Персиковый источник на двоих

Его высочество выразил мне благодарность и откланялся три раза. Низко. Длинные волосы едва не касались пыльной тропы под ногами. Затем он развернулся спиной, изящной, но сильной спиной, к которой так хотелось прильнуть, силуэт которой для меня роднее целого мира. И покинул меня. Я самонадеянно думал, что в этом кроется какая-то загадка, секрет. Что он оставил после себя письмо или другую вещь, свяжется по духовной сети, или его подведет дрожащий голос, любой намек в словах. Но он был абсолютно спокоен. Даже Жое не удосужилась высунуться и махнуть на прощание, и даже ветер не доносил в мою сторону запах его высочества. Все гнало его прочь.

Или, вернее сказать… меня.

У Хуа Чена никогда не было дома. Укрытие, пристанище, резиденции — это постепенно улучшающиеся здания, в которых он бывал. Не жил. Прятался, ждал, коротал время — моменты существования, разные промежутки которого демон проводил в пределах стен во время поисков. Не себя. И не места. Ему нужен был лишь один человек, чей сосуд полон сострадания и справедливости, и вместе с тем переполнен болью и скорбью. И спать ему тоже не требовалось, но он ложился. Не отдохнуть. От посещающих видений силы Искателя Цветов скорее иссякали, чем восстанавливались. Он самовольно отдавал их, потому что даже в самом кошмарном сне видел его. Был рядом, однако, как при падении Сяньлэ, не мог ничем помочь. Был лишь никчемным, хрупким, жалким приведением, способным разве что истошно кричать. Ненавидеть их всех до тошноты, желчной, горькой, отвратительной. Хуа Чен знал, чувствовал, как по лицу стекает слеза, но насильно не просыпался. Ему необходимо было помнить, что случится, если он не обретет силу. Что кровь его высочества куда краснее любых одежд. Благодаря боли он обрел форму и впредь им тоже было по пути. Поэтому на Тунлу Хуа Чен учился любить. Он высекал грубые и нечеткие черты лица на камне до тех пор, пока они не смягчились. Пока шершавая кожа не стала притягательно гладкой. Пока копии не стали настоящей иллюзией принца, а руки не перестали предательски дрожать, не в состоянии обуздать свои желания. Скульптуры учили демона манерам. Под их пристальным неживым и вечным взглядом Хуа Чен не мог позволить себе лишнего движения. Все они были разными: высокими, важными, смущенными, спящими, но до безумия холодными. Их касания отрезвляли, напоминали Хуа Чену, что это обман. Что его высочества тут нет. Что настоящий Наследный принц к такому демону не прикоснется. Поэтому и сам Искатель Цветов его статуй не трогал, боясь вернуться к реальности. Пустой, одинокой и безжизненной. Пока… Пока что? — Хрупкая бабочка коснулась моих губ, чтобы отнести тебе воздушный поцелуй, но я сказал, что справлюсь сам, — пока восемьсот лет наконец не остались позади, как пыль, гонимая ветром. Нежный голос принца послышался за спиной и Сань Лан проснулся. Не то чтобы он спал, сидя за письменным столом, но задумался достаточно глубоко, чтобы отстраниться от внешнего мира. Мягкие ладони его высочества легли ему на плечи. Теплые, ласковые, живые ладони. Хуа Чен запоминал на них каждую линию, гладил твердые костяшки его рук и аккуратно касался губами, чтобы даже температура и запах остались в памяти. Вытеснили ненужное. — Думаю, она не в обиде, — Хуа Чен развернулся к мужу, случайно прикрыв локтём исписанную бумагу. — Разве гэгэ не должен быть на собрании? Или небеса наконец научились обходиться сами? — Можно и так сказать, — ответил принц и с любопытством глянул на обрывок под рукой демона. — Сань Лан, ты снова тренируешься? Твой учитель может собой гордиться, что заставил ученика работать сверхурочно. — По правде говоря, этот неспособный ученик писал стих для гэгэ. Но если учитель того желает, то я вернусь к обычным прописям, — демон обратно вернулся к столу, чтобы смять лист перед собой, как вдруг Се Лянь с божественной ловкостью выхватил предмет из рук. Принц расправлял бумагу, пока Хуа Чен завороженно наблюдал за ним. — Ты, безусловно, богат, но не разбрасываться же вещами! По крайней мере, пусть письмо дойдет до адресата, — небожитель, перестраховавшись, отошёл и присел на край кровати. Хотя, когда Сань Лан подошёл и обнял со спины, прогонять не стал.

«Я преклоню перед высочеством колени,

решительно сомну подол цвета женьшени,

склонюсь пред вашим благородством, принц.

Это клятва, длиною в восемьсот страниц.

Отрину всё, схвачу хладную сталь Эмина.

По струнке пущу нечисть, божков, простолюдинов,

что невежеством вас смеют омрачить.

Затем продолжу храмы возводить.

Пускать на небосвод фонарь ярчайший,

как признак моей верности кричащей,

кричащей о любви, мой венценосный принц.

Спасу его да хоть из тысячи темниц.»

— Сань Лан… это… — принц не отводил взгляда от прочитанного. Где-то глубоко, на сердечные шрамы, ложился облегчающий бальзам. Се Лянь никогда не переставал удивляться способностям Хуа Чена растрогать его или ввести в смущение. Как и всегда, демон внешне спокойно, но с озорством в глазу, смотрел на него. Улыбался и прижимал ближе. Сегодня принцу казалось, что демон по-особенному чувствителен. Сань Лан действительно не скрывал, как нуждается в нём в данную минуту. Как нуждался сегодня, вчера, вечность. Демон принялся мягко целовать шею его высочества и увлекать дальше в постель. На мягкие, прохладные простыни, которые обязательно нужно согреть своими телами. Потому что лежать приятнее вдвоем. Спокойнее. Во время ночных объятий его высочества Хуа Чен не вздрогнул от страха ни разу. Дрожал только принц, но действие это было вызвано далеко не ужасом. Се Лянь поддавался ласкам, а каждый зацелованный участок его кожи горел. Ему нестерпимо хотелось чем-то также сильно удивить и самого Хуа Чена. Чем-то крайне…редким. — Сань Лан хочет обжарить рис сегодня? — демон действительно замер, услышав голос его высочества по духовной связи. Принц не часто набирался смелости произнести пароль даже про себя, хотя и сейчас румянец раскрашивал его белоснежное лицо. Однако в глазах всё больше разгоралось желание. — Сань Лан очень любит своего гэгэ, — произносит Хуа Чен и впервые за день накрывает губы Се Ляня своими. Такие мягкие и долгожданные.       Там мой дом, где готовит его высочество.