S & N

«Пока дышу — надеюсь.»

Игла, вонзённая в левую руку, не вызывает обычной тяги прокрутить, да протолкнуть поглубже. Наруто чувствует прозрачную ленту, фиксирующую её на месте. Чувствует тонкую трубку, соединяющую иглу с капельницей, висящей где-то над головой. Он не видит её, но знает, что она там. Как чувствует чужое тело рядом с его собственным. Мучительное, невыносимое ощущение другого живого существа, так близко, так непереносимо близко к обнажённым нервам. Он ещё не открывает глаза, но знает — это Саске. В изгибе тела, прижатого к его собственному. В запахе, который окутывает его. В характерном ритме дыхания, замедленном сном. Пытается сконцентрироваться на ощущении своего тела. Руки тяжелее камня. Ноги — едва ощутимый контур на краю его восприятия, как будто их нет вовсе. Пробует шевельнуть пальцами ног. Где-то на периферии чувствительности что-то вздрагивает, но без уверенности, что это действительно его пальцы, а не иллюзия движения. Свет просачивается сквозь сомкнутые веки. Это не ослепляющий свет электрических ламп, не стерильная белизна больничных светильников. Это мягкий, рассеянный свет когда-то их квартиры. Решается слегка приоткрыть глаза. Солнечные лучи, проникая сквозь неплотно задёрнутые шторы, создают на стенах и потолке калейдоскоп теней. Пылинки танцуют в этих лучах, движимые невидимыми потоками воздуха. Рядом дремлет Саске. Его тело изогнуто, подстроено под контуры тела Наруто. Одна рука лежит на груди блондина. Это так не похоже на Саске, что кажется сюрреалистичным. Наруто не может вспомнить, когда они лежали вот так — просто и без напряжения. Было ли такое вообще? Память отказывается давать четкие ответы. Наруто пытается приподнять голову, но даже это простое движение требует непомерных усилий. Его шея словно не помнит, как поддерживать тяжесть черепа. Мышцы, атрофированные бездействием неизвестной длительности, отказываются слушаться. Незначительное движение матраса заставляет Саске открыть глаза. Наруто наблюдает за этим моментом пробуждения с завороженностью. Во взгляде Саске — не привычная злость, а простой, человеческий страх. Тот, что заставляет пальцы дрожать, сколько бы ты ни пытался это скрыть. Тот, что обнажает мальчика под оболочкой мужчины. Он резко вдыхает воздух, словно впервые за долгое время. Взгляд фокусируется на лице напротив. — Дыши, — произносит он вместо имени. В этом единственном слове — всё то, чего Саске не умел говорить раньше. Что-то происходит внутри Наруто. Сердце сжимается так сильно, что на мгновение кажется, будто оно остановилось. Физическая боль расходится от центра груди. Он хочет ответить, но из горла вырывается только хриплый, неузнаваемый звук. Саске срывается с места. Хватает стакан. Вода проливается через край, когда он подносит стакан к губам Наруто. Чужая ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы. Вода обволакивает пересохшее горло, но Наруто давится, захлёбывается. Она течёт по подбородку, шее, впитывается в старую футболку. — Тише, — говорит Саске, и это второе слово, произнесённое им. Наруто послушно замедляется. Глоток, ещё глоток. Каждый ощущается как отдельное событие, заслуживающее места в списке жизненных достижений. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что ему должно быть плохо. Что его тело должно требовать героина. Что все признаки абстиненции должны терзать сейчас его нервы. Но вместо острой ломки он чувствует странное оцепенение. Конечности налиты свинцом. Каждое ощущение доходит до мозга с запозданием, словно по длинному извилистому маршруту. — Тебе вкололи что-то, — говорит Саске, замечая его замешательство. — Доктор. Не знаю точно что. Доктор. Слово звучит до одури смешно. Не в том плане, что буквально вызывает смех — Наруто сейчас вообще мало что способен изобразить на лице. Просто