Тарас

со всем приходится прощаться

но нет прощаний насовсем

об этом сообщают ветви

домов зелёные углы

и если каждый миг подсвечен

хожденьем под одной свечой

гуляй со мной большой красивый

невиноватостью дыши

Елизавета Трофимова

      — Ты не знаешь, Стасик тоже там будет, или Глеб один подъедет? — спросил Лютый, поглядывая в зеркало заднего вида.       Рома посмотрел на него. Он обожал наблюдать, как Тарас водит машину. Уверенно и легко, даже небрежно, раскованно, руки расслаблены, колени разведены. Лютый водил так, будто всю жизнь только этим и занимался. Ромка уже давно не садился за руль, предпочитая пассажирское кресло и эту возможность пялиться как влюбленный дурак на своего парня, а иногда и игриво лезть к нему рукой в джинсы.       — Он не сказал, — пожал Рома плечами. — Но вряд ли один. Я вообще уже и не помню, чтоб он куда-то приезжал без него.       За окном моросило, тяжёлые серые тучи нависали над трассой. Какая-то чахоточная весна. Середина апреля, а солнышком и не пахло. Дворники так и сновали по лобовому стеклу, но в салоне машины было тепло, сухо, уютно — Рома даже почти задремал. Он накануне только вернулся из Череповца, где его бюро выиграло тендер, и с дороги не выспался, потому что кто-то всю ночь показывал ему, как соскучился и как ждал! А потом ещё и выяснилось, что тут такое!       Оказалось, что Тарас давно уже Глеба спрашивал, но не надеялся на успех. Удочку-то закинул, но не предполагал, что так быстро всё разрешится. Так быстро и больно. Почти без наркоза.       Глеб нашёл, и довольно легко, мать Тараса. Точнее — могилу. Благо, не безымянную, потому и вышло так запросто, по крайней мере, для Глеба. На запрос его ответили, что нашли данные из больницы, потом из хосписа, а потом — и из морга. Тело никто не востребовал, и захоронение провели, как и положено в таких случаях, за счёт государства на Колпинском кладбище, в той его части, куда свозили всех бездомных, безродных и неизвестных. Но документы были, и было имя. Могилу среди сотен других одинаковых бетонных квадратов нашли быстро. И Глеб позвонил.       Это был не самый лёгкий звонок в его жизни. Сообщать кому-то, что его родной человек давно мёртв, и что смерть его была долгой, беспомощной и одинокой... задача не из простых. Рома был в командировке, Тарас оставался один. И, возможно, это было и хорошо, потому что он не хотел бы, чтоб Рома видел его в тот день. Таким опустошённым. Уменьшившимся. Ставшим снова безвольным и жалким. Скулящим. Ненадолго. Всего пара часов. Но Тарас думал и думал о том, какая страшная смерть! Одинокая и пустая. И какая страшная жизнь. Бессмысленная... Ему стало так жутко от этого простого осознания, вывода. Его мать прожила страшную, трудную жизнь и закончила её так отчаянно беспросветно. Совершенно одна.       Страх сковал его в тот день, страх, не контролируемый в какой-то момент. Мысли о том, что и он... он мог повторить её участь, душили, резали его изнутри. Он мог так же сломаться. Сдаться. Оттолкнуть помощь, заботу, любовь! Опуститься на самое дно жалости к самому себе, самоуничижения. Опустить руки. Отправиться в долину безвременья, так и не найдя главное, важное, единственное, ради чего стоило вообще жить! Разрушить себя. Кровь. Судьба. Рок. Всё вело его к этому. Люди копируют, зацикленно повторяют, словно не в силах противиться предначертанному... или сражаются, ища веру и свет. И он нашёл! Смог. Ему так повезло! Он встретил свой свет и не потерял свою веру.       