Тарас

У тебя — сквозная дыра в груди,

у меня — зелёнка, игла и нить.

Нет ни полумер, ни середин:

ты один, я один.

Мы одни —

мы с тобой похожи, как спирт и кровь,

как стихи и жаркий язык афиш.

Раскрываешь розовое нутро,

заливаешь спиртом и говоришь:

«Я бываю нежным — тягучий мёд,

я бываю твёрдым — алмаз и сталь,

я живу взаймы, не смотрю вперёд

— только ты и хочешь меня спасать»

Элиот

      Для Ромы потянулась вереница однообразных дней. Он корпел над макетом. Выходило всё лучше и лучше. Это пока свет. А вечером готовился к презентации, которая должна была быть уже в конце недели. Тут дела обстояли похуже. 3D модель на экране не получалась как нужно, Роме всё не нравилось, казалось несовершенным. Да и речь, которую он писал-учил вот уже пару недель, оставляла желать лучшего. Ну не дал бог ораторского таланта. Не получалось у Ромки красиво всё рассказать. И он надеялся лишь на то, что комиссия, как и он сам, как и начпроекта, и все в их бюро, были, в общем-то, сухари, циркули и тоже не блистали, скажем так, словоформой. Рома смотрел старые рефераты, демонстрационные ролики. В общем — работал. Заказывал еду, в основном — суши, лапшу. Готовить не было времени, да и для себя одного было лень. Он работал и много думал. О себе, о Филе, о последней их встрече и о Тарасе. Лютик то и дело всплывал в течение дня в его мыслях. Возможно, ещё и оттого, что теперь они всё время переписывались — пересылали друг другу смешные картинки и мемчики, Ромка скидывал фотки Баха и гордо разок снял и свой макет. Это когда Тарас спросил, что он делает. «Клею» — напечатал в ответ Рома и продемонстрировал.       Иногда Рома выглядывал во двор из окна, смотрел на дома напротив и на площадку, но всё равно раз за разом искал взглядом Тараса. И тот иногда находился, махал озорно рукой, один раз снежок бросил и, что интересно — докинул! Ромка тогда хохотал и хлопал в ладоши, будто ему было пять, а не двадцариком больше. Машина его, кстати, всегда так и была вычищена от снега. Что вызывало в Роме неловкость. Он даже написал Лютику, мол, не надо, забей, мне тачка понадобится не раньше пятницы точно. «Мне нетрудно», — был лаконичный ответ, и Рома сдался. Спорить с Лютиком — дело пустое, это он знал. Но они так хорошо общались. Тарас был весёлый. Знал кучу шуток, жонглировал всякой похабщиной на грани фола, присылал видео с потешными комментариями, пищал с Баха. Вечером, закончив дела, Рома всегда заваривал себе чай и списывался с Тарасом. Днём было как-то скомканно, на бегу, да и графики у них разные, и интенсивность занятий. Но вечером, Рома уже знал, где-то после восьми Тарас был свободен, и Рома, в общем-то, тоже. И они переписывались. Ближе к делу Рома даже чувствовал, что скучал по их болтовне, и ему не терпелось. Необременительный и пустой трёп, но до прозрачности лёгкий и нужный.       «Представляешь, сегодня сплю, и вдруг за окном что-то звенит. Так непонятно звенит. Как колокольчики или этот... шум ветра. У меня же первый этаж. Всё вообще слышно. Я такой встал в пять утра, ни хрена не видно, и звон. А потом, когда вышел только, дошло: это кто-то хрен знает зачем на фонарь рядом какие-то железяки подвесил, и они от ветра вот и звенят. Так и не понял, зачем и главное — на хрена?» — писал как-то Тарас.       Рома жевал бутерброд и тут же ответил.       «Это как в метро. Там в начале туннеля раньше такие висели. Я всё детство мечтал посмотреть ближе, что это за фигня звенит при приближении поезда. Сейчас их уже вроде нет. Кругляхи такие. Так и не удалось тоже понять, зачем они там».       «Ага, суета сует и брожение», — отвечал Тарас.       «Томление», — поправил Ромка и скинул смайлик.       «Я не очень понимаю значение этого слова. Томление?» — прислал Тарас.       «Ну, это когда ты, например, что-то хочешь, но не получаешь и думаешь об этом со светлой тоской. Как-то так».       «То есть я вот хочу поскорей выходные, спойлер — не скоро, и прийти к тебе в гости. Это оно?»       «Томишься по мне. Ага», — написал Ромка и хохочущий смайлик.       «Сбейся, — и смайлик. — По Баху томлюсь».       «Он, видно, тоже, — смеялся у себя дома Ромка и писал: — Сидел тут и пялился, как баран на ворота, на дверь входную. Думаю, ждал тебя, т.к. я сомневаюсь, что ему не терпелось увидеть Дарью Михайловну».       «Соску твою бывшую?» — и разбитое сердце.       «Тарас!!! Это мама моя!!!»       «Сорян, Ромыч. Туплю».       «Бесишь меня иногда», — и демонический эмодзи.       «А соску как звали?» — уточнил Тарас.       Рома подумал-подумал и написал: «Филя», — он решил, что вдруг в будущем зайдёт речь, и ляпнет что-то случайно, так пусть хоть немного соломки.       «Что за имя такое?» — удивился Тарас.       «Филиппа», — стремаясь, написал Рома, а ну как поймёт. Но...       «Да ты гонишь!»       «Да правда. Такое вот редкое имя» — завирался Рома всё крепче.       «И как ты её сокращённо звал?» — спросил Тарас.       «Ну вот Филей и звал», — тоже враньё. Фил терпеть не мог, когда его так называли, и даже демонстративно не откликался.       «Хм-м-м... Ну даже мило», — ответил Тарас.       «Поверь, милого там было не много», — а вот это была чистая правда. Фил вот какой угодно, но только не милый. Ромке самому даже было смешно.       «Смотря что считать милым», — задумчивый смайл от Тараса.       Ромка смеялся уже вовсю: «Когда ты лялькаешься с Бахом — по мне это милашно», — написал он.       «Фак, Ромыч, ну ты скажешь, как в хуй свистнешь! Я не милый!» — Тарас на той стороне искал смайлик и выбрал в итоге яростно-красный с рогами.       «Сам сказал: смотря что считать», — парировал Рома и выслал сердечко. А Тарас на это в ответ — рвотный смайлик.       «В субботу придёшь? — сменил тему быстренько Рома. — Я проект сдаю. Может, отметим? Ну или, если не сдам, то помянем».       «Могу даже в пятницу в девять», — написал тут же Тарас. И Рома ответил: «Ок».       Но вышло иначе, и они встретились раньше.       Начались крещенские морозы. Их так называют. Это всегда самые холодные дни января, когда стужа раскрывает свой блистательный полушубок, и всё сияет, сияет, сияет вокруг. Воздух замирает и блестит. Индевеют ресницы и бороды. На окнах появляются Пушкинские узоры, кружевные вензеля, и всплывает в памяти: «Великолепными коврами блестя на солнце снег лежит… И речка подо льдом блестит...» В общем, мороз и солнце! Мороз преобладал. Безжалостный, бодрящий, беспощадный, колкий. В такие дни особо ценишь тепло. Жар батарей. Хочется пить чай. И свечи зажигать не ради обстановки, а потому что тело требует огня. Треска поленьев. Пледа. Шерстяных носков. Пройдясь часок, замёрзнув до поджилок, спешить домой и кутаться, и греться, и задремать под уютный говор старых фильмов. Рома окунулся в этот вайб по-полной. Нет, он по-прежнему интенсивно работал, но ловил кайф от вида из окна, от того, как там всё вмиг стало прозрачно, ярко, будто бы нарядно. По особому сейчас мигали гирлянды на стене, по особому Рома ощущал вкус маминого варенья, чай с сухой смородой. Даже Бах так гармонично вписывался в это всё своей пушистой ленью, постоянным сном и вальяжной рыжиной. Рома, как и Бах, в эти деньки будто замедлился, смаковал эти морозы за окном.       В тот день он как раз — о, хвала богам! — успел, закончил наконец макет. Настроение было отличное, решил побаловать себя солянкой, а то за эти дни он точно нещадно злоупотребил не домашним, не горячим. Но это того стоило. Он был теперь готов к сдаче: всё, что мог, сделал, оставалось отдаться на волю небожителей. Продукты ему привезли, и он, не спеша, под лёгкий джаз и Гершвина стал нарезать мясное ассорти, иногда сверяя память с рецептом. Бах бегал рядом, тоже хотел мяса.       — Тебе нельзя, мысык, — отваживал его Ромка как мог, вспомнив слово, которым Баха называл Тарас. Мысык — ласково и непонятно. У Тараса выходило бархатисто, с чувством. У Ромы так не получалось, про себя он усмехался — не носитель языка.       Набралось полведра очисток и обрезков, Бах норовил в него нырнуть и разметать, видимо, все это богатство по полу, а потом наверняка ещё и гордо приволочь Роме в кровать! Во избежание таких даров Рома решил вынести пакет, хоть тот и не был ещё полон. Связал лямки, надел лестничные шлёпки и вышел. В общем коридоре зябко. Курильщики вечно открывали окна, и у лифтовой площадки было очень свежо, сквозило. Рома свернул к мусорке и так и замер, чуть пакет не выронил из рук.       На лестнице сидел Тарас, привалившись к стене и пачкая тем свою куртку — на чёрной ткани несколько белых разводов, будто мел. Шапка съехала на затылок, нос распух, и под ним запеклась кровь. Рома вздрогнул.       — Лютик, — подбежал он и стал трясти Тараса. — Лютик, ты чего?!       Тот вяло шелохнулся и открыл глаза — мутные, странные, совершенно не в фокусе.       — Ромы-ы-ы-ыччч... — попытался улыбнуться Тарас, у края губ у него была ссадина, и пахнуло алкоголем.       Рома ошарашенно отпрянул.       — Ты пьяный, что ли?! — с недоумением спросил он и вновь потряс Тараса за плечо.       — Чтобы согреться, — невнятно буркнул тот и мотнул головой. — Я ща... — попытался встать.       — Подожди-ка, — строго сказал Рома, пошёл к мусорке, выбросил пакет, а вернувшись, стал помогать Тарасу. — Давай поднимайся, блин! Лестница ледяная. Жопу всю застудишь.       — Уже, — пьяно хмыкнул Тарас и, опираясь на плечо Ромы, встал.       — Что случилось? — ведя его к квартире, спросил Рома.       — Палыч, сука, выгнал, — оскалился Тарас, амбре такое, что у Ромки защипало аж в глазах. — Холодрыга. Выпил, чтоб согреться.... Мне нельзя... Но не сдохнуть же... Сюда пришёл... Тепло... Так стыдно... — всё это бессвязно, медленно, шатаясь.       — Понятно, — сказал Рома, закрывая дверь и окунаясь в благословенное тепло и аромат недоваренного пока супа — прям как знал, что пригодится. Понятного, впрочем, было мало. Только по верхам. Но утро мудренее.       — Раздевайся. Сможешь? — командовал Ромка, но заботливо всё же придержал Тараса, пока тот разувался. — И что сразу не пришёл? — Рома даже рассердился. — Сидит как бомж!       — Бомж и есть, — почти осознанно кивнул Тарас и скинул куртку с шапкой прямо на пол.       — Иди в душ, — распорядился Рома. — Отогреешься, придёшь в себя, смоешь подъезд. Давно сидишь-то? — громко спросил он, будто Тарас не пьяный, а глухой.       — Часов с десяти, — попытался идти ровно Лютик, но качнулся.       — Не упадёшь там? — хмыкнул Ромка, открывая предупредительно дверь в ванную. — Позови, как всё. Я тебе пижаму выдам.       — Охуел? — фыркнул Тарас. — Я что, в детском саду?       — Будешь гонять голый? — язвил Ромка. — Я так-то не против, — пошутил он, подумав, что Тарас навряд ли вспомнит. — Своё бросай в стиралку сразу, — закрывая дверь, добавил Рома и пошёл помешать суп. Красота. Густая вышла соляночка. А пахла-а-а-а-а-а!.. То, что надо. Вот придумал! Не пьёт же. Остолоп!       Зашуршал душ. Рома чутко прислушивался — вдруг и правда упадёт там, не хватало ещё. Бах заныкался в углу и блестел зелёными глазами.       — Ну что, дождался? — вскинул поварёшку Ромка. — Пришёл твой Лютый. В хлам, как ты после валерьянки. — Бах, будто что-то там своё поняв, гордо повернулся к Ромке рыжей жопой.       Тарас вышел спустя четверть часа в полотенце на бёдрах. Ромка мазнул взглядом. Сухой, крепкий, твёрдый, плоский, шрамы и татухи, взгляд уже осмысленней, но ещё плывущий, припухшие губа и немного нос.       — Иди оденься, — поманил Рома, отлипая взглядом от влажного торса Тараса. — Вот, — протянул он выглаженную пижаму. — Надевай.       Тарас посмотрел на пижаму: шёлковые шаровары, куртка — всё в мелких пенисах с крылышками. Попросту — в хуях.       — Ты стебёшься? — откинул он голову и покачнулся, но его кривая бровь изогнулась очень характерно.       — Или это, или голый, — смеялся Ромка.       — Что за хрень? — скривил недовольно губы Лютик.       — Филя подарила, — сказал Ромка.       Это была правда. Филипп ему принёс эту пижаму после их разговора о том, что у Ромки маленький член. Но аккуратный. Как раз как надо для пассива. «Моя сладкая конфетка», — шутил тогда Филипп. Рома не переживал на этот счёт, но и шутку не очень заценил и пижаму эту не надевал ещё ни разу. Ну вот, пригодилась.       — Дура твоя Филя, — изрёк Лютик, но пижаму взял и ушёл в Ромину спальню переодеваться.       — Да кто бы спорил, — сам себе сказал Рома и пошёл накрывать на стол. Своевременно дошла солянка.       — Ты там в штанах запутался? — крикнул Ромка. Тарас не выходил уже минут десять из спальни. Ответа не последовало. Рома заглянул и рассмеялся. Тарас лежал в пижаме поперёк его постели и спал. Рядом калачом лежал Бах.       — Не-не-не, — хохоча, позвал Ромка. — Даже и не думай, — он легонько пнул Тараса по свешенной ноге. Впустую. Тот даже не шелохнулся. — Вставай давай! Жрать пошли! — громко крикнул Рома, и Тарас трепыхнулся, резко сел, наверно, закружилась голова, и он чуть было не упал с постели. — Давай, давай. Поешь, а потом уж ляжешь. Я тебе на диване Баха постелю, — тянул Рома Тараса в кухню.       — Пахнет вкусно, — промямлил сонно тот и грузно сел на стул. — Бля-я-я-ядь.... как голова болит, — простонал он.       — Сейчас поешь, проспишься, утром дам чудо-таблетку, — говорил Рома, разливая густой суп. — И хлеб бери, — подтолкнул он к Лютику корзинку с булкой.       — Ром... — поднял взгляд Тарас и замолчал, а Рома вдруг увидел... яму. Синюю. Глубокую. Молчаливую. Ту, которая не будет никогда просить. Тихий омут. Может, и с чертями, но не сейчас. Сейчас там — суховей обиды. Разочарование. Щепотка краха.       — Ешь, — мягко улыбнулся Рома и отвёл глаза. — Завтра всё расскажешь.       Тарас съел две тарелки супа и стакан сметаны. Без разговоров и вопросов Рома постелил свежее белье на раскладном диване, выключил весь свет и ноут и уложил Тараса спать. Тот вырубился мгновенно, так по-детски обняв подушку и уткнувшись в неё лицом. Бах запрыгнул следом и стал делать рядом топотушки и урчать.       — Вот правильно, лечи, — шёпотом велел Рома коту, с детства веря, что котяры целебны от всех ран и бед. — Ты ему сейчас прям нужен, — потрепал он Баха меж ушей и робко потянулся к ёжику волос Тараса... но осёкся и отпрянул. Нежностей телячьих тот не оценил бы точно. Да и не нежность то была, а жалость. Он подумал, что, возможно, Бах так прикипел к Тарасу, потому что они схожи... Баха-то он тоже подобрал в подъезде. Вот, выходит, и ещё один приблудился. И такой же лютый и ершистый.       Тарас проснулся затемно и первые мгновения не мог понять, где он. Было тихо. Мягко и тепло. На груди лежало что-то тяжёлое, горячее — живое. Тарас открыл глаза и улыбнулся. Бах растёкся по нему, как мёд по ложке, и, кстати, был таким же золотистым, сладкомордым. Болела голова, скорее от удара, чем от алкоголя. Тараса передёрнуло. Он ненавидел водку и вообще любое спиртное. Но вчера... На улице было минус двадцать восемь, да и антисептик хоть какой. В общем, выпил триста, и развезло по шине — притупило боль, согрело, но и размотало. Доехать до вокзала бы не смог — приняли бы точно. Решил остаться на районе. Перекантоваться до утра. Подъезд Радара самый вариантный, да и ноги спьяну или по привычке сами повели туда. Сел на лестнице на этаже Ромки и сомлел. Водка. Стресс. И недосып. Вставал-то в пять утра.       