само понятие кажется бессмысленным. Доктор. Как будто есть какое-то лекарство от того, что происходит в голове. Как будто кто-то может залатать эти дыры в личности. Уголок губ Наруто едва заметно дёргается — настолько слабо, что это скорее спазм, чем улыбка. Но Саске замечает. Замечает и эту неслучившуюся улыбку, и затаившуюся за ней истерику, которой просто не хватает сил прорваться наружу. Инстинктивно подаётся вперёд, но Наруто прерывает момент до того, как он перейдет во что-то большее: — Сколько... — хрип обрывает фразу. — Двое суток, — отвечает он после паузы, отводя взгляд и отстраняясь. Два дня из его жизни просто исчезли. Растворились в тумане беспамятства. Но что-то подсказывает Наруто, что пропал не только этот короткий отрезок времени. Что-то гораздо большее было украдено у него — у них обоих. Странное ощущение утраты, которое он не может точно определить. — Ты что-нибудь помнишь? — спрашивает Саске. Наруто закрывает глаза. За веками разворачивается калейдоскоп образов — Хидан, Суйгецу, клуб, театр, снег, кто-то с его лицом. Образы проступают и исчезают, не складываясь в целое. — Не знаю, — отвечает он честно. — Всё как в тумане. И это правда — он был туманом. Бесформенным, размытым туманом. А теперь неожиданно обрёл текстуру. Стал человеком. — Я... — начинает Саске, но останавливается. Переводит взгляд с лица Наруто на капельницу, затем на свои руки. Словно не может решить, что именно должен сказать. — Я думал, ты умер, — наконец произносит он. Наруто смотрит на него без выражения. Правда, которую он не собирался говорить, вдруг просачивается сквозь потрескавшиеся губы: — Я и хотел. Саске вздрагивает. Его кадык дёргается, словно он пытается проглотить что-то слишком большое. Наруто отводит взгляд. Нет сил выдержать эту правду. Нет слов, чтобы её смягчить. То, что они сделали друг с другом, ничем не исправить. Саске поднимает руку. Она висит в воздухе секунду, две, три — неуверенно, ведь он забыл, как прикасаться без боли. Затем его пальцы касаются щеки Наруто. — Придурок, — шепчет он.

***

Время распадается. Куски. Фрагменты. Провалы. Комната плывёт. Наруто проваливается в бессознательное, и когда вновь приходит в себя, свет в окне уже изменился — солнечные лучи больше не падают на пол, а скользят по стене напротив. Часы пробили полдень и двинулись дальше. Саске сидит в кресле у кровати. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Не спит — просто смотрит. В руках книга, но взгляд не на страницах — на лице Наруто. Наруто наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, сквозь путаницу ресниц. В горле жжёт. Тело сковано странным оцепенением. — Ты тут, — хрипло говорит Саске, замечая взгляд Наруто. Блондин пытается кивнуть, но голова слишком тяжёлая. — Как долго... — язык едва ворочается, но Саске понимает. — Весь день приходишь в себя и уходишь. Он встаёт, приближается к кровати. — Воды? — спрашивает брюнет. Наруто не отвечает. Отвлёкся на странное открытие: он чувствует тело. По-настоящему чувствует, а не отстранённо осознаёт его наличие. Теперь каждая клетка даёт о себе знать. Тянущая боль в суставах. Зуд под кожей. Ноющий гул в висках. Раздражающее давление капельницы в вене. Капельница, точно. Он следит взглядом за тонкой трубкой, идущей от руки вверх, к пакету с прозрачной жидкостью. — Что мне вкололи? — спрашивает Наруто. Саске медлит с ответом. Его глаза изучают лицо Наруто с нечитаемым выражением. — Много чего, — отвечает он, наконец. — Доктор оставил список. Тебе интересно? Странный вопрос. Интересно ли? Как будто Саске нащупывает нового Наруто. Кто ты сейчас? Тот же? Другой? Наруто чувствует лёгкое раздражение на то, как кто-то анализирует его. — Просто хочу знать, что в моём теле, — отвечает он, и слова выходят резче, чем он хотел. Саске берёт со стола