И Тараса тогда отпустило. Он просто позвонил Роме, ничего ему не сказав, кроме: «Я так соскучился. Очень. Я так люблю тебя. Приезжай поскорее!»       И услышал в ответ искренний, искрящийся, радостный смех, который, будто в сказке про магов по воздуху, одним взмахом-звуком, нежностью быстрых слов через города и текущее беспокойное время, развеял спустившийся было мрак. Он не один. Он любим! Он так любит! И всё у них хорошо. И будет всё хорошо. Обязательно будет. Ведь это такие простые слова. Такая простая формула. Просто любить, отдавать, отдаваться, искать выходы из любых ситуаций, слушать друг друга и верить, что всё не напрасно.       — А ты чего спросил? — зевнув, поёжился Рома и потянулся за термосом с горячим кофе.       — Да так... — дёрнул плечом Тарас. — Когда Стас есть, мне как-то проще, — прикурил он сигарету и чуть приоткрыл окно со своей стороны.       — Тебе не нравится Глеб? — с досадой спросил Рома.       — Я этого не говорил, — ухмыльнулся Тарас. — Глеб мне нравится и даже очень. Более того, я его уважаю...       — Тогда чего ты всё время так напрягаешься рядом с ним? — вскинул брови Рома и плеснул себе кофе в стаканчик.       — Да ну, блин, Ром... — фыркнул Тарас, затягиваясь. — Я напрягаюсь, потому что он, бля, твой бывший!       Рома от удивления чуть не поперхнулся.       — И что?! — рассмеялся он, округлив недоумённо глаза.       — И то, — отбросил щелчком Лютый окурок в окно.       — Это было сто лет назад, да и было-то... мало чего, — сказал Рома.       — Всё равно, — скривил губы Тарас.       — Ну давай теперь я начну тебя тоже ревновать ко всем, кто у тебя когда-то там был. Ко всяким там продавщицам «Бристоля» и прочим, — язвительно выдохнул Рома.       — Да не было у меня никого, — отмахнулся Тарас. — Отношений же не было ни с кем.       — По твоей логике это — не суть, — улыбнулся Рома.       — Суть, суть, — упрямился Лютый. — Вы встречались. Он в тебя хуем тыкал своим неоднократно, — раздражённо процедил он, а Ромка рассмеялся.       — Ну тогда я точно могу так же про всех твоих говорить. Хуем тыкал!..       — В меня никто хуем не тыкал, — сощурился Лютый.       — Ах-х-х-х ты ж... — наиграно возмутился Рома. — А? Ты подумай! — всплеснул он руками. — Какой же ты все-таки ограниченный, узколобый и стереотипный. Кошмар! — качал головой Рома, и Тарас рассмеялся.       — Я ограниченный, узколобый, стереотипный, а ещё очень ревнивый. И это нормально, — припечатал он, и Рома с интересом бросил на него взгляд и даже корпусом развернулся в его сторону, всем видом показывая, что желает послушать развитие этой мысли. Тарас скосил на него взгляд и улыбнулся. — Светлана говорит, что это всё потому, что в детстве у меня не было ничего своего. И после, в детдоме — тоже. Что я болезненно отношусь к свой собственности. И проецирую это и на отношения....       — То есть, я — твоя собственность? — изумился Рома, не зная радоваться такому или остерегаться.       — Нет, — сквозь улыбку качнул головой Лютик. — Я люблю тебя и боюсь потерять, — легко выдохнул он, а у Ромы, как всегда от этих его слов, перехватило гортань. — Она говорит, что это нормально для такого, как я, и с этим нужно работать — учиться контролировать себя, рассуждать и… — он обернулся к сияющему Ромке, — и обсуждать всё с тобой. Обязательно. Вот — обсуждаю, — и он протянул руку и сжал несильно Роме колено. — Чего улыбаешься? — спросил Лютик, видя, что Рома буквально светится весь как отполированная золотая медаль.       — Просто думаю, что уговорить тебя на терапию было лучшим моим решением за год, — улыбнулся он, подавляя сиюсекундное желание полезть целоваться.       — Не думаю, что лучшее, — вдруг игриво подёргал бровями Тарас. — Я бы ставил на парочку других... твоих решений-разрешений.       Рома вспыхнул, прокручивая в голове с десяток догадок, что именно имел в виду Лютый. Всякие их сладкие-пошлые игры? Решение съехаться, сняв вместе квартиру побольше и подальше от родителей Ромы? Маленькую, славную татуировку на ягодице, которую Рома выклянчил у Тараса, и тот сам же дома её и набил Роме — небольшой лютик, нежный и аккуратный, который Тарас так любил целовать и кусать?       — И спасибо, что поехал со мной, — вдруг сказал Лютый и сжал бережно Ромину руку. — Для меня это важно.       — Как я мог не поехать? — ласково посмотрел Рома.       — Да легко, — усмехнулся Тарас. — Ты с дороги, устал и, в общем-то, это же, ну... не твои проблемы-заботы.       — Всё, что важно тебе — важно и мне, — твёрдо сказал Рома, и Лютый поднёс его руку к губам и быстро поцеловал.       Они уже подъезжали — сбоку мелькнул указатель. Тарас набрал в грудь воздуха, будто перед прыжком в воду, и повернул к кладбищу. Рома молчал. Он понимал, что сегодня его задача проста — быть рядом.       Тарас припарковался у ворот и позвонил Глебу, тот сориентировал по месту. Идти пришлось долго. Рома раскрыл зонт и молча шёл рядом с Тарасом. Атмосфера была гнетущей. Они прошли зону старых и новых захоронений и вышли почти к пустырю. Так это выглядело. Пустырь. Серо-коричневая земля и сотни квадратных одинаковых бетонных надгробий с датами, иногда с именами, иногда — без. Унылое, мрачное, тоскливое место. Ровные ряды безысходности. Последняя одинокая обитель.       Рома увидел Глеба и Стаса и потянул Тараса вдоль этих скорбных траншей. Дождь накрапывал, сизая хмарь подавляла и без того безрадостное настроение. Роме было ужасно не по себе, и он не знал, даже не мог представить — каково сейчас Лютику. Он хотел было взять его за руку, но не решился, подумав, что это вряд ли уместно, и только слегка коснулся его плеча, сжал его, ободряя и давая понять, что он рядом.       Крепкое рукопожатие Глеба, кивок Стаса. Глеб молча подвёл Тараса к серому камню, такому же невыразительному, как и все остальные. Небольшой холмик. Мария Тарасовна Лютикова. Даты рождения — смерти. Глеб так же, как Рома, погладил Тараса по плечу и отошёл в сторону.       Тарас остался один возле могилы. Без зонта. Без мыслей. Без чувств.       Он стоял и смотрел на этот серый квадрат и не чувствовал ничего. Дата смерти сказала ему, что мать умерла, когда он был первый год на Алтае. Значит, он давно уже сирота. Но это не вызвало в нём удивления или других сильных эмоций. Он вдруг понял, что давно это знал. Давно ощущал себя так. Ещё, получается, даже до того, как мать умерла.       Он стоял и смотрел. И не было слёз, не было горечи и ощущения утраты. Он потерял её очень давно. Он оплакал её ещё тогда... в интернате, когда понял, что больше к нему никогда никто не придёт. Наверно, тогда и смирился. Жила ли в Тарасе обида? Нет. Этого тоже он не ощущал. Ни обиды, ни злости, ни грусти. Вообще — ничего. Пустота. И пожалуй, толика облегчения. Всё же неизвестность его бередила. Теперь была ясность. Чёткое знание. Ожидаемое и потому принятое спокойно. Об отце он знать ничего не хотел, никогда не чувствовал с ним ни связи, ни будто бы даже родства.       