Ультранасилие

Томми переписывал эту чёртову записку уже в который раз. Писал слово за словом, перечитывал, ругался и выкидывал. Не было слов, которыми можно было бы объяснить то, что так и рвалось из груди. Это было ничто иное, как чистые чувства, намерения и желания, кои невозможно перевести в строки. Что бы он ни написал, это всё равно не смогло бы в полной мере выразить то, что он хотел. В конце концов он просто написал: «я люблю тебя». Не добавляя к этой фразе никаких объяснений. Он ещё пару раз намеревался добавить что-то в духе: «не ищи меня» или «проживи хорошую жизнь» и — это было писать болезненнее всего — «прости меня», но оставил эти затеи. Вилбур всегда с точностью стрелка мог определить что было у Томми на уме, поэтому он был уверен, что тот поймёт. Должен понять. Томми прикрепил записку на магнит на холодильник, а уже через три часа сидел в самолёте и не мог уснуть, пока на контрасте с ним счастливый Таббо смотрел в иллюминатор. Таббо от Шлатта досталось целое состояние. И ещё больше он получил, когда продал их дом. Этих денег с лихвой хватило на то, чтобы нанять нужных людей, которые сначала помогли с жильём на новом месте, а затем должны были помочь с получением гражданства. Как оказалось, не было ничего удивительного в британцах, желающих перебежать в Австралию. — Почему Аделаида, Таббо? Почему не Сидней, например? Не то чтобы Томми жаловался. Это было простое любопытство, чтобы отвлечься от зудящих мыслей в черепной коробке. — Не знаю, — улыбнулся Таббо и пожал плечами. — Мне просто показалось, что тут мило. А ещё тебе нужно увидеть дом. Мне он очень понравился. Томми дом тоже понравился. Он был меньше того, где они жили с Вилбуром, но был новым. Со скромным зелёным двориком и большими окнами. Томми наконец-то начал понимать, почему людям так нравятся новые вещи. Ему не терпелось всё это оживить. Нужно было отдать должное Таббо: он никогда ничего не спрашивал. Томми просто пришёл к нему и спросил, может ли он улететь с ним. И Таббо сказал ему: «да». Чуть позже Томми понял, насколько лучше Таббо умел читать комнату, нежели он сам. Первый месяц протекал неплохо. Большую часть времени они занимались всякой ерундой: бродили по округе, как беспризорники; заходили в дорогие заведения только ради того, чтобы уйти, ничего не заказав; пытались понять отличие австралийского акцента от привычного им британского. На второй месяц они оба — хоть Таббо и старался скрыть это — смертельно скучали по Лондону. Говорят, что в период адаптации на новом месте тоски по старому не избежать. Томми ненавидел, что это оказалось правдой. В начале третьего месяца ему было так плохо, что он чуть не взял билеты в Лондон. Ему казалось, что если он не вернётся туда прямо сейчас, не вернётся к Вилбуру, то обязательно тут умрёт. Томми стало так стыдно за то, что он ушёл, что ему было физически трудно думать о чём-то другом. Хотелось выть. И если от покупки билетов он всё-таки удержался, то слёзы ничего не могло сдержать. Томми не помнил, чтобы когда-то так много плакал. К шестому месяцу стало спокойнее. Хотя бы просто потому, что думать времени не было: теперь они с Таббо постоянно работали. У них не было острой нужды в деньгах. Зато была нужда в том, чтобы чем-то себя занять. Получалось неплохо. Им даже наконец-то удалось завести какие-то знакомства, что тоже неплохо, если вы планируете остаться на новом месте навсегда. Хотя с большинством они перестали общаться уже через месяц. — Ну, зато мы есть друг у друга, да? — говорил Таббо. И Томми это правда успокаивало.