Несмотря на головную боль, Тарас чувствовал себя совершенно отдохнувшим. Сытым. Окружённым заботой, что ли. В последний раз он вот так вот просыпался год назад. Он тогда простыл, и бабушка Мучан за ним ходила. Кормила чуть не с ложки, гладила по голове, укутывала, травки всякие заваривала и поила, да всё что-то нашептывала на своём, на горном. Тарас в полубреду не понимал, но шёпот этот, будто заговор волшебный, он помнил хорошо, словно колыбельная какая. Вот и тогда было тепло и мягко, и кот тоже лежал, и было удивительно спокойно, мирно. Это было редкостью для Тараса. Он мало утешался, мало позволял себе дивную роскошь — обогреться об чужое сердце. Не про него всё это. Не достоин. Убивец ведь. Как есть убивец. И не хватит жизни, чтобы искупить.       В каком-то смысле, когда был в лишениях, нужде, Тарас ощущал себя менее тревожно. Будто даже самая малюсенькая благодать, добро могли прервать его путь искупления. Он давно привык жить впроголодь, постоянно мёрзнуть, драться не боялся, смиренно принимая боль. Но боль. Не оскорбления. В нём жила гордыня. И искоренить её он был не в силах. Хоть пытался. Не кривясь, Тарас брался с юных лет за грязную работу, за любой тяжёлый труд, порой неблагодарный, неподъёмный. Но сносил. Принимал как данность. И лишь порой давал немного слабину — получал заботу, редкую удачу, лёгкую наживу. А потом по новой — в жернова. На дно. Осознанно ли призывал он кару, или то было веленье свыше, Тарас не знал. Но раз за разом замечал, что стоило ему расслабиться, поверить в возможность перемен, иной для себя участи и доли, как всё мгновенно рушилось, и становилось только хуже. Каждый раз с нуля. Каждый раз всё меньше веря в не трагичный исход своей нелепой жизни. Подрежет кто-нибудь. Или замёрзнет, словно псина. Да мало ли возможностей перестать быть.       «Всё правильно. Всё поделом...» — думал Тарас.       Вот и снова... О работе можно забыть. О крыше тоже. Вещи точно не вернут. Да и денег не заплатят. Он остался посреди зимы гол как сокол — две тысячи в кармане, телефон, куртка, шапка, берцы. Спасибо, дали хоть переодеться. Видно, Палыч не хотел казённой формы потерять. Возможно, снова сломано ребро... Но сейчас, вот этим утром, под урчанье Баха лежа в чистой, мягкой, как всегда, чужой постели, думать о грядущем пиздеце вовсе не хотелось. Справится. Не в первый раз. Вот только жаль, Радара будет видеть реже. Если вообще. Ведь вряд ли найдёт что-то по работе снова рядом. Скорей всего, придётся помотаться, а может, и вообще опять уехать. Например, на юг. Там тоже туристические зоны, может, подфартит. И там хотя бы не такой дубак, не загнёшься где-нибудь в сугробе... Но это позже. Позже. А пока... Тарас погладил Баха, сладко потянулся, прислушался к чудесной тишине, втянул ноздрями воздух — пахло пылью и бумагой, книгами, вчерашним супом и немного Ромкой. Приятный запах. Славный и хороший. Как и сам дом. Как и сам его хозяин.       К лицу Ромы вкрадчиво ластился луч солнца, помигал и пощипал глаза. Рома проснулся и вначале укрыл голову одеялом — вставать не хотелось, но потом он отчётливо услышал звук стиралки — барабан крутился. Рома сел в постели и зевнул, наверно, шире рта. Посмотрел на часы — было уже десять. Судя по шуршанию и плеску воды — Лютик уже встал и чем-то там орудовал на кухне. Рома нахмурился. Вчера он не подумал, а сегодня решил, что стоило бы свезти Лютика в травмпункт, всё-таки выглядел тот вчера не очень — явно в бубен получил. Хорошо бы сделать рентген. С этой здравой мыслью Рома вылез из постели, минут пять разминался, надел тёплый халат и вышел в кухню, загодя почуяв запах кофе.       — Доброе утро, — поприветствовал Рома Тараса. Тот сидел за столом, пил чёрный кофе, наблюдая, как за окном снова сыпет мелкой крупкой.       — Доброе, — поднял он глаза и явно виновато улыбнулся. — Устроил я тебе вчера дискач, — потупился и обнял пальцами тёплую кружку, а Ромка заметил, что костяшки у Тараса были сбиты в паре мест и покраснели.       — Ерунда, — отмахнулся он. — Ты был паинькой. Может, съездим в травму? — наливая себе кофе, спросил Рома. — Твой нос и руки...       — Да херня, — скривился Тарас. — На мне как на собаке.       — Уверен? — Рома сомневался. Сам он никогда не дрался. Никогда. И, если честно, слабо представлял эти ощущения.       — Абсолютно, — улыбнулся Тарас. — Но от чудо-таблетки бы не отказался.       Рома тут же достал аптечку, выдавил из блистера два кругляша.       — Держи. Лучше сразу две. И надо бы поесть. Тосты? Яичница? — он открыл холодильник, достал сок.       — Спасибо, — смущённо опустил глаза Тарас, принял таблетки. — Яичница нормально, да. Хочешь, сам сварганю? — встрепенулся он.       — Сиди уже, — фыркнул Ромка и стал доставать молоко, яйца и сосиски. — Расскажи лучше, что произошло. Если это не секрет, конечно.       — Да какие там секреты, — усмехнулся Лютик и дотронулся пальцем до ранки на своей губе. — Давай тогда ещё с лучком, — кивнул он на набор продуктов. Ромка улыбнулся и полез за луковицей. Настоящая мужская яичница! Это тебе не яичко всмятку. Сосиски, лук, помидоры, всё залить взбитым омлетом, присыпать травками. М-м-м-м... Дело так пойдёт — и станет кулинаром. Высоцкая нервно покурила за углом.       — Подсажу опять тушку на мясо, — вздохнул Тарас, глядя на то, как Ромка ловко нарезает сосиски.       — Тебе не повредит, — отмахнулся тот. — Так что там произошло, не отвлекайся.       — Да, короче, Палыч охренел вконец, — стал рассказывать Тарас. — Раба себе нашёл, паскуда. Там же как — есть участок, энное количество домов, к ним приставлен дворник и уборщик, ну, тот, кто лестницу моет. У Палыча постоянно то того нет, то другого. Ну ясно, что работа не фонтан, но другие-то как-то находят варианты. А этот хер меня юзает в хвост и в гриву. Все дыры затыкал. Тут в итоге на соседнем вот участке отвалился снова дворник. Палыч мне и говорит, будешь, мол, и там и там. Я — ок, но и плати тогда как двум. Он для вида, гнида, согласился. Вышел я, короче, день, другой. Метался там как ебанько, по всему району успевал. А вчера с утра как понеслось! На том участке, в двадцатке, есть подъезд, и как сговорились — алкашня и нарки, и до кучи — бабка-активистка между ними. Знаешь, которой больше всех, блядь, надо.       Рома взбивал яйца, резал зелень и вовлечённо слушал. Бах крутился рядом, видимо, мечтал перехватить сосиску. Тарас говорил.       — Ну, короче. Я не знаю, чего они там приняли, и кто из них там это исполнял, но, по факту, раз звонит эта бабуля, мол, наблёвано в подъезде — уберите! Палыч мне. Я метнулся, всё присыпал, вычистил, ушёл. Ещё пара часов, опять звонит — такая же хуйня. Ладно, думаю, хер с тобой. Сходил. Убрал. А это ведь всё не совсем чтоб рядом. Беготня. Участок-то не мой. Вернулся, ковыряюсь здесь. Лёд отбивал. А этот гад опять звонит. Бабка всё пиздит ему. Он мне. Я выбесился. Похуярил туда. А там — ну сука, в том же месте! И бабка эта рядышком мозги клюёт: «Куда смотрите? Чего так долго шли?!» Я, блядь, кто ваще? Почему всё это должен слушать? Ну, послал её куда подальше. К алконавтам тем зашёл. У них там дым, бля, коромыслом, разговаривать с кем-то бесполезно — в дрова все. Махнул – похуй, и ушёл, пусть сами убирают свой срыгач. Отработал до двадцати почти, иду домой, а у меня картина маслом: Палыч и его два упыря каких-то роются в моих вещах. Я такой: «Не понял?!» А Палыч мне: бабка эта жалобу на него накатала, позвонила управдому, скандал, хуе-мое, и, мол, пиздуй и вещи не получишь. Ну, меня и понесло. В общем, помахались, но их трое — пропустил малёха. Короче, вытолкали эти суки меня на мороз в чём был. Только и успел, что куртку потеплей схватить. Там и вещей-то с гулькин нос — шмот, да ноут. А Палыч такой: «Отъебашишь две недели и тогда получишь». Я ему: «А жить-то где?!» А он мне: «Не ебёт!» Ну вот и всё, в общем-то. Так-то похер. Обойдусь. Но ноут все-таки жалко, и пара вещей там были от бабули Мучан.       Рома слушал и всё больше закипал, внутри так и горело от негодования и злости. Используют как совершенно бесправного, работа — ад, не приведи господь, ещё и кинули, да ещё и отработай задарма. Что за люди? Где таких рожают? Есть хоть что-то в них человеческое? Выгнать на мороз. Избить. Фактически ограбить. Рома плюхнул яичницу в тарелку с таким гневом, будто это вот она была тот Палыч, бабка и вообще!..       — Так нельзя, — выдохнув и усмиряя ярость и негодование, сел он за стол. — Надо что-то делать. Это произвол. Дичь какая-то!       — Ну, дичь, не дичь, — накалывая помидорку, сказал Тарас, — а Палыч понимает, что у меня ни документов, ничего. Куда я денусь? Ждёт, наверно, что прибегу и буду клянчить. По уму бы так и надо сделать. Но мне впадлу. Не буду я его просить. Соснёт хуйца пусть. Выкручусь.       — Нет. Стоп, — почти сурово выдал Рома. — Это не годится. Это всё противозаконно от начала до конца.       — Да всегда так, чё ты, — отмахнулся равнодушно Лютик. — Ты не беспокойся, — поднял он глаза. — Я сейчас доем и счалю.       — Никуда ты не пойдёшь, — даже привстал Ромка. — У меня есть человек один, — уже хладнокровнее говорил он, нарезая аккуратно ножом яичницу. — Сейчас я позвоню, и всё устроим.       Тарас уставился на него как на восьмое чудо света.       — Ром... — неуверенно позвал он.       — Ешь. Остынет, — строго сказал тот и, как всегда, подложил Тарасу вторую порцию.       После завтрака, пока Тарас развешивал своё бельё на сушилке, а потом пошёл в душ, не преминув фыркнуть по поводу перспективы снова облачаться в идиотскую пижаму с хуями, Рома позвонил Глебу. Разговор был короткий, по делу. Как и всегда с Глебом. Тот сам по себе был неразговорчив, не склонен к пустой болтовне, скуп на слова. Но зато совершенно человек действия. Знакомы они были давно. Рома тогда только-только поступил на первый курс, а Глеб был выпускником, правда, не их вуза, но столкнулись они на вечеринке-посвящении в общаге Репинки. Ромка, совершенно зелёный, восторженный, оглушённый искусством, и Глеб — немногословный, умный, спокойный, в глазах Ромки совсем-совсем взрослый. Ромка долго не мог понять, что в нём приглянулось такому, как Глеб, но вышло так, что тот обратил