блокнот, перелистывает страницы. Наруто замечает неуловимую усталость в линиях его плеч, в том, как пальцы продолжают двигаться. — Метадон, валиум, дарвон, ещё какая-то хрень для сердца, — перечисляет Саске. — Доктор сказал, абстинентный синдром ещё не начался по-настоящему. То, что ты чувствуешь сейчас — ещё не полная картина. Наруто пытается осмыслить услышанное, и внезапно понимает — вот почему голова такая странно-ясная. Метадон удерживает ломку на расстоянии, создавая иллюзию нормальности. Валиум смягчает края тревожности, но не убирает раздражение. — Как ты меня нашёл? — спрашивает Наруто. Саске опускает блокнот. — Нашёл, — слово звучит окончательно. Но блондин знает, что за ним кроется что-то более сложное и болезненное, чем Саске готов сейчас признать. Наруто пытается приподняться, но слабость накатывает волной. Голова кружится, комната кренится, грозя опрокинуться. Саске оказывается рядом молниеносно, подхватывает под спину, помогает сесть, подкладывает подушку. — Осторожнее, — говорит Саске. Наруто вдруг осознаёт, что на нём чужая футболка. Слишком большая, болтающаяся на исхудавших плечах. Саске, заметив его взгляд, отводит глаза. — Твоя одежда была... — не договаривает. — Пришлось выбросить. Образы мелькают в сознании — грязная, пропитанная потом, рвотой, мочой и кровью одежда. Его тело в руках Саске, безвольное, как тряпичная кукла. Саске, меняющий простыни, обтирающий липкую от пота кожу. Саске, который видел его в состоянии полного распада и беспомощности. Было время, когда ему нравилось быть уязвимым перед Саске — открытым, обнажённым, готовым принять всё, что тот давал, будь то боль или удовольствие. Но это другое. Беззащитность без выбора. — Я могу... в туалет? — спрашивает он, и это, кажется, самый унизительный вопрос, который он когда-либо задавал ему. Саске кивает. Его руки снова оказываются рядом, помогают Наруто переместить ноги к краю кровати. Вены на запястьях Саске проступают под кожей — тонкие, голубоватые линии. Саске придерживает стойку с капельницей одной рукой, другой поддерживая Наруто под локоть. Трубка тянется, как поводок, напоминая о привязанности к лекарствам. Пол качается под ногами. Ноги не слушаются, как будто принадлежат кому-то другому. Их приходится заново учить подчиняться приказам мозга. Они медленно движутся к ванной. Каждый шаг — маленькая победа и немалое унижение. — Ты меня ненавидишь сейчас, да? — спрашивает Наруто, не глядя на Саске. Вопрос вырывается неожиданно, и Наруто тут же жалеет о нём. Но Саске не останавливается, продолжает двигаться к ванной, держа его под руку. — Нет, — отвечает он. — Сам себя ненавижу. Они доходят до ванной. Саске аккуратно заводит стойку с капельницей внутрь, стараясь, чтобы трубка не натягивалась. Наруто хочет сказать, что справится один, но понимает, что это будет ложью. Трудно признавать, но ему нужна помощь даже в этом. — Я подожду за дверью, — говорит Саске, аккуратно перемещая руку Наруто к раковине, чтобы тот мог опереться. — Позови, если... Он обрывает фразу и выходит, оставляя дверь приоткрытой. Наруто слышит его дыхание за дверью. Чувствует его присутствие. Как охранник. Или, скорее, пленник. Блондин поворачивается к зеркалу и впервые видит своё отражение. Пугается — настолько оно чужое. Запавшие щёки, огромные лихорадочные глаза, бледность, граничащая с прозрачностью. Человек в зеркале похож на призрака, на тень когда-то живого существа. Он беззвучно смеётся. Мочеиспускание превращается в сложный ритуал. Тело подчиняется неохотно, выдавливает тёмную, концентрированную, едко пахнущую жидкость. Наруто морщится — от запаха и боли. От осознания того, что даже это самое простое действие требует усилий. Он шатается, возвращаясь к раковине. Открывает кран. Вода обжигает холодом. Он вздрагивает, но продолжает держать