***

Ровно через год, как они приземлились, дела шли нормально. Таббо поступил в колледж и всё уговаривал пойти учиться вместе с ним. Томми же, плюясь и жалуясь, отвечал, что если Таббо предложит это ещё хоть раз, то он выкинет его из окна. За те годы, что Томми прожил с Вилбуром, он утратил всякую привычку учиться. И теперь даже мысль о том, чтобы снова что-то зубрить, вызывала у него желание что-нибудь разбить. И всё же всё в самом деле было неплохо. Обходилось без истерик, они чувствовали себя уверенно на местности, и можно было сказать, что с этим можно жить. Если не считать того, что ровно через год Томми начал скучать по Вилбуру так сильно, как никогда не скучал. Неважно, чем Томми был занят, все его мысли возвращались к их маленькому облезлому домику и неухоженному двору; к кухне, где всегда воняло табаком; к спальне, где Вилбур обнимал его. Так по-дурацки и глупо. Надо было найти себе какое-нибудь дело. Надо было гнать эти мысли прочь, а не намеренно к ним возвращаться. Так было бы правильнее. Но истина была в том, что Томми не хотел переставать о Вилбуре думать. Он позволял себе тонуть в этом, зная, что так нельзя. Иногда, когда он не мог вспомнить чего-то конкретного, он придумывал новые воспоминания; представлял, как они с Вилбуром болтают о местных с их акцентом, что Вилбур рассказывает ему про лондонские дожди, что они вместе готовятся праздновать Рождество. Иной раз Томми фантазировал об этом так долго, что выдумки казались ему реальными. Как бы сильно Томми ни старался отбросить это в сторону, но он всё ещё нуждался в Вилбуре. Если он не мог быть с ним физически, то хотя бы в воспоминаниях Вилбур всё ещё принадлежал ему, а он — Вилбуру, и никто бы не смог этого у него отнять. По крайней мере, Томми пытался себя в том убедить. Но есть вещи, которые намертво врезаются в память. Как раковая опухоль на поздней стадии, от которой никак не избавиться. В конце концов, случилось очевидное. Томми поймал себя на мысли, что ему нужна ещё хотя бы крупица Вилбура. И даже знание, что это плохо, что ничего хорошего из этого не выйдет, не могло его остановить. Так уж устроены люди. Предостерегающий голос разума не имеет веса перед чувствами. Томми решился на этот шаг, когда Таббо был в колледже. Выждал время, когда Вилбуру точно можно будет дозвониться. Не было никаких гарантий, что Вилбур не переехал, не сменил номера, не продал дом. Вся затея строилась на вере в то, что Томми повезёт. Или, скорее, не повезёт, потому что звонить Вилбуру на домашний номер было хреновой затеей, и в глубине души ты это знал. «Я ведь просто хочу услышать его голос», — размышлял Томми, набирая номер. — «Я просто услышу его, не буду ничего отвечать и сброшу трубку». Первый гудок. «Он наверняка страшно на меня зол». Второй. «Ладно, есть за что, наверное, но он должен был понять, да?» Третий. «Интересно, он скучает по мне?» И, наконец: — Я слушаю. Томми сжимает челюсти. В нём за одно мгновение взрастает столько чувств, что он сам не знает, хочется ему расплакаться или рассмеяться. Вилбур звучал усталым и раздражённым. Именно от этого хотелось смеяться. Господи, Вилбур столько лет проработал на телефоне доверия, но он ненавидел общаться с людьми по домашнему телефону. Однажды его так взбесил звонок от бывшего одноклассника, приглашающего его на встречу выпускников, что он ещё неделю угрожал перерезать провода. Но, с другой стороны, это был просто Вилбур. Томми представил, как тот стоит у тумбочки в коридоре, прижимает трубку к уху и хмурится, словно правда мог это видеть. Вилбур никуда не делся. Томми его не придумал. Он всё ещё был там, где Томми видел его в последний раз, и жизнь продолжалась. — Вы меня слышите? О, Вилбур наверняка сильно хмурился. Томми потребовалось невероятное усилие, чтобы ничего не сказать. Или хотя бы не усмехнуться. И ещё большее усилие, чтобы повесить трубку. Вилбур наверняка был взбешён после этого звонка, но оно того стоило. Слёз всё-таки не было. Томми просто ещё долго стоял там с полоумной улыбкой. И отчего-то чувствовал себя таким беззаконно счастливым.

