что Малфой воспринял это так… Остро.       Панси стала наблюдать за Паулем поверх чашки, будто решала, заслуживает ли он ещё одного признания.       — Осторожнее, Эшворд, — её голос звучал равнодушно, но под ленцой угадывался металл. — Ты мне симпатичен, но осторожнее. Выдуманные сплетни обычно очень дорого обходятся тому, кто их распустил. — Она сделала нажим на слове «осторожнее» так, будто оно было единственным, которое она должна была сказать.       Она сделала вид, что увлеклась витриной, где за окном стекала по стеклу тонкая струйка дождя, но уголок её губ дрогнул в улыбке.       — Забини не из тех, кто делает что-то просто так. — Она чуть наклонилась вперёд, будто доверяя ему мелкую тайну. — Даже его прогулки с пуффендуйкой, если они действительно есть — не такие уж простые прогулки.       Её глаза блеснули, и она снова откинулась назад, словно ничего особенного не сказала.       — Но тебе, конечно, виднее, — добавила она с лёгким пренебрежением, будто обрывая разговор.       Пауль не отреагировал ни на угрозу, ни на скрытую улыбку — словно всё это было лишь одним из множества сигналов, к которым он привык. Он лениво покачал чашку, наблюдая, как по стенкам стекает остаток чёрного кофе, и только потом поднял взгляд.       — Я думал ты тоже из тех, кому заметны некоторые… — он сделал паузу, будто бы подбирал нужное слово:       — Закрытые от чужого взора вещи. Двери, например.       Панси слегка приподняла бровь. Она принялась постукивать ноготками о стол, и на миг повисла тишина, в которую вплёлся только шум с дальних столиков.       — Двери? — переспросила она с ленивым любопытством, чуть склонив голову. — Ты сейчас намекнул на что-то конкретное?       — Вполне, — он медленно кивнул, отставил свой кофе и посмотрел в лицо девушки. Именно так, как его учили: спокойно, бесстрастно, сосредоточившись на переносице собеседника.       Стук ноготков стал громче. Панси насупилась и отвернулась, смотря в окно. Долго смотреть в глаза людям она не умела — понял он. Пауль позволил себе улыбнуться одним уголком рта.       — Например, о дверях в клуб «Вензель».       Паркинсон чуть вздрогнула — так, будто её укололо что-то острое. Рука, державшая чашку, на мгновение замерла, а затем она медленно поставила её обратно на блюдце.       — Не понимаю, о чём ты, Эшворд, — её голос прозвучал на полтона тише обычного. Она вся подобралась, словно готовилась в любой момент подняться и уйти.       — Я думаю, ты прекрасно понимаешь, — спокойно, почти мягко, отозвался Пауль.       — Если ты собрался меня шантажировать… — Панси прищурилась, но взгляд её метнулся в сторону, как у человека, у которого на мгновение выбили почву из-под ног.       Он примирительно поднял руки ладонями к девушке.       — Спокойно. Просто тоже хочу туда. Я, знаешь ли, азартный игрок. — Он чуть склонил голову, и в его тоне впервые за вечер мелькнуло веселье. — Не могу удержаться, зная, что где-то проматываются галеоны без моего участия.       Панси прищурилась, и в её улыбке мелькнуло что-то новое — смесь недоверия и интереса. Она медленно склонила голову, будто рассматривала его под другим углом.       — Азартный, говоришь? — её голос зазвенел лёгкой насмешкой. — Это ещё предстоит проверить. Много кто так говорил перед тем, как проиграть там фамильное золото.       Она снова взяла чашку, сделала маленький, нарочито неторопливый глоток, словно давая себе время.       — Вензель, — протянула она, будто пробуя слово на вкус. — Не место для тех, кто слабо держит лицо. Там проигрывают не только монеты. К тому же, почему мне должно быть интересно поручаться? Я почти не знаю тебя, Эшворд.       