руки под струёй. Выдерживает испытание, словно наказывая себя. Смотрит, как вода омывает его руки, скрывая на мгновение следы от уколов, окурков, белые шрамы старых порезов. Если бы можно было так же смыть всё, что было. Всё, что он сделал. Дверь скрипит. Брюнет заглядывает внутрь, не решаясь войти. — Ты в порядке? — спрашивает он. Наруто выключает воду. Поднимает глаза, встретив взгляд Саске в зеркале: — Нет, — отвечает он. — А ты? Саске выдерживает его взгляд. — Нет, — отвечает он, и это, наверное, самый честный разговор между ними за долгое время. Они возвращаются к кровати той же мучительно медленной походкой. Саске снова катит стойку с капельницей, следя, чтобы трубка не цеплялась за углы. Наруто бросает взгляд в сторону окна, видит затянутое облаками зимнее небо. — Можно открыть? — спрашивает он, кивая на окно. Саске замирает на полушаге. — Не стоит, — отвечает он, чуть крепче сжимая руку Наруто. Наруто молчит. Понимает причину отказа — страх, что он выпрыгнет. Или что-то столь же отчаянное и окончательное. — Ясно, — говорит он, не настаивая. Когда они доходят до кровати, Наруто не ложится, а садится, опираясь спиной о стену. Смотрит на Саске, который стоит рядом, не отступая, как будто боится оставить его одного даже на минуту. — Ты что, теперь моя мать? — спрашивает Наруто слишком язвительно. Саске застывает. Глаза расширяются на долю секунды, затем сужаются, считывая подтекст. Саске узнаёт эту интонацию и колкость — первый настоящий знак жизни за все эти дни. Не пустая оболочка, не механические движения, а Наруто. Его Наруто. Один уголок рта превращается усмешку: — Хочешь, чтобы я ей был? Абсурд. Сама мысль абсурдна — хотеть Саске Учиху в роли матери. Саске, который сам сломлен изнутри, чьи стены выстроены из обломков собственной утраты. Абсурд. Одно дело — отдаваться Саске, впитывать его грубость, силу, властность. Совсем другое — обнаруживать, что странным образом требуешь от него заботы, которой никогда не знал. — У меня никогда не было матери, — говорит Наруто, сверля взглядом простыню. — Не знаю, что они должны делать. Саске приближается. Точно охотник, крадущийся к подранку — не зная, рванёт ли тот прочь или сдастся. — И тем не менее, узнал ролевую модель, — отмечает он. — Интересно. В этой эмоциональной отстранённости Наруто видит защиту. Саске тоже боится того, как изменилась динамика. Привык быть всегда на шаг впереди, а теперь, похоже, обнаружил непредвиденный изгиб в своей поведенческой матрице — ошарашен собственной мягкостью. — Я действительно не знаю, — продолжает Наруто. — Наверное, они не переступают через собственную гордость ради сыновей. Саске вздрагивает, не в силах скрыть удивление от того, насколько точно Наруто попал в цель. Втягивает воздух поглубже. Его маленькая вселенная наверняка перевернулась в тот момент, когда он решил заботиться о таком Наруто. Нет. Когда согласился жить вместе. Предательство себя ради него. Трещина в фундаменте. — Ты прав, не переступают, — соглашается он. Он отходит к окну, повернувшись спиной. Бессознательно ищет сигареты, мнёт пачку в кармане, но не достаёт — ещё один крошечный акт сдерживания, ещё одно отрицание привычного себя. — Знаешь, — вдруг говорит Наруто, наблюдая за его силуэтом в проёме окна, — я не могу определить, что меня больше бесит: то, как ты заботишься сейчас — словно я сделан из стекла, или то, как раньше — словно я был мусором. Саске медленно поворачивается. Вынимает сигарету, но не поджигает. Вертит между пальцами, словно это странное продолжение его рук, осязательный отросток. — Может, мы оба — стекло из мусора, — отвечает он после долгого молчания. — Режущие друг друга, какой бы стороной ни соприкоснулись. В неверном свете комнаты Наруто видит, как дергается мускул на челюсти Саске, как его пальцы сжимаются