внимание, не стесняясь и напрямую пригласил на свидание, и они стали встречаться. Глеб во многом стал первым для Ромы. Первая любовь — точно, первые отношения, первый секс, первый настоящий оргазм. Да много чего. Но в итоге как-то само собой истончилось. Глеб пошёл в магистратуру, строил карьеру. Ромка тусил. Студенческая жизнь его подхватила, завертела и унесла. Он увлёкся другим, а Глеб, поняв это, не препятствовал. Разошлись тихо, спокойно, друзьями. И друзьями, к общему удивлению, и остались, были все эти годы и вот до сих пор. Вышло так, что любовь меж ними почти не случилась, но её огонёк, пусть и неяркий, преобразовался в крепкое пламя дружбы. Глеб был скала. Очень преданный, очень серьёзный, очень цельный, порой циничный. Ромка часто им по-настоящему восхищался. Гордился его достижениями. А Глеб ценил лёгкость Ромы, его отзывчивость, талант находить подход ко всем и всему, мягкость, но и сильную волю. Химии между ними не было никакой, а вот истинная дружба возросла. Они были совершенно из разного теста, но тянулись друг к другу, как ветки деревьев в лесу.       — Глеб скоро приедет, — сообщил Рома Тарасу, когда тот вышел из душа.       — Зачем? — настороженно спросил Лютик, застёгивая дурацкую, липнущую к мокрому телу куртку пижамы.       — Я позвонил, попросил помощи, — просто сказал Рома.       — Не надо было, блин, Ромыч, — нахмурился Тарас. — Неудобно всё это... Зачем?..       — Неудобно на потолке спать, господин Лютый. А попросить помощи — это нормально, — сдерживая раздражение, выпалил Рома.       — И что этот Глеб? Вот так вот метнётся? Приедет? Делать ему больше нечего? — Тарас был явно смущён и всё дёргал и дёргал рукав скользкой пижамы.       — Глеб — занятой человек, — кивал, улыбаясь, Ромка. — Но он из тех, кто может позволить подстраивать график под себя. Всё нормально, не парься. Я попросил. Объяснил ситуацию...       — Ты — понятно! А я-то ему кто? Для чего вписываться не пойми за кого?! — горячился Тарас.       — Я — друг Глеба. Ты — мой. Цепочка простая, — пожал плечами Рома. — Говоря твоим языком, Глеб — чёткий парень.       Тарас рассмеялся.       — Моим языком? Ну спасибо. Ты вообще знаешь, что это хоть значит — быть чётким?       Ромка задумался, проанализировал быстро.       — В моём представлении — быть надёжным. Тем, кому можно доверить секрет или важное дело, кто не подведёт.       — Ну в целом... — усмехнулся Тарас.       — Пока Глеб едет, надо придумать тебе одежду, — спохватился Рома. – Я, конечно, немного повыше, но, думаю, тебе подойдёт, — он достал из шкафа простые светлые джинсы, футболку и свитер.       — А что, мы куда-то пойдём? — принимая стопку одежды, спросил Тарас.       — Думаю, да, — уверенно кивнул Рома. — Глеб время не теряет обычно.       — А он кто вообще? Что за решала такой? — Тарас стал снимать пижаму, и Рома деликатно вышел из комнаты.       — Глеб — юрист, — чуть повысив голос, ответил он. — В недавнем прошлом капитан...       — Коп, что ли? — громко удивился из спальни Тарас.       — В прошлом — да. Сейчас уже нет. Но, во-первых, связи остались, а во-вторых, он, как практикующий адвокат, может всем твоим этим такую кузькину мать рассказать, показать, пообещать, что клянусь — они все обосрутся.       Тарас вышел из комнаты, неловко одёргивая на ходу светло-синий свитер.       — У тебя ремень есть? — спросил он. — А то твои штаны у меня на одном хую держатся, — он задрал свитер, и Рома снова увидел плоский живот, дорожку тёмных волос, резинку от чёрных боксёров и сильно сползающие, ниже, чем надо, джинсы на бёдрах. И Ромка вдруг совсем неуместно подумал, что пупок у Тараса такой аккуратный, и татуировка под ним симпатичная, а ещё классные резкие очертания мышц, и вообще эти сползающие с него штаны выглядят сексуально.       — Ремень есть, — быстро сказал Рома, чувствуя лёгкую волну тепла там, где сейчас совершенно не надо.       — Не очень я себе представляю, чем мне поможет юрист, — подпоясываясь, недоверчиво изрёк Тарас. — Да и дорого это наверняка...       — Лютик, — с укором посмотрел Рома. — Вот чего начинаешь-то? Сказал же, Глеб — друг мой. Ну какие, блин, деньги?!       — Мне не нравится, — свёл брови Тарас. — Я буду чувствовать себя должным.       — А это плохо? — язвительно бросил Рома.       — Плохо, — как отрезал сразу Тарас. — Плохо, когда из-за таких вот вещей на совести неспокойно. Я не привык задарма принимать чью-то помощь, понимаешь? Тем более, от чужих. Это нечестно. А ответить я не смогу, — у него немного округлились глаза, будто он был и правда сейчас возмущён непониманием Ромки.       — Долг будет за мной, разве нет? — изогнул брови Рома.       — Я всё равно буду должен — но только тебе, — пожал плечами Тарас.       — Но ведь я не чужой? — улыбнулся Рома. — Я надеюсь, что быть должным мне — не проблема, а, Лютик? Или опять меня хочешь обидеть? Опять будто мы друг другу – никто, и ты в жизнь от меня ничего не возьмёшь? Так, что ли? — Рома постарался навести на себя самый грозный и строгий вид и на ощупь, почти пальцем в небо, но, видимо, попал верно, так как Лютик, хмурясь, потупился и буркнул ершисто:       — Разводишь меня на кулачки...       — Лютый, — одёрнул его Ромка.       — Да понял я, понял. От тебя мне не стрёмно, лады. Но...       — Без но, — припечатал Рома, и тут как раз запищал домофон — Глеб приехал.       Рома знал, что друг его умел произвести впечатление, причём не нарочно — просто сам по себе Глеб был внушительный, сразу, с первого взгляда в нём чувствовался характер. Со спокойствием видавшего виды хирурга поздоровался он с Тарасом, тепло обнял Рому, потом невозмутимо выслушал подробный рассказ злоключений Тараса, причём в исполнении Ромы, так как сам главный герой смурно засел в углу комнаты возле Баха и говорил, только если к нему обращались впрямую.       — Ну, значит, так, — изрёк Глеб, допивая предложенный кофе. — Адрес этого Палыча знаете? — спросил он Тараса.       — Можно на ты, — сощурился тот и кивнул. — Знаю.       — Вот и отлично, — хлопнул Глеб себе по коленям и встал. — Тогда ты, я и Стасик поедем и навестим этого недобросовестного гражданина.       Рома вскочил с дивана.       — А я?!       — А ты там зачем? — невозмутимо ответил Глеб.       — А кто такой Стасик? — решил поинтересоваться Тарас. С тем, чтоб идти к Палычу без Ромки, он был согласен. По всему было видно, что прибывший Глеб... в общем, жизнь повидал и кое-что знает и, вроде как, может. А вот Ромка… Лучше бы дома остался. Мало ли что.       — Стасик в машине, — туманно ответил Глеб. — Он у нас будет для острастки, если вдруг разговора цивилизованного не выйдет.       Тарас одобрительно улыбнулся. Глеб и правда был продума́н. Один не поехал, прихватил с собой, видимо, «доводы покрупнее». Занятный мужик. Тарасу понравился. Не трепло, не заносчивый, не кривляка и, видимо, действительно тепло относился к Радару, раз по первому свисту явился, да не один, да ещё и без вопросов готовый вписаться в какую-то явно ему не по статусу муть. Хорошо, когда есть такие друзья, немного, совсем чуть-чуть с завистью подумал Тарас, но тут же осёкся. Ведь у него тоже... теперь, а может, всегда был-есть Рома. Который... ну вот такой, что ради него, судя по всему, крутейший юрист бросает все дела, берёт с собой, как выяснилось чуть позже, огромного росгвардейца и едет помогать хрен знает кому. Такой Рома, который любит котов, который может не пряча слёз страдать из-за девчонки, который слушает и понимает, щедрый и деликатный, а ещё — упрямый и обманчиво-мягкий и всегда, всегда настаивает на своем — хорёчья порода: милашка милашкой, но тяпнет так, что мало не будет.       — Я хочу ехать с вами, — упрямо взвился Ромка. — Чего это я остаюсь?       — Стасик не любит, когда много людей, — без лишних эмоций объяснил-соврал Глеб, и Ромка разочарованно сел на место. Загадочный Стасик победил 1:0.       А потом всё закрутилось и понеслось очень быстро. Шикарная бэха внизу, внутри четыре на три Стасик в форме, рукопожатие как у Вакулы из сказки, ехать недолго — соседняя улица, четвёртый этаж, из открытой двери запах свежесваренного компота. Жена Палыча, обычная тётка в обычном халате, сам Палыч в трениках и растянутой майке. Как увидел он Стасика, так сразу очень вежливый стал со всеми, даже с Тарасом. Глеб скучным, холодным голосом затёр Палычу супер-речь, сыпя терминами, статьями, словами, значений которых ни Тарас, ни, он был уверен, никто из присутствующих не понимал. Но оказалось, такая велеречивость была и не обязательна. Всё сделал Стасик, просто постояв рядом с Тарасом.       — Ключ выдайте, мы тихо заберём вещи и оставим его потом в вашем ящике, — говорил Глеб с таким лицом, будто разговаривает с аквариумной рыбкой. — И не забудьте, пожалуйста, уважаемый, что моему клиенту, господину Лютикову, положен расчёт, — он наклонил голову, словно спрашивая иронично: «Или хотите ещё раз нас всех тут увидеть?»       — Разумеется, — елейно ответил Палыч. — А что тянуть, я прямо сейчас Тарасу и заплачу, — он скрылся в комнате, послышался громкий шёпот, стук мебели, потом Палыч вышел и отдал в руки Тарасу конверт. — Там на тысячу больше, — угодливо протянул Палыч. — За беспокойство.       Тарас заглянул внутрь конверта — пятнадцать тысяч. Спорить он, конечно, не стал. Пусть живёт старый хрыч. И то вон аж посерел-перебздел.       Потом, после Палыча, они так же втроём заехали в бывшую комнату-дворническую. Тарас забрал ноут и даже немного прибрался. Он был рад получить свои вещи обратно, там была парочка памятных — не дорогих, но не имеющих цены.       — Сколько обычно стоит твоя консультация? — спросил Глеба Тарас, когда они возвращались обратно до Ромы.       — Первичная — десять, а дальше смотря кто-что-как, — ответил тот, выруливая к подъезду.       — Возьмёшь, ладно? — протянул Тарас Глебу конверт ровно с десяткой, и ему очень понравилось, что тот не стал фыркать, отмахиваться, а без проблем взял.       — Захочешь заняться восстановлением документов — звони, — с улыбкой протянул Глеб Тарасу свою визитку. — Я подниматься не буду, — кивнул он на подъездную дверь. — Сам там расскажешь что как, хорошо? — и он обернулся на заднее сидение, где сидел Стасик, который за всё это время не произнёс ни слова вообще. — Ну что, домой? — улыбнулся ему Глеб, и тот — о чудо! — улыбнулся в ответ и радостно закивал.       — Спасибо вам, парни! — выходя из машины, поблагодарил их Тарас. Это был первый раз, когда за него кто-то вступился, первый раз, когда ему не пришлось отбивать, выгрызать, вырывать своё. Интересный опыт. Приятный. Приятные люди.       Тарас посмотрел на окна Ромки. Тот стоял в проёме, подсвеченный тёплым бликом торшера, и махал ему как ошалелый. Тарас даже прыснул от смеха. Что ж он, чудила, всё это время вот так и стоял, что ли? Он тоже махнул Ромке. Волнуется? Переживает, наверно. Нашёл за кого переживать!..       Тарас встал под фонарём и наконец закурил, с наслаждением глубоко затянулся. Он стоял и курил, и смотрел на Ромку в окне, который почему-то всё не отходил и тоже смотрел и смотрел на него.       Когда Тарас всё же поднялся, Рома был как взведённая пружинка у тревожно-любопытного механизма.       — Ну?! Как?! Всё в порядке?! Где Глеб? — выпалил он.       — Глеб уехал, — спокойно отвечал Тарас. — У него дела, и надо было отвезти Стасика домой, — хмыкнул весело он. — А так всё хорошо. Глеб твой — крутой! Ну и Стасик, конечно, поспособствовал видом. Всё прошло как по маслу. Вот вещи, — потряс Тарас небольшой спортивной сумкой. – Принеси, пожалуйста, мою одежду, — кивнул он в сторону лоджии с сушкой. — Я быстренько переоденусь, высохло же, наверно, да и пойду, пока транспорт ходит.       Рома в недоумении захлопал глазами, даже будто попятился.       — Куда ты собрался? — хрипло спросил он, чувствуя почему-то внутри холодок сожаления.       — Пока на вокзал, а там уж решу. Я тебе напишу, как пойму, куда еду, — широко улыбнулся Тарас.       — А может... — Рома поджал губы, опустил глаза, задумался ненадолго и решительно выпалил: — Может, поживёшь пока у меня? И никуда ехать не надо. Найдёшь работу, потом жильё...       — Тебе это зачем? — сухо, без обиняков спросил Лютик.       — Ну, знаешь, — улыбнулся Ромка, — я ж местный и не жил в общаге, не снимал хату с друзьями, никогда не жил с кем-то! У меня широкий минус в этом всём деле, а мне бы хотелось... Ну, знаешь, как в сериалах, — Ромка посмотрел вкрадчиво, Тарас стоял с непроницаемым лицом, и трудно было понять, что он думает, но по тому, как он резко провёл рукой по голове, будто приглаживая ёжик волос, Рома понял, что ввёл Лютого в замешательство. — Будет весело, — не сильно, но напирал Ромка. — Бах тебя обожает. Места полно. Я один постоянно. И ты передохнёшь. Сможешь нормально устроиться, всё обдумать спокойно, а не метаться и бомжевать. — У Ромы кончились аргументы, а Тарас так и молчал, и Ромка решил прибегнуть к тому, что судя по всему, работало безотказно. — Мы же друзья, Лютый! Не заставляй меня уговаривать, — с укором добавил он и посмотрел на Тараса тепло и с иронией. — Пожалуйста, — сделал Ромка оленьи глаза.       Тарас шлёпнул сумку об пол, стянул шапку.       — Как устроюсь на работу, буду платить твою коммуналку, — сощурился он.       — Половину, — возразил Ромка и протянул руку Тарасу, тот сжал её, шутливо потряс и, смеясь, сказал:       — Ты пожалеешь.       — Или ты! — парировал Рома, делая тут же ехидно-коварную физиономию.       Тарас разделся, бросил сумку в комнате, где был диван Баха, и на котором он уже имел удовольствие спать.       — Пока не устроюсь, буду у тебя убираться, — выдал вдруг Лютик. — Чтоб не быть тунеядцем, — хохотнул он. — Я знаешь как полы мою?! В них как в зеркало можно глядеть будет! И за Бахом могу убирать...       — Не вздумай! — взвился Ромка. — Даже близко не подходи к лотку, понял? — свёл он брови сурово.       — Почему? — искренне удивился Тарас. — Что такого?..       — Потому что хватит тебе за другими дерьмо убирать. Довольно уже. Ты себя очень не ценишь.       Тарас стоял, словно его окатили водой, ключевой такой, чистой. Все слова вдруг рассыпались, и вообще стало тихо. Только Ромино лицо вот напротив, решительное и доброе. Его оглушительное заявление, его наивная вера.       — Было бы что ценить, — усмехнулся Тарас, но не горько, как выходило обычно, а втайне тронутый отношением Ромы.       — Поверь мне, есть за что, — смешно округлил глаза Ромка, чувствуя, что вообще вот не приукрашивает сейчас, не кривит душою ни разу.       Тарас смущённо-шутливо толкнул Рому в плечо кулаком и застенчиво спросил:       — Где можно курить?       И Ромка понял, что Тарас уговорился, хотя не понял, с чего решил сам это ему предложить. Как-то спонтанно вылетело. Ведь спать бы не смог, зная, что Лютик где-то мыкается на морозе. Да и правда ведь — пожить с кем-то ему будет внове, а ещё это доброе дело и альтруизм, и не скучно будет. «Или... — подсказывал внутренний честный чёрт, — или он тебе нравится, да? Да, Радар?» Но Ромка выключил этот звук, выключил вместе с ним осторожность, мнительность, интуицию и включил автопилот. Будет что будет. Тарас — его друг. Ему нужна помощь-поддержка. Какие ещё могут быть сомнения и вопросы? Всё так, как должно быть. Всё очень правильно. Всё очень просто.