Привет, сосед!

Молча, без каких-либо вопросов, Ло почти буквально увидел бегущую строку в чужих глазах, которая выражала вполне однозначное и абсолютно понятное желание, они подорвались с места и переметнулись в спальню. Это вызывает огромное удивление — то, как они, не сговариваясь, двинулись в сторону кровати. Кровати Дилана. Так, будто бы их могла притянуть сверхъестественная сила, будто разум занял неизвестный вирус, который управлял их безвольными телами силой нездорово сильного желания. Дилана в какой-то момент стало слишком много. Когда Ло буквально утонул в его простынях, его буквально поглотил запах, которым он вполне не против дышать на постоянной основе. Ему вообще сейчас не хотелось бы дышать каким-либо воздухом, который не был бы естественным запахом Дилана. Дилана невозможно много, и он везде: его руки жадно сжали его бока под толстовкой, по-хозяйски прошлись по выступам рёбер, бёдра сжали его собственные, когда он навалился на него всем телом, так, что этого впредь не будет достаточно. Ло издал жалкий, совершенно беспомощный звук, когда мысленно находясь где-то далеко за пределами этой комнаты, обнаружил, что Дилан стащил с него толстовку. И потом — потому что он невозможный садист, — его язык широким жестом мазнул по яремной впадинке, его клык, господибоже, очертил пролёт ключицы, подцепил зубами его плечо. — Не понимаешь меня, говоришь? — Дилан ловит губами жалобный писк, который вырывается из его рта абсолютно непроизвольно, когда к его бёдрам притираются чужие, так смело и без колебаний, будто бы у них всё это время был шанс, но дорваться смогли только сейчас. — А я не понимаю, как тебе удаётся быть намного… сговорчивее, находясь подо мной. Эти слова — последнее, что Ло удаётся вычленить из нескончаемого шума стука сердца в ушах, прежде чем Дилан толкается, притирается к нему, это ощущается так правильно и одновременно так нереально и неправильно, что от Ло ускользает осознание себя. Остаётся только шорох простыней, дыхание Дилана у него над ухом, Ло чувствует, как это самое ухо начинает гореть, когда Дилан подцепляет языком мочку, а после обводит мокрой дорожкой ушную раковину целиком. И это- Должно быть наказуемо, должно рассматриваться как особо тяжкое преступление по статье об умышленном причинении вреда здоровью, потому что сердце Ло к чертям сбивается с ритма и сжимается силой каждого нового удара по рёбрам, и он вдруг подумал, что он точно, блять, этого всего не переживёт. Сердце набивает бесконечным ритмом «Дилан-Дилан-Дилан», когда виновник его болезненно-прекрасной пульсации в груди проводит бёдрами точно по его ширинке, проходится аккурат по совершенно однозначной выпуклости, и Ло пытался в последний момент стиснуть зубы, чтобы хоть как-то заглушить отчаянный стон, но в глазах щипало от наслаждения, он несдержанно раскрыл рот и- К губам припечаталась чужая рука. В самый последний момент, точно так же, как это было тогда, в университете, когда Ло чувствовал, что ещё один несанкционированный шум и ищите его погребённым заживо, но сейчас… перспектива просто нахер скончаться на месте была не такой уж ужасной. Кажется, это было бы лучшим исходом для него, потому что теперь кое-что бесповоротно и окончательно изменилось между ними. Вот прямо сейчас, когда Дилан расстёгивает его ширинку — самый непристойный звук, который ему когда-либо доводилось слышать, — и сдёргивает с него джинсы. А когда его уверенная рука, не теряя ни секунды, до невозможности правильно сжала его возбуждение, он- Ищи не ищи, найти его уже не получится, он потерялся, застрял где-то между реальностью и собственным вымышленным миром. И вытащить его оттуда смогла только эта же ладонь, которая вдруг сжала его член настолько сильно, что перед глазами побежали цветные мошки, а непроизвольный стон утонул в чужой крепкой руке. — Сейчас ты будешь вести себя абсолютно тихо, — начал заговорщически шептать