Он стоял и смотрел. Смотрел и смотрел на этот камень и надпись, и думал о том, что ему здесь не место. Ему нечего было сказать. Не за что просить прощения и нечего было прощать, не с кем прощаться. Они простились ещё тогда, в комнате для допросов, когда мама его не сказала ни слова — ни ему, ни той женщине, никому. Просто ушла. Даже не оглянувшись. Ушла в свой маленький мир, сгорбленная и чужая.       — А вы чё стоите-то тут? — пробасил Стасик, глядя на потускневшие лица немного растерянных Глеба и Ромы.       — Наверное, ему лучше сейчас побыть одному, — деликатно заметил Глеб, и Рома кивнул, а Стас изумлённо вскинул брови.       — Вы что, дебилы? — фыркнул он и размашистым шагом пошёл в сторону Лютого. И Глеб с Ромой со стороны наблюдали, как Стас подошёл быстро к Тарасу, обнял его медвежьей рукой со спины и потряс, что-то стал говорить.       — Он тоже детдомовский, — сказал Роме Глеб, посильнее запахивая пальто. — Пусть поговорят.       Рома постоял ещё с полминуты, а потом тоже пошёл к Лютому, встал рядом, поднял над его головой зонт, укрывая от мороси, и замер, не зная, что ещё сделать. Тарас тут же будто очнулся, нащупал сбоку ладонь Ромы, сплёл их пальцы и, почувствовав общее тепло рук, словно выдохнул, сжал посильнее ладонь.       — Идём, — кивнул он в сторону Глеба. — Нечего тебе мокнуть, — и направил зонт обратно над головой Ромы.       Шли не спеша и молча. Глеб и Стас впереди, Рома и Лютый поодаль, так и не разнимая рук. Роме было неловко — мимо, пусть и не много, но проходили люди, обращали внимание, но он не смел и подумать отпустить сейчас ладонь Лютика. А тот держался за него, словно за ветку при крушении. Его якорь. Его опора. Его рука. Сильная, нежная, тёплая. Всегда рядом теперь.       Дошли до ворот и парковки. Тарас попрощался с Глебом, ещё раз его поблагодарил.       — Хотите, пообедаем в городе? — спросил Стас. — Вы езжайте вперёд тогда, а мы — следом, — добавил он после того, как Тарас кивнул, соглашаясь.       — Хочешь, я поведу? — спросил Рома, когда они уже подходили к машине.       — Да не, всё нормально, — отмахнулся, прикуривая, Тарас.       Рома сел в салон на пассажирское место. Тарас ещё постоял, покурил. Рома включил обогрев и взял термос. Озяб под дождём.       — Поехали? — сев в машину, спросил Лютый. — Стас и Глеб зовут пообедать. Метнёмся? — завел он двигатель и включил дворники.       — Если хочешь, — тактично ответил Рома. — Если тебе не надо побыть одному... или ещё что-то...       — Ой, да брось ты, — усмехнулся Тарас. — Я не сахарный и давно понимал, что... Ну, что её больше нет, — они выехали на шоссе, за ними следом медленно поехал на расстоянии Глеб.       — Поговорим? — деликатно закинул удочку Рома.       — Да не о чем, — пожал плечами Тарас и тут же ласково погладил Рому по колену. — Спасибо, что поехал со мной, что был со мной... Что ты со мной, — было видно, что слова давались ему нелегко, непривычно, что он смущён.       — Ты же знаешь, — улыбнулся Рома тепло и накрыл его руку своей, — я сделаю для тебя всё.       Тарас улыбнулся, прибавил скорость, и улыбка вдруг стала хитрой и озорной.       — Чего ты? — тоже улыбнулся Ромка, видя, что Тарас и правда в порядке, что скорбная туча осталась там... в том жутком месте, что он её, видимо, отпустил, развеял по этому колкому весеннему ветру.       — Анекдот вспомнил, — хмыкнул Тарас.       