вокруг сигареты. Ни в чьей биологии не прописана программа правильного реагирования на любовь. Или чем бы ни был этот узел инстинктов, привязанности и необходимости между ними. — Я хочу затянуться, — говорит Наруто вдруг, меняя тему, но не меняя направления. Саске смотрит на него так, словно Наруто попросил о чём-то невыносимо интимном. — У тебя истощение. — Блять... — Наруто не узнаёт собственный голос. — Дай закурить. Хватит... опекать. Саске медленно поднимает сигарету, прикусывает фильтр краем зубов, но не спешит доставать зажигалку. Они оба знают — он ждёт, чтобы Наруто попросил. — Зажги, — говорит Наруто. Саске вытаскивает потёртую зиппо. Щелчок, искра, пламя. Он затягивается глубоко и жадно. Подходит ближе к постели. Наруто ждёт, что Саске отдаст ему сигарету. Но тот наклоняется, берёт его затылок в ладонь и удерживает. В этом жесте проглядывает прежний Саске — тот, кто всегда контролировал дистанцию и градус взаимодействия. Их лица так близко, что Наруто чувствует жар сигареты у своих губ, жар кожи Саске, его дыхание. Тот выдыхает дым между ними — тонкая, серебристая струя, направленная к приоткрытым губам Наруто. Наруто вдыхает этот дым — уже разбавленный присутствием Саске, пропитанный им. Никотин растекается в лёгких одновременно с осознанием того, что они снова пересекли какую-то границу. Они, не отрываясь, смотрят друг на друга. — Нравится? — спрашивает Саске. — Да, — отвечает Наруто. Затягивается уже от самой сигареты, которую Саске подносит к его губам. Саске убирает руку от его затылка, отстраняется — но не полностью. Снова затягивается. Наруто смотрит, как пепел нарастает на кончике сигареты. Саске снова выдыхает дым между ними, и теперь Наруто сам тянется вперёд, ловит его ртом, впитывает это опосредованное прикосновение. — Ты странно реагируешь на заботу, — замечает Саске. Точно. Внутри Наруто два магнита — оба заряженных на отторжение заботы, но один из них постоянно переворачивается, срываясь на необходимость её получать. — Я никогда не учился её принимать, — отвечает Наруто равнодушно. — Слишком поздно начинать. Саске вдруг морщится. Наруто знает, что бьёт по слабому месту — Саске не должен был быть тем, кто будет о нем заботится. Но рядом со знанием, что это несправедливо по отношению к Саске, живёт горькое удовлетворение. Крошечная месть за... то, что прогнал его? Или за спасение? За своё вынужденное возвращение в эту боль, в это ломающееся тело, в этот пульсирующий мир? — Я уйду ненадолго, — говорит Саске, туша сигарету в пустой чашке. — Нужно сходить за продуктами. Наруто чувствует, как внутри поднимается детская паника. Фальшивое равновесие этих минут, это хрупкое перемирие, намёк на новую форму их существования — всё разрушится, когда Саске выйдет за порог. — Ты будешь здесь? — спрашивает Саске. — Когда я вернусь. Блондин невесело усмехается: — А куда я денусь? — он поднимает руку с капельницей, демонстрируя свою привязь. — Сам же привязал. Но они оба знают, что дело не в трубках, не в физической немощи. Речь о той части Наруто, что мечется под кожей, что всё ещё жаждет темноты и благословенного несуществования. — Я не о теле спрашиваю, — тихо говорит Саске. — Я буду, — отвечает Наруто. Саске кивает. В движениях видна усталось. Усталость от необходимости обнаруживать в себе что-то, от чего он отказывался всю жизнь. Забота для Саске всегда была чужой территорией, зоной риска и слабости. Когда за ним закрывается дверь, Наруто выдыхает. Мучительно осознаёт, что как бы он ни пытался отвергать эту новую заботу Саске, чем бы она ни была — запоздалым раскаянием, инстинктом собственника, боязнью потери, — она стала якорем, удерживающим его на границе между жизнью и пустотой. Сколько себя он отдал Саске раньше, когда ещё даже не знал, что можно не отдавать? И сколько отдаст