Пауль провёл пальцем по фарфору, ощущая, как тонкий ободок чашки холодеет под кожей. В кафе было шумно: кто-то за соседним столом спорил о результатах квиддича, где-то хрустнуло яблоко, и сладковато-пряный запах корицы снова ударил в нос. Это место казалось слишком людным для разговоров, но в этом и было его удобство — каждое слово тонуло в общем гуле.       Он сделал вид, что обдумывает её укол, хотя на самом деле просто следил за тем, как Панси держится. Она не случайно тянула время — медленный глоток, ленивое движение ресниц. Проверяла, как он поведёт себя под её игрой.       Пауль позволил себе дружелюбную улыбку.       — Хорошо, — произнёс он так, будто сдавался, хотя внутри уже знал, что партия на его стороне. — Я не проигрываю. И умею держать лицо. Ты это уже поняла, иначе не сидела бы здесь.       Он отметил, как она чуть прищурилась — реакция, мгновенная и осторожная, будто готовилась к очередной иронии. Но он не дал ей хода.       — Половину того, что я возьму у других… — он сделал паузу, бросил быстрый взгляд на Паркинсон. — Их тайны и обещания. Их маленькие или большие услуги. Будет твоим. Моя доля. Я знаю, что Вензель дозволяет передачу долгов, и не только тех, что выражаются галеонами.       Он снова наклонился к чашке, спрятал взгляд в чёрной поверхности остатков перемолотых зёрен. На дне отражалась лампа под потолком, вытянутая и искажённая, как сама их игра.       — Разве это не выгоднее золота? — добавил он спокойно, почти лениво, будто речь шла о чём-то бытовом. — Его у тебя и так предостаточно.       Внутри же он чувствовал, как каждое слово было на вес драгоценного слитка: выстрел, который мог попасть — или пустить её вон из-за стола.       Панси замерла, перестав постукивать пальцами по столешемце. Несколько секунд она молчала — редкая для неё роскошь. В шуме зала это молчание казалось почти ощутимым: даже смех и звон ложек вдруг стали звучать громче. Пауль чуть расправил плечи, разминая затекшие мышцы. Этот вечер уже порядком его вымотал и он хотел оказаться в своей спальне — под тёплым шерстяным одеялом, в тишине и спокойствии.       Она не отводила взгляд, но глаза её чуть сузились, будто она прикидывала вес предложения. Тайны, обязательства, чужие услуги — это были столпы, на которых держался Слизерин, а может — и вся школа. И она это знала не хуже его. Её глаза опасно блеснули.       — Щедро, — сказала она наконец, и голос прозвучал чуть тише, чем раньше. В нём не было колкости, только осторожное любопытство. — Ты предлагаешь стать моим партнёром?       Она держала руки на столе, сцепив пальцы так, чтобы костяшки белели. Видно было — предложение зацепило её сильнее, чем она хотела показать.       — Вот только… — тон её снова обрёл легкую язвительность. — А если твои трофеи окажутся бесполезными? Если твои секреты не стоят даже галлеона и мне они будут не интересны?              Пауль заметил, что она спрашивает не для того, чтобы оттолкнуть — а чтобы убедиться, что он понимает, во что лезет.       — Мне не кажется, что Вензель — это место, где такое возможно.       — Может, ты и правда азартный, Эшворд, — её голос прозвучал скучающе, но в прищуре глаз мелькнул стальной отблеск. — Но имей ввиду — Вензеле слабые быстро стают пищей для более искусных игроков.       — Клыки коротки, — бросил он с такой будничной небрежностью, что это прозвучало почти оскорбительно.       На миг её лицо окаменело. В шуме кафе кто-то засмеялся, со звоном упал стул, но у их стола стало слишком тихо — натянутая струна готова была лопнуть.       И лишь потом Панси снова медленно улыбнулась. Уже иначе. Не холодной насмешкой, а с новым оттенком — любопытством, вперемежку с вызовом, словно она решила: этот мальчишка либо безумен, либо по-настоящему опасен.       — Тогда проверим, Эшворд, — протянула она, играя каждым слогом. — Насколько остры твои.