Рома посмотрел на него вопросительно, и Тарас рассказал.       — «Алёнушка, я тебя так люблю! Я для тебя хоть гору сверну, хоть ель из земли с корнем вырву». — «А сосну?» — «А соснёшь — так вообще половину леса расхуярю!» — и рассмеялся.       Рома закатил глаза и прыснул.       — Да не дождусь уже, наверно, — язвительно заметил он.       — Кто о чём! — покачал головой Лютый.       — Ну так а что?! — округлил глаза Ромка. — Сколько уже жду-то? — смеялся он. — Полтора года — не меньше, — сложил он деловито на груди руки.       — Да отсосу я тебе, отсосу! — смеясь, фыркнул Тарас.       — Одни разговоры, — изогнул брови Рома и стал смотреть в боковое окно. Тараскины завтраки кушал он уже с долей иронии и сарказма. Причём зад его лизал тот исправно, прям кайфовал и любил, а вот с членом ступор какой-то. Парадокс! Рому такая раскладка немало всегда удивляла. Но он не настаивал и не давил, понимая, что всему своё время. Расчехлит он когда-нибудь по-полной своего Лютого.       — Ты достал! — взвился тот, газанул посильнее и вдруг резко свернул с шоссе на просёлочную дорогу в ближайший лесок.       — Эй, ты чего?! — удивлённо дёрнулся Ромка. — Ты куда?       Тарас остановился, как только пропало позади из видимости шоссе.       — Вылезай! — скомандовал он.       — Ты решил меня оставить в лесу? — рассмеялся Ромка, но ремень безопасности отстегнул.       — Вылезай, вылезай, — шикнул на него Лютый, и Рома вышел из машины. — А теперь лезь сюда, — распахнул Тарас заднюю дверцу.       — Ты смеёшься? — изумлённо вскинул брови Рома.       — Передумал? — с вызовом бросил небрежно Тарас и посмотрел так, что у Ромки чуть ноги не подкосились — страсть, огонь, нежность, решимость, веселье. Это был его Лютый!       — И не подумаю! — рассмеялся Рома и полез на заднее сидение. — От таких предложений не отказываются, — быстро стянул он с себя куртку и стал расстёгивать ширинку.       — За качество не ручаюсь, — смеясь, склонился над ним Тарас и поцеловал медленно, жадно, задрал на Роме свитер, футболку, поцеловал в живот и... Рома откинул голову и блаженно застонал...       — Куда это они? — повернул голову Стас, видя, как машина Тараса скрылась в пролеске. — Тормози, Глеб! — сказал он. — Чё-то случилось...       — Да ничего не случилось, — невозмутимо ответил Глеб и даже не сбросил скорость, проехал мимо.       — А чего они? — повернулся удивлённо к нему Стасик.       — Поют оду жизни, — усмехнулся Глеб.       — Чего поют? — свёл брови Стасик.       — Брачные игры, — подмигнул ему Глеб.       Стас на какое-то время завис и задумался, похлопал ресницами, пушистыми, как у телёнка.       — Глебушка... — вдруг ласково позвал он, и Глеб с интересом скосил на него взгляд. — Я это... Я тоже хочу брачные игры. Вот так... по дороге, — и он облизнулся и уставился на Глеба, будто тот уже был раздетый.       — Лейтенант Травкин, — с деланной строгостью, скрывая улыбку, сказал Глеб, — вы хотите сознательно нарушить статью 20.1 Административного Кодекса?       — Ещё как хочу, — улыбаясь, кивнул тот и положил огромную свою руку Глебу на пах, сжал, погладил. — У меня, если что, есть крутой адвокат, — хитро сощурился он.       — И как твой адвокат я рекомендую тебе чтить букву закона, — рассмеялся Глеб и поёрзал. — И дождаться дома, — ласково добавил он.       — Душнила ты мой, — убрал от его члена руку Стасик.       — Какой есть, — дёрнул плечами Глеб и прибавил скорость.