ему в лицо, прямо в собственную ладонь, крепко удерживающую его под скулами. Ло смотрит, пытается разглядеть чужие глаза напротив, перед мутью, затуманивающую зрение, но получается только вновь до боли зажмуриться и утвердительно, совершенно унизительно, с немой мольбой промычать. — Будешь послушным и не станешь будить соседей за стенкой, да? Ло пытается совладать с дыханием, последние слова доходят до него совсем, совсем не сразу, на что Дилан, разумеется, тут же реагирует и с нажимом проводит большим пальцем по головке, Божепомоги, и цедит: — Ты меня услышал? Ло скрипуче скулит, заламывая брови в гримасе отчаяния и не в состоянии сделать чего-либо другого, кивает. — Хороший мальчик. И- Ло хотелось заорать от того, как Дилан, бегло размазав по всей длине выступившую каплю предэякулята, задал медленный и неторопливый темп, точно пытает, точно издевается, точно хочет, чтобы он вот-вот Богу душу отдал. Ло нетерпеливо подмахивает бёдрами, потому что не может ничего с собой поделать, потому что хочется сильнее, жёстче, я знаю, что ты можешь дать мне это, ты просто мучаешь меня и наслаждаешься этим, тебе нравится контролировать процесс, тебе нравится контролировать м-е-н-я. Ло не знает, куда деть свои руки, поэтому без разбора хватается за всё подряд: сжимает в кулаках простыни, хватается за руку Дилана, сжимающую его рот, даже хватается за чужие волосы, неистово желая притянуть горячее тело к себе ближе, и ещё ближе… Будто бы в отместку, Дилан пережимает его член у основания, и пульсация в паху становится почти невыносимой, когда он слышит, слышит, но не может увидеть, как Дилан расстёгивает собственные штаны, чувствует, как Дилан приспускает их и- Прижимает свой член к его, сжимая оба в своей руке до мучительного скулежа, до звёздочек перед глазами, и ты сам роняешь несдержанный вздох от этого, мне нравится знать, что ты наслаждаешься этим, нравится знать, что ты сдерживаешь последние крупицы самообладания только для того, чтобы не сорваться и- Дилан сплёвывает себе на руку слюну, вновь сжимает оба члена и задаёт сильный, болезненный, быстрый, несдержанный темп. У Ло дерёт горло от желания закричать, желания сильнее подмахнуть бёдрами навстречу, дотянуться до Дилана, прикоснуться к нему, лишь бы тому тоже было всецело хорошо и приятно. В момент, когда в ушах начинают звенеть колокола, он уже не видит ничего перед собой, только смыкает веки, напрягаясь всем телом, лишь бы крик наслаждения не вырвался из его рта, но он не может ничего поделать с хриплыми стонами, которые он неконтролируемо роняет в чужую ладонь, которая теперь сжимает так крепко, что боль держит его на грани с безумием, над пропастью в тёмную пучину. В какой-то момент Ло, кажется, практически разрыдался и, кажется, отключился, когда бешеный темп руки довёл его до безумия. Он нахер скончался, отчаянно сжимая в зубах чужую ладонь. Не в силах разжать веки, он почувствовал, как его легко похлопывают по щеке, выводя из полуобморочного состояния, но у него нет никакого желания возвращаться обратно на землю. Прийти в себя ему помогает тепло чужого лба, прижатого к его собственному, ещё до конца не восстановленное дыхание в самые губы и жжение где-то под кадыком, примерно там, где, как он успел запомнить, Дилан сомкнул зубы на пике удовольствия. Его дыхание успокаивало. На хриплых нотах вполне можно было забыться сном, как под тихую колыбель. Ло морщится от ощущения уже сухих дорожек слёз и медленно приоткрывает глаза, привыкая к темноте. И обнаруживает, что Дилан смотрит на него очень внимательно, кажется, почти даже испуганно. Уголки рта приподнимаются против его воли. Ло, наконец, делает полноценный вдох, впервые с тех пор, как вошёл в эту комнату. Смотрит на два тёмных океана и спрашивает совсем сипло и едва различимо: — Что это… было? Глаза Дилана теплеют, в глубине плещется раззадоренный огонёк. — Наш новый вид общения, я полагаю.