***

      В гостиной Слизерина догорал огонь. Стены дышали сыростью, каменные своды отражали каждый треск поленьев, словно само подземелье подслушивало их разговор. За окнами в чёрной толще озера мелькнуло что-то похожее на длинный хвост — гигантская тень прошла мимо, заставив лампы дрогнуть.       Эван сидел в кресле, чуть откинувшись назад, с видом человека, которому наскучила собственная компания и безрадостно рассматривал зелёные языки пламени в камине. В пальцах у него поблёскивал кубок с остатками огненного виски, смешанный с тыквенным соком и льдом — кто-то из старших оставил на полке, и Розье присвоил с присущей ему непосредственностью.       Пауль подошёл без суеты, остановился напротив, наблюдая за скучающим однокурсником. Тот делал вид, что Пауля не существует. Как и всей гостинной. Как и всего Хогвартса да и всего окружающего мира в принципе. Только он — Эван Розье, кресло, камин и кубок с коктейлем.       Пауль устроился в соседнем кресле, тоже уставился на потрескивающее поленья. Тишина тянулась долго, нарушаемая только пламенем и редкими торопливыми шагами за спиной других слизеринцев, спешивших отойти ко сну.       — Я хочу твоего поручительства в «Вензеле», — твёрдо сказал Пауль, не отрывая взгляда от огня.       Эван приподнял бровь, не спеша отвести взгляд от кубка.       — Все чего-то хотят, — протянул он со вздохом, наконец глянув на него. — Это не клуб по интересам, а место, где один неверный шаг стоит репутации. Или думаешь, Паркинсон согласилась поддержать тебя, потому что ей нравятся твои дьявольские темные глаза?       Эван помолчал, потом поставил кубок на подлокотник кресла. В его взгляде появилась осторожная насмешка.       — С чего мне подписываться ради тебя?       Пауль чуть наклонился вперёд, переплёл пальцы и задержал взгляд на оранжевых искрах, взлетавших из поленьев.       — Потому что я умею быть полезным.       Эван склонил голову набок, словно изучая новую шахматную фигуру, которую только что поставили на доску.       — Полезным, — повторил он, смакуя слово так же, как только что смаковал свой коктейль. — Все, кто рвётся в Вензель, называют себя полезными. Кто-то обещает деньги, кто-то связи, кто-то — информацию. Знаешь, что с ними стало?       Пауль позволил себе короткую усмешку, догадываясь к чему ведет Розье.       — Проиграли и забылись.       — Именно, — кивнул Эван. — В Вензеле слабых подают на завтрак, обед, ужин и под вечерние коктейли. Вопрос в другом: что ты предложишь мне, чтобы я отдал тебе своё поручение? — он чуть качнул кубок, будто намекал на собственное имя и вес.       Пауль повернул к нему голову. Внутри всё подсказывало — давить деньгами или громкими словами бесполезно. Эван не из тех, кого можно купить так дешево. Он хотел игры.       — Звучишь так, будто сам уже решил, — произнёс он ровно, — но ждешь, что я прочту твои мысли.       Тишина снова растянулась. Пауль слушал огонь, потрескивающий, будто готовый рассыпаться в золу. Он подумал, что Розье именно так относится к людям: бросает их в костёр ради собственного уюта, и только редких вытаскивает обратно.       Наконец, Эван заговорил. Голос его был сух, как старое полено:       — Ты хочешь моего поручительства. Ладно. — Он сделал паузу, будто пробуя слова на вкус.       Он откинулся в кресле, тёмные глаза в полутени блеснули ленивым интересом.       — Нотт. Присмотри за ним. У него сердце впереди головы. А когда речь заходит о Дафне… — Эван чуть усмехнулся, безрадостно. — Я не хочу потом вытаскивать его тело из Чёрного озера. Ты же заметил — как он раздевает глазами эту бестию? Можешь не отвечать, этого только слепой не заметит. У неё кусок льда вместо сердца, и ему вряд ли что-то светит.       Пауль почувствовал, как что-то в этом требовании выбило привычный ритм. Он ожидал торга о золоте, долгах, тайнах — но не этого. Не просьбы. Не о Тео.       Розье, будто угадывая его мысль, добавил:       — Я не доверяю ему самомого себя, — он чуть кивнул. — Так что присмотри, чтобы наш шалопай не расшибся об этот айсберг.       Внутри Пауль ощутил странную тяжесть. Он пришёл торговаться, а получил не сделку — поручение. Не из тех, что можно легко сбросить. Это было почти признанием: за этим ленивым тоном Эван прятал единственное, что для него имело вес.       — И это всё? — спросил Пауль тихо, проверяя, не последует ли подвоха.       — Всё, — подтвердил Эван. И снова сделал глоток, закрыв разговор, будто ставя печать.       Огонь треснул, выпустив искру в воздух. Та мигнула — и погасла.