***

Когда миновало больше двух лет, как они приземлились в этой стране, у них всё шло хорошо. В конце концов Таббо всё-таки уговорил Томми поступить в колледж. А Томми поймал себя на том, что он и не против. Он проучился уже два месяца, и пока что всё шло неплохо, если не считать его абсолютно позорных оценок по литературе. Но с этим можно было смириться. Ну, всем можно было с этим смириться, кроме его преподавателя, не бросавшего попыток заставить Томми следить за тем, что тот пишет в своих сочинениях. Аделаида была мало похожа на Лондон. Тут было тихо, и никто никуда не спешил. Зато тут было чисто и спокойно, а Томми и Таббо пришли к выводу, что они нуждаются в этом спокойствии. Были случайные знакомства, какие-то хорошие, какие-то не очень. Ещё однажды Таббо умудрился подхватить грипп, заразить им Томми, и они оба слегли на две недели, и Томми всё ещё это ему припоминал. За два года у них стало так много вещей — особенно всяких безделушек, которые они покупали задёшево, — что в их маленьком домике почти не осталось свободного места. Всё тут было невпопад и легко могло считаться бардаком — именно им оно и было, — но они не жаловались. Им тут было хорошо. Это место было живым. И вот, что Томми мог сказать наверняка: от воспоминаний, даже самых болезненных, не умирают. Хотя долгие месяцы он был убеждён, что именно это его и погубит. У него едва ли остались воспоминания об Оливере, хотя с него-то всё и началось. Он не помнил ни по каким причинам тот за ним увязался, ни какого цвета была его куртка. Вроде, она была тёмно-синей. Точно, тёмно-синей. Забыть совсем было невозможно, но теперь воспоминания были настолько своевольными, что с реальностью имели мало общего. Может, оно и к лучшему. Иной раз Томми даже не мог вспомнить чужого имени, а затем оно само собой приходило на ум. Зато Томми никогда не сомневался в том, что любимый свитер Вилбура — жёлтый. Что Вилбур долго щурится по утрам. Что Вилбур отвратительно готовит. Что у Вилбура пальцы пахли табаком, и Томми всегда это чувствовал, когда затягивался сигаретой из чужих рук. Томми всё ещё любил Вилбура. И всё больше убеждался в том, что всегда будет любить. Даже если всегда будет так же правильно с ним не видеться. Было одиннадцатое декабря. В Австралии стояла нещадная жара. — Томми, — позвал Таббо, развалившись на диване. — Пойдём прогуляемся. Тут же в доме пекло. — Не-а, — Томми хотел покачать головой, но он так плавился в кресле, что ему стало просто лениво. — Никуда я не пойду в такую жару. — Но на улице хотя бы немного прохладнее. — Не настолько, чтобы мне было не лениво туда идти. Таббо смерил его таким взглядом, что если бы Томми было не настолько душно, то это бы его испугало. — Ну и ладно. Я один пойду. — Купи мороженого. — Не куплю я тебе ничего, сам ходи. Томми на это только посмеялся. Знал ведь, что Таббо всё равно купит. Таббо не умел ему отказывать. Обычно, уходя на прогулку в одиночку, Таббо возвращался домой часа через два. В Аделаиде было неплохо, но одному тут было делать решительно нечего. Но уже наступал вечер, а Таббо всё не было. Томми предположил, что он, скорее всего, встретил кого-то из колледжа по дороге. И вот в этот момент Томми даже пожалел, что не пошёл с ним. Хотя бы к вечеру стало не так жарко. Томми нашёл в себе силы принять душ и дойти до кухни. Он не собирался готовить что-то изысканное — хотя бы потому, что так и не научился этого делать, — но не хотел, чтобы они с Таббо голодали в ужин. Томми ещё копался в холодильнике, когда в гостинной зазвонил телефон. Томми уже готовился ругаться, потому что если Таббо звонил ему, чтобы предупредить о внезапной ночёвке, то Томми лично к ним бы пришёл и разнесёс там всё. Пусть хотя бы вернётся и занесёт мороженого. Через секунду Томми стоит босыми ногами на деревянном полу и прижимает трубку к уху. Он сразу понимает, что это не Таббо. Таббо всегда начинает говорить первым. По ту сторону неровно выдыхают. А затем слышится ответ, и Томми ни с кем не может спутать этот голос: — В Аделаиде нынче красиво. Правда ведь, Томми? Слезы выжигают сухую кожу щек. Так глупо получилось.