сейчас, соглашаясь на эту новую форму зависимости? Наруто закрывает глаза. Усталость наваливается вместе с осознанием: ему не на что опереться кроме Саске. Нет внутренней опоры, нет карты, нет проводника. «Есть только два осколка разбитого стекла из мусора, режущие друг друга, какой бы стороной ни соприкоснулись». Мысль вызывает мимолётное сопротивление. Наруто хмурится и открывает глаза. Взгляд падает на гитару Саске в углу комнаты. На грифе — тонкий слой пыли. Гитара. Пыль. Саске не играет. Эти три мысли вызывают цепную реакцию в мозгу, создавая пугающую последовательность. Саске не может не играть — музыка для него не профессия, не хобби, а способ существования. Инструмент в пыли означает отрицание той части Саске, без которой он перестаёт быть собой. А если нет музыки, то нет и группы. Если нет группы, то нет и... Образ возникает с поразительной четкостью: белые волосы, заострённые зубы, тонкие пальцы, летающие по струнам. Суйгецу — равноценная противоположность Саске. Там, где Саске — лёд, Суйгецу — пламя. Где Саске — безжалостная структура, Суйгецу — хаотичная свобода. Суйгецу, который делил с ним косяк и иглу. Который смешил его, когда он задыхался от страха. Который брал скрипучую акустическую гитару и играл без слов — просто чтобы звук заполнил кошмарную пустоту. Суйгецу, который никогда не переступал границу между заботой и обладанием. Сердце сжимается от неожиданного осознания: Саске ни разу не упомянул Суйгецу. Не сказал, где он, не позвонил ему, не передал, что Наруто очнулся. Это не случайное упущение — это сознательное исключение. Избавление от лишнего элемента в конструкции. Страх пробивается сквозь туман лекарств. Словно игла, прошивающая все наслоения притупленного восприятия. Где Суйгецу?

***

Саске возвращается, и мир моментально делится надвое: до и после его появления. Наруто готов, он собран, сосредоточен вопреки вялости тела и сумбуру мыслей. Стратегия, в отличие от тактики, не требует немедленной ясности рефлексов — только внутренней определённости. Саске чувствует перемену еще до слов. В воздухе — электричество. Такое бывало раньше: перед ссорами, перед сексом, перед выступлениями. Как будто молекулы меняют структуру, создавая новую форму материи. Он замирает у двери. — Что случилось? — спрашивает он спокойно. — Где Суйгецу? — голос Наруто звучит глубже и тверже, чем мог бы позволить его физический стартовый капитал. Лицо Саске ничего не выражает, но нечто в его глазах меняется. Это не удивление, а скорее подтверждение — словно он ждал этого вопроса, но надеялся, что Наруто так и не придёт к нему. — Мне откуда знать? — отвечает он, снимая куртку. — Ты должен знать, — парирует Наруто. — Вы в одной группе. Вы должны репетировать, готовиться к концерту. — Всё не так просто, — Саске вешает куртку на спинку стула, задерживаясь дольше необходимого. — Упрости мне, — голос Наруто пронизан иронией — тоном, который он перенял от Саске за время их близости. — Когда ты его видел последний раз? Саске медлит. — Три дня назад, — отвечает он после паузы. — В ту ночь. Наруто обрабатывает эту информацию. Образы накладываются друг на друга: снег, падающий на лицо, двойник, сидящий на скамейке. Там был Суйгецу? — Он был со мной? — спрашивает Наруто. — Нет, — Саске отвечает слишком быстро, без тени колебания. — До всего... этого. Уклончивость ответа только усиливает тревогу Наруто. Это не похоже на Саске — избегать прямоты, даже когда правда ранит. Особенно когда правда ранит. — А потом? — продолжает Наруто, словно не замечая внутреннего диссонанса. — После того вечера? Репетиции группы? Саске приближается к окну. В сумерках его силуэт сливается с тенью, и только бледное лицо выделяется. — Всё это уже не важно. — Что именно? — Наруто чувствует, как внутри нарастает тревога. — Что не важно, Саске? Молчание длится, растягивается, наполняется звуком капельницы, мерно отсчитывающей секунды. — Группе конец, — произносит Саске. Эти слова создают дыру в реальности. Конец группы. Невозможность. Отрицание того, что так сильно связало их. Наруто смотрит на Саске так, словно видит его впервые. — Лейбл уже принял решение, — продолжает Саске с неестественным спокойствием. — Это было неизбежно после того концерта. — Можно бороться, — возражает Наруто. — Выпускаться самим. Саске поворачивается, и что-то мертвенное проступает в линиях его лица. То, чего Наруто раньше не видел — или не хотел видеть: определённость человека, полностью смирившегося с утратой. — Я дал интервью, — говорит он. — О своём отце. Наруто заставляет себя не реагировать. Не вздрагивать, не показывать удивления. Только аналитическая часть его сознания отмечает очевидное: Саске никогда не пошёл бы на это. Никогда не стал бы открывать своё происхождение. Его ненависть к отцу была всегда личной, не предназначенной для публичного потребления. Его планы мести не включали саморазоблачение. Что-то фундаментально изменилось в Саске. — Зачем? — вопрос вырывается сам собой. — Надоело, — отвечает Саске. Между ними — бездна. Сколько бы они ни сближались физически, внутренняя дистанция кажется непреодолимой. Два человека смотрят друг на друга через пропасть, прорытую временем врозь. Наруто чувствует, как истерика поднимается изнутри. Абсурд ситуации захлёстывает, перекрывая остатки контроля. — Ради меня, хочешь сказать? — говорит он, и смех подступает к горлу. — Сначала бросаешь меня ради группы, а теперь — группу ради меня? Он не может сдержать полубезумный приступ смеха. Как будто что-то трещит внутри, рвётся по швам. — Выбираешь сначала одно, потом другое, — слова вырываются вперемешку со смехом. — А ты не думал, что это вовсе не выбор? Что группа и я — не взаимоисключающие вещи? Саске смотрит на него со странным выражением. — Успокойся, — говорит он, подходя ближе. Эта забота — последняя капля. Смех переходит в рыдания — сухие, отрывистые, с нехваткой воздуха, и не приносящие облегчения. — Где Суйгецу? — снова спрашивает он сквозь эти спазмы. — Всё с ним будет нормально, — голос звучит натянуто. — О себе лучше думай. — Неправда, — задыхается Наруто. — Ты бы знал, где он. Вы бы общались, если бы всё было нормально. Он бы не ушёл. Саске делает последний шаг, сокращая дистанцию. Его руки ложатся на плечи Наруто. — Дыши, — командует Саске. — Просто дыши. Но Наруто не может. Воздух обжигает горло, но не проходит в лёгкие, застревает, как будто в дыхательных путях возникло препятствие. Истерика трансформируется в паническую атаку — тело реагирует на эмоциональный перегруз единственным доступным способом. — Что ты... — он силится выговорить. — Что за... Сознание ускользает.

***

Наруто проснулся от своего собственного крика, застрявшего в горле. Лёгкие и кожа горели, словно кто-то заменил кровь в его венах на кислоту. Тело предавало его — конечности скручивало спазмами, кишечник сжимался в тугой узел, а каждый нерв вопил о героине с такой силой, что сознание рассыпалось на фрагменты. В темноте было невозможно понять, ночь за окном или день. Чернота казалась абсолютной — будто весь мир вокруг перестал существовать, а остались только они вдвоем, плывущие в пустоте. — Почему... темно? — прохрипел Наруто, едва шевеля языком. — Электричество отключили, — голос Саске прозвучал ближе, чем Наруто ожидал. Наруто почувствовал что-то холодное на лбу — влажную ткань. Затем ощутил, как руки Саске, обжигающе-холодные на его раскаленной коже, переворачивают его на бок. Рвотные позывы поднялись мгновенно, и он захлебнулся желчью. — Давай, — прошептал Саске, поддерживая его. Наруто вывернуло желчью на край кровати. Пустой желудок сокращался болезненно. Когда судