Вновь приобретённое

Народу было не протолкнуться. Всюду сновали люди и персонал театра, стараясь угодить каждому из гостей, а актёры, разумеется, были здесь намного раньше зрителей. А толпа собралась действительно нехилая. Они как косяк рыб в озере - кучками слиплись в приёмном зале, ожидая приглашения. Грудь Лини больно сдавило. Нет, это был не корсет... страх. Липкий, вязкий, и отвратительный страх, что сковывал движения и передавливал сердце, подначивая зарыдать от эфемерной боли. «Отец» сказала, что явится на выступление... И Лини совсем, совсем не нравилась эта перспектива. — Как ты себя чувствуешь? Послышалось точно сквозь водную толщу. Лини сперва даже не услышал этого, погружённый в свои мысли с головой. На соседнем стуле от него сидел Итэр, который все так же продолжал забавно хмурить брови и морщить нос от кисточек... И он смотрел на него с беспокойством. - Лини? - Повторил он, наклоняясь и заглядывая тому в глаза, за что получил кисточкой по голове от женщины-визажиста. - А... А? - Очнулся точно от транса Лини, проморгавшись. - Ты что делаешь?! Тушь ещё не высохла! - Возмутилась визажист, цокнув языком. - О-ой... ! - занервничав, заелозил на стуле Лини, как неожиданно девушка схватила его за обе щёки рукой, приостанавливая его и вытирая остатки туши с нижних век. - Прости... - Понурив голову прошептал Итэр. В комнату, с грохотом бьющийся о стену двери, вошла девушка. Под её глазами виднелись синяки от, логично, бессонных ночей. - Итак... Мы выступаем через 30 минут. Какого чёрта вы все ещё не готовы? В комнате помимо главных актеров были и остальные: Нин Гуан преспокойно пила свой кофе из трубочки, пока визажисты наносили ей блестящие тени - мать Джульетты; Ризли с абсолютным безразличием осматривающий помещение уже в сотый раз, пока работницы пытаются нарисовать ему бровки - двоюродный брат Джульетты - Тибальт; Люмин тихо перешёптывающаяся с Тартальей за самым дальнем столиком - кормилица Джульетты. Венти маячил перед всеми ними, прогоняя сложные моменты с репетиций, по приказу Фурины. Все были заняты... но слишком медленно, по мнению режиссёра. — Я хоть надеюсь никто не задержался и не заставит зрителей ждать? Считайте, что это реклама нашей труппы. Всё должно быть идеально, чтоб привлечь на нашу сторону больше спонсоров. — Махая ручкой и тыча ею в каждого присутствующего говорила Фурина, периодически массируя переносицу. — Как только будете готовы - быстро за кулисы для свершения первого акта. Не дай боже кто-то из вас опоздает, спотыкнётся, сморкнётся или ещё что! Не постесняюсь и кину вам что-нибудь в лицо из-за кулис! Итэр не часто видел Фурину в таком виде, поэтому немного распереживался, что отразилось на его лице. — Не волнуйся. — Прошептал рядом сидящий Лини, уже разодетый в пышное платье, которое со всех сторон поправляла Тиори, мешая визажистам выполнять свою работу. Однако они не возражали... ибо не хотели наслать на себя её гнев. Итэр сглотнул. Однако почувствовав лёгкую тяжесть на своём плече, обернулся. Лини ласково улыбался, что не могло не успокоить. — Всё. Будет. Хорошо. — Повторил он проговаривая каждое слово. Однако в его сердце волнение было больше бездонного океана. На сцене могло пойти не так что угодно. Он буквально воссоздаёт те условия, что были... тогда. Лини одной рукой сжимал пару пилюль, скрытых в карманах платья, а другой же старался скрыть дрожь руки, лежащей на плече уже любимого им человека. Итэр, однако же, почувствовал его волнение сквозь ткань коснувшийся его руки. Но сказать уже ничего не успел, ибо время подготовки закончилось, и их тут же, подгоняя, отправили в двери ведущие за кулисы. Взгляд Лини помрачнел, отражая весь спектр страха и беспокойства, которое он сейчас чувствовал. Но его отвлекло отвратительное ощущение пристального взгляда в затылок: за противоположными кулисами, скрестив руки на груди, стоял Ризли. В ранее всегда насмешливом взгляде чувствовалось напряжение. Видимо, он тоже поймал себя на этом беспокойном моменте. Тоже вспомнил те события и чувства. Ведь все было так похоже... На высоких и расписных балконах сидели те самые высокопоставленные люди, что владели театром. Среди них был и тот "месье-Роберт-к-вашим-услугам". И поодаль от них, скромно усевшись и закинув ногу на ногу, сидел месье Нёвиллет. Он был абсолютно спокоен и, вероятно, уже знал об успехе поставленной пьесы. Тут тяжёлый и массивный занавес, блестящий алым в свете софитов, медленно раздвинулся в разные стороны, сопровождаемый лёгким и приятным скрипом смазанных колёсиков. Лини осмотрел сцену и обомлел: весь реквизит был сделан из высококачественного материала: основная картина точно отражала улицы Италии в те времена, создавая впечатление, будто все присутствующие зала это и есть народ, населяющий страну, где происходят действия. Он уже и забыл какого это: стоять на сцене. Пока что Лини мог расслабиться, наблюдая за выступлением актёров в ожидании своего выхода. Однако от яркого-красного занавеса вперемешку с желтоватым светом становилось отвратительно. Воспоминания наслаивались друг на друга снова. Снова и снова. Но Лини убеждал себя, что ещё не время. Он не может принять их сейчас. В лучшем случае он вообще не должен о них даже вспоминать! Эти таблетки блокируют его эмоции и чувства. Если он примет их сейчас, то всё пойдёт крахом. Всё то, к чему он шёл... Стараясь отдышаться он совсем не заметил человека рядом. Плечом он почувствовал нежное и лёгкое прикосновение, а мягкий взгляд в глазах этого юноши только придавал сил. Не нужно было слов, чтоб успокоить. Его присутствия было более чем достаточно. Уже никто не объявлял кто и когда должен выходить: актёры по заученным схемам выходили на сцену. Так и за кулисами, где находился Лини, стало пусто. Их игра была потрясающей, но всё же ему было сложно сконцентрироваться, как и обратить внимание на свою игру в целом. Он периодически оступался, жмурился или поджимал губы. Тело ужасно стянуто, да так, что дышать невозможно. Голова кружилась, но он трепел. На глазах была расписная маска, предназначенная как аксессуар для бала, а в руках крохотный веер, которым он периодически обмахивал себя, уже кружась в танце с каким-то неизвестным ему актёром, играющим роль графа Париса. Слова так называемого "Париса" ему были смутно слышны. Отвечать было сложно, ибо на ногах стоять ровно становилось невыносимо с каждым шагом. Помимо чертовски некомфортного платья, обувь стремительно натирала кожу даже сквозь гольфы. И тут, по сценарию, его перехватывает из рук "Париса" "Ромео", на глазах которого так же была тематическая маска. — Я ваших рук рукой коснулся грубой. Чтоб смыть кощунство, я даю обет: к угоднице спаломничают губы и зацелуют святотатства след. — И вот тут он мог все испортить, ибо заметил, что Лини ведёт себя странно и скованно. Он хотел шёпотом поинтересоваться о его самочувствии... Однако своей заученной по сценарию речью его перебил Лини, взглядом прося игнорировать его поведение: — Святой отец, пожатье рук законно. Пожатье рук - естественный привет. Паломники святыням бьют поклоны. Прикладываться надобности нет. Итэр всё же кивнул на "немую" просьбу Лини. Однако внутри кошки скребли как по стеклу - так же отвратительно. Мерзко и скрепуче. Лини бросил беглый взгляд на ряды. И здесь его действия стали куда более неуклюжими, а сердце забилось набатом. На самых первых рядах, чего он никак не ожидал увидеть так близко, сидела «отец». А поодаль от неё скромно расположился Фремине. Казалось, что ему не очень то нравилось столь людное помещение... Да и сам он был участником минувших ужасающих событий. Лини чувствовал себя мерзко. Будто это он заставил брата посетить это навевающее отвратительные воспоминания место. Но, как раз таки, его младший братец, походу, не узнал его. А вот по внимательному взгляду «отца», направленного на него, было ясно, что та сразу его распознала. Неприятное чувство усилилось когда он понял, что она смотрит только на него. Изучающе. Даже оценивающе. Будто следит за тем, чтоб он ненароком не вышел из образа. Но в то же время он видел в её глазах... печаль? Неужто настолько тронула игра? Ладони в перчатках вспотели, и в глазах его уже отчётливо был виден страх. Но конец первого акта был ещё далёк. Это было невыносимо. °°° Во взгляде читались эмоции глубокой влюблённости. И изображал он их настолько реалистично, что самому удалось позабыть о страхе и напряжении, которые он чувствовал на протяжении уже 20 минут. "Джульетта" облокотилась на, так называемый, балкон, которому служила высокая вышка-тура, замаскированная под реалистичный камень. И, надо сказать, совсем не дурно. Снизу, хватаясь за сердце одной рукой, а другую устремив к "горине" на балконе, "Ромео" произнёс: — Всходи, всходи, прекрасное светило, и свет луны завистливой затми; она уже от скорби побледнела, завидуя, что ты, её слуга, её красой далёко превосходишь!...— Эти слова были сказаны с такой искренностью и сердечной чистотой, что и не скажешь даже, что они адресованы лишь героине. Его игра заставила Лини просиять, из-за чего он на миг потерял самообладание, расплывшись в счастливой улыбке. Но, казалось, всё будто и было так задумано... — Ее глаза, – я отвечать им буду. Я слишком смел: не для меня их речь: две самые прекрасные звезды из сфер своих желают отлучиться и просят, чтоб ее глаза, на время, на небесах светили вместо их... — О, горе мне! — Сказала "Джульетта" неожиданно, и точно непритворно отпрянув от края балкона, изображая то женское беспокойство и безнадёжную влюблённость. За кулисами стоял Венти с поддержкой в виде пальцев вверх, стараясь не мешать мельтешащим актёрам, что торопливо меняли свои наряды. Фурина же стояла рядом, скрестив руки на груди и с предельной серьёзностью и вниманием впечатывая взгляды в героев. Такой контраст выглядел забавно. Лини едва ли удавалось сдерживать смех. Благодаря их усилиям, о существенном влиянии которых они даже не подозревали, это помогло парню отвлечься от беспокойства и уже привычного ему чувства страха. — Вот, говорит она. О, продолжай, мой ангел лучезарный! Ты в тьме ночной над головой моей сияешь, как небес крылатый вестник... Он ликовал, глядя на то, с какой точностью Итэру удается отыгрывать все те эмоции, которые в самом начале их совместного обучения не отличались друг от друга ничем. Лишь положением глаз, когда ему приходилось смотреть на кого-то, кто не Лини. Сцена балкона показала всё, что с таким усердием они разучивали на протяжении двух месяцев. Именно она вызывала трудности у Итэра и именно здесь он постоянно ошибался. Сейчас же... — Позволь же мне остаться здесь, пока не вспомнишь ты... — Желая, чтоб остался ты дольше здесь, я буду забывать и думать лишь о том, как мне приятно с тобою быть. — Синьора! — Раздалось из-за кулис. Лини обернулся, и увидел Люмин в монашеском одеянии, играющую Кормилицу. Казалось, он входил во вкус. Сцена вновь помогала ему отвлечься от тягот жизни и потерь в ней. На сцене он забывал о проблемах в реальном мире, погружаясь с головой в персонажей... Он будто позабыл о всём гнетущем и ужасающем, что волновало его сердце. Но неприятный осадок всё же был. Его нельзя было скрыть ни одной сценой. Ни одним персонажем. — Я иду! – Но если ты не искренен, то я молю тебя… — От поддержания подобающего голоса уже болели связки, но он обязан был дотерпеть до антракта. Особенно видя практически детский блеск восторга в глаза ниже стоящего "Ромео". — Синьора! — Вновь послышалось за кулисами. — Я сейчас! – Молю тебя ухаживанье бросить – и с горестью моей оставь меня. Итак, пришлю я завтра... И вот заканчивается первый акт. Объявляется антракт: занавес тяжело падает на сцену, скрывая её за своей дорогой алой тканью. За ней же слышался взбудораженный гомон и бурные обсуждения. Доносился также редкий топот обуви по ковровому покрытию пола - вероятно, зрители направлялись в буфет. А Лини был весь на взводе от переполняющих его чувств и эмоций. Таким заведённым как обезьянка с тарелками он давно себя не чувствовал. Лини крепко сжал ладони Итэра: в глазах была радость, восхищение, и даже влюблённость, которая, казалось, после сцены с балконом только усилилась. Он ничего не говорил Итэру: лишь сжимал его руки в своих, слегка осипшим голосом тяжело дыша. — Фурина, там... — Шепнул Венти на ухо режиссёру, что управляла перестановкой реквизита. На глаза опустилась тень страха и беспокойства, а ладошки начали в волнении потеть... — Его не будет во втором акте. Позвать? — ... Я сама. — Сглотнула девушка, сжав руки в кулаки. Она видела по уши счастливого Лини, и ей так не хотелось портить ему этот момент. Однако заставлять ждать её она не могла. — Лини, там... к тебе гости. Улыбка на лице актёра застыла. Разумеется он догадался, что там была Арлекино. Тут и думать не нужно. Он кивнул, не смывая лёгкой улыбки со своего лица. Точно желая показать всем, что его абсолютно это не волнует. Будто это не его сердце сейчас ускорило свой темп, а воздух в лёгких похолодел. Снимая парик, не забыв при этом предупредить Тиори, он направился в гримёрку. Грудь готова была расколоться от бешеного сердцебиения. Страх тёмной вуалью сгустился за спиной, давя грузом на всё тело. А в гримёрке его уже терпеливо ждала она, мерно попивая горячий чай, от которого исходила тонкая нить пара. — Как ощущения? — Не поднимая взгляда спросила «отец», отпив глоток ароматного чая. Запах был бесподобен. На мгновение это даже заставило Лини потерять бдительность... Её статная фигура отпугивала, стоило Лини только о ней подумать. Однако назад дороги уже нет. — Всё... замечательно. Арлекино бросила на него беглый взгляд, мизинцем указывая присесть на противоположный от неё диван. Кажется, она совсем не торопилась с речью... Парень скованно уселся, нервно сжимая ткань от платья и страшась даже дышать. Как будто его собираются с полной жестокостью отчитывать... От чего-то именно в этот момент он видел в Арлекино того, кто без колебаний может ему навредить. Будто его воспоминания вычеркнули всё хорошее, что она делала. «Отец» поставила изящную фарфоровую кружку на небольшую тарелочку, закинув ногу на ногу. Взгляд её был нечитаем. В этом они с Лини были до неприятного похожи... — Должна признать, что ты не плохо постарался. Твоя игра изумительна... — На губах появилась благосклонная улыбка, пока Лини с нарастающим беспокойством сжимал ткань платья все сильнее. В ответ Арлекино лишь с неприятной горечью в голосе опустила взгляд: — Ты... похож на нее. Неужели это Тиори настояла на том, чтоб уложить причёску именно так? По спине прошлась дрожь. В самом деле... Волосы были уложены так, как это всегда делала Линетт. Тут даже парика-то толком не было: лишь крабик новых прядей волос, спрятанными за его настоящими, который он снял. И даже так он был чертовски похож на свою почившую сестру что, скорее всего, и заставляло чувствовать его зыбкий страх, о источнике которого он слабо предполагал. — Это было моим решением... К чему этот комментарий? — Процедил сквозь зубы Лини. — Разве не вы хотели, чтоб я восстановился, отпустив прошлое? Арлекино протяжно выдохнула. С едва слышным стуком каблука о кафельный пол она прошлась к одному из столиков с косметикой и прочими косметическими инструментами. — Я хотела дать тебе понять, что ты ещё не отпустил её. Не прошлое. Её. В небольшой вазе стояла искусственная роза, что отливала ярким радужным сиянием в свете ламп, сотканная из хрустальных нитей. Арлекино взяла эту розу. Без особого интереса. Без внимания и даже не разглядывая. Не восхищаясь её изумрудными лепестками. — Эта роза прекрасна, согласен? — Сказала «отец», раскручивая её между двумя пальцами. — А теперь смотри... Мгновенье ока и прекрасный, лучистый цветок с треском упал на пол, разлетаясь на множество осколков. Лини вздрогнул. Дыхание сбилось. Осколки в ту же секунду окрасились алым. Будто вместо цветка был человек, что упал с многоэтажного здания, разбиваясь на смерть. — Представь, что цветок - это ты. — Указала она ладонью на разбитые осколки, разбросанные по полу. — Как думаешь, это возможно соединить? Восстановить как прежде? Лини смутился. Брови нахмурились, и он в непонимании устремил взгляд на осколки. До этого прекрасный образец розы, что цеплял взгляды любых входящих в комнату, превратился в ничтожное, бесполезное стекло. — ...К чему вы клоните? — Сначала ответь на вопрос. В комнате стало душно. Думать было труднее, а руки постепенно охватывала дрожь. Вроде бы и не было причины для страха... Но волнение накатывало неотвратимым комом. — Даже если это возможно, то всё равно останутся следы от трещин. Она уже не будет как прежде, это очевидно... К чему этот вопрос? — Ты прав. А теперь смотри на эту розу. — Арлекино достала из соседней вазы новую, практически целую розу. Однако её стебель был треснут, и там виднелись следы от склейки. — Она была точно так же сломана. Однако, если не приглядываться, то и вовсе этого не заметить. Выглядит ли она хуже? — Должно быть, да? — С сомнением ответил Лини. Арлекино, на удивление, улыбнулась. В этой улыбке не было насмешки или скрытой злобы. Самая настоящая искренняя улыбка. — А так? — «Отец» поднесла розу к настольной лампе, освещающей полумрак помещения. Роза тут же отбросила невероятной красоты отражение на стену, подобно северному сиянию. Свет на месте стыка переломился, создав волну, будто это был закат на горизонте бескрайнего морского пляжа. — А теперь скажи. Выглядит ли она хуже? Лини открыл было рот, дабы ответить, однако краем глаза он увидел знакомую фигуру за неприкрытой дверью. Итэр осторожно заглядывал в щель между ней и косяком, выискивая в комнате Лини. — Нет... Конечно нет! Только... для чего вы провели эту аналогию? — Ты - эта роза, лежащая на кафельном полу. — Снова указала она взглядом на разбитое стекло. — На протяжении восьми месяцев ты был ей. Углы для реставрации ступились, и не могут склеиться вновь, ибо ты убегал от своих страхов. Убегал от факта потери. Стоящий за дверью Итэр нахмурился, приблизившись к двери ещё на шаг. — Это настолько тебя поглотило, что ты уже просто не пытался "склеить себя" самостоятельно. Но даже так... — Арлекино наклонила свет от лампы на осколки. В отражающей плитке пола и преломляющими свет осколками сияние отбросилось на потолок, превратившись в море звёзд в ночном небе. — Ты можешь сиять. Тебе совсем не нужно забывать её. Не нужно забывать прошлое. Тебе нужно принять только то, что ее больше нет. Даже если осколки твоего сердца разбиты безвозвратно это не значит, что ты не можешь идти дальше. Это может сделать тебя сильнее, от чего ты будешь сиять ярче. Лини молчал. Стыд надвигался ураганом. Стыд за страх перед «отцом». Стыд за то, что ей приходится объяснять такие элементарные и детские вещи. Но тут дверь со скрипом открылась и в проеме показалась знакомая светлая макушка. На его лице отразился весь спектр существующих эмоций, что какофонией кричали в его глазах. Он стоял и глупо глазел на Лини, что сжав руки в кулаки смотрел на него в ответ, ожидая, что же тот ему скажет. Арлекино сразу обратила на гостя внимание, со смехом выдыхая. — Похоже, твой дружок теперь знает то, что ты скрывал. Знает по своему любопытству. — Поставив целую розу обратно в вазу, она, что неожиданно, посмотрела на вошедшего с уважением. Подходя к выходу, где тот стоял, Арлекино положила свою руку на плечо Итэра, сказав лишь: — Ты сыграл немалую роль в его жизни. Уж постарайся таким быть и дальше. На долю секунды Итэр завис. Он даже не заметил, как перед его глазами уже размахивала чужая рука. — А-у-у? — Посмеивался Лини. Несмотря на минувшую напряженную ситуацию, он совсем не чувствовал дискомфорта. Даже наоборот: ему стало куда легче. Будто этот разговор и удачное появление Итэра сняли груз с его плеч. — Я должен был понять... Я такой идиот! — Итэр неожиданно отмер от оцепенения, ринувшись обнимать человека перед собой. Лини опешил, ибо не предполагал, что реакция Итэра будет такой... яркой? Конечно он не хотел, чтоб Итэр знал об этом. Не хотел слышать от него слова сочувствия. Лини думал, что Итэр именно это и будет ему говорить: как ему жаль; какая утрата. Однако... — Я такой идиот. Ты делал столько намеков! Всё кричало об этом. Все! Я столько спрашивал, столько раз затрагивал тему о ней... Почему я не понял ещё тогда... Мне так стыдно! — ... Тебе не нужно так себя винить! Я... Из-за угла выскочила разъярённая женская фигура. Фурина в руках сжимала кипу бумаг со сценарием, а глаза её горели от раздражения и измотанности. Она первым же делом обратилась к Итэру, как главному действующему лицу второго акта. — Что вы встали тут, как два голубя весной? Или в роль вжились чересчур? Антракт уже давно закончился! Твой выход через пару минут! Постояв минуту с кислой миной после своей исповеди Итэр даже не обратил внимания на Фурину, уделяя все своё внимание Лини, что успокаивающе махал рукой из стороны в сторону, другой же гладил его плечо: — Иди скорее... Я всё расскажу тебе. Без утайки и лжи. Всё до последней капли. Итэр с сомнением взглянул на Лини, но тот лишь слабо улыбнулся. Итэр видел в его глазах измотанность. Скованность. Нежелание кому-либо доверять. Итэр боялся, что их времени, проведённого вместе, всё же будет недостаточно, чтоб заработать полное его доверие. Он не хотел оставлять все так... недосказанно. — ... Обещаю. Наконец он всё же отпустил из своих объятий Лини. Нехотя. Будто через силу. К сожалению подгоняющая его за шиворот Фурина не оставляла ему иного выбора, кроме как удалиться на сцену. И её в данный момент абсолютно не волновало то, что сейчас произошло. Лини снова остался один. Он безучастно уставился на осколки стекла, разбросанные по полу. Остатки былой красы радужной розы. Но они не были уродливыми. Не были жалкими. Даже эти крохотные осколки смогли создать звезды на небе куда ярче, чем если бы они были едины. °°° — Хорошему концу не быть. — Проговорил низкий мужской голос. Чжун Ли отпил крохотный глоток горячего чая, даже не глядя на впереди сидящую Фурину. — ... Почему же вы решили отказаться от этой идеи? — Тогда в пьесе не будет смысла. Она должна вызывать печаль, ибо мы не должны отходить от изначальной задумки. — Получается, наша пьеса ничем не будет отличаться от других подобных постановок? — Спросила Фурина, нервно отбивая пальцем по закинутому на ногу колену. — Нет. Мы слегка поменяем конец... — Чжун Ли передал пару страниц вырванных из общего сценария. — Это добавит ещё больших эмоций зрителям. — Думаешь, они смогут передать столь сильные чувства героев? В Лини я не сомневаюсь - он профессионал. Но Итэр... — Можешь не переживать об этом. Они оба справятся. °°° — Сюда идут? Я поспешу. Как кстати - кинжал Ромео! — Лини выхватил из пояса Итэра на вид острый, но искусственный кинжал и, собирался было воткнуть его себе в живот по новому проработанному сценарию, как... —... Глаза твои как искры звезд в очах моих к небесному светилу устремлённых. Как бескрайней глубины морской пучины свет. Но яд вот-вот убьёт меня, тебя не ждавши... Хотел бы снова я чувствовать губ твоих блаженное тепло. Чтоб провожаньем в путь последний стали мне они. Лини этого не ожидал. Этого не было в планах. Этого не было в сценарии! То, что ему дал Чжун Ли было старой версией произведения с плохим концом. Он не знал как поступить, ибо даже текста уже новых изменений ему никто не предоставил! Безусловно он умел подстраиваться к любым ситуациям, неожиданно подвернувшихся на сцене... Но это было через чур внезапно. Фурина за кулисами нервно шарахалась из стороны в сторону, когда неподалёку стоящий Чжун Ли вёл себя абсолютно спокойно и уверенно в своём поступке. Зал загудел, ожидая, как же поступит Лини. Они ранее не знали о таком исходе, ведь всем было известно, что героиня убила себя в след после смерти возлюбленного. Однако сюжет свернул совсем не в ту сторону, что заставило даже высокопоставленных шишек театра повысовываться из своих мест. — Ах, реальность это всё? Аль сон прекрасный явился мне из грёз заветных? Ромео, любимый мой Ромео, не уж то жив ты? Нет... тот яд, что выпил ты, необратим. И смерть с минуту явит свой ужасный лик перед тобой... Так позволь же мне уйти с ней и за руку с тобой в тот мир иной, о котором ходят песни! — Лини осторожно, практически невесомо положил одну ладонь на щеку Итэра. Он сразу же заметил как раскраснелось его лицо, но улыбаться было нельзя. Секунда его раздумий, и Итэр обомлел как громом поражённый: Лини, нависающий над ним, заплакал. Он действительно плакал! Разумеется, это всё была его мастерская игра на публику. Ему не составит труда сделать это в любой подобный момент... Однако видеть снова эти хрустальные капли было столь же невыносимо, как наблюдать в дребезги разлетающиеся осколки розы. Свободная рука, сжимающая кинжал, ухватилась за него сильнее, показывая всеми силами переживания героини. Её страдания. Отчаяние. Он наставил остриё себе в область живота, надавливая. Итэр видел и знал, что всё это лишь постановка. Что кинжал не настоящий. Что всё здесь не правда. Но наблюдать всё это было по-настоящему невыносимо! — Что ж ты делаешь! Твое сияние подобно солнцу, что должно светить не угасая. Я - луна твоя, что не сможет узреть света твоего отныне никогда. Прошу кинжал ты убери от тела своего цветущего. Пусть покину я тебя, но жить ты продолжать должна! — Итэр схватил Лини за запястье, стараясь убрать пугающий конец кинжала от его нежного платья. Будто он действительно был способен его проткнуть... — От чего страдать без тебя должна я? Ты умрёшь, а я живи? Живи средь корысти и злобы? Средь жадности и многоликства? Жесток ты, муж мой милый. Но прошу тебя я об одном... Подари его мне на прощание. Лини опустился ниже. Копна от искусственных волос скрывала его лицо. Этого бы вполне хватило, чтоб показать, что поцелуй в самом деле был... Однако же Итэр был настроен весьма и весьма серьёзно. Он, стараясь не выходить из образа умирающего от яда юноши, дрожащими руками протянул Лини к себе ближе, соприкасаясь своими губами с его желанными. Приятный блеск сластил губы, а цветочный аромат одежды ублажал дыхание. Лини вздрогнул, совсем не ожидая, что Итэр решится на это самостоятельно снова. И ведь совсем не постеснялся! Он с жадностью выцеловывал чужие губы, будто весь он принадлежит только ему здесь и сейчас. Будто кроме них здесь и вовсе никого нет. И если бы не машущая за кулисами Фурина, призывающая прекратить, то Лини бы и вовсе не решился отпрянуть от "умирающего". Настолько это было сладко. Настолько потрясающий контраст его настоящих чувств и чувств героя. Это заставляло душу ликовать от счастья, а сердце трепетать от послевкусия... — Уйдём мы вместе. Таково моё решенье. "Острый" кинжал вонзился чуть ниже груди, от чего сработал крохотный прибор, окрашенный алой краской. Белоснежное, практически небесное платье обратилось в кроваво-красное, пачкая не только его, но и перчатки. С уголка губ медленно стекала тоненькая кровавая капелька. "Джульетта" рухнула на уже немое тело возлюбленного, пачкая его в своей "крови". ° ° ° Далее Лини уже ничего не помнил. Не помнил, как покинул сцену. Не помнил, как выходил со всей труппой, рассыпаясь перед ликующей публикой в благодарностях. Зрители узнали его. Вспомнили былую его славу. Но Лини уже не было до этого никакого дела, пока рядом с ним тот, кто прошёл этот путь с ним плечом к плечу. Этот кто-то заменял ему тысячи людей, сидящих здесь. Смотрящих на него здесь и сейчас. Он был рядом в самые тяжёлые периоды восстановления в обществе. Он тот, кто стал ему близок и столь же дорог и ценен. Но Лини понимал, что всё ещё не завершено. Он должен объясниться. Должен всё рассказать. Мельком парень глянул на Ризли, что без интереса стоял поодаль от Фурины. Его совсем не волновало выступление, как и не волновало то, что будет с их труппой дальше... Ему нужно всё им объяснить. Тогда... Может только тогда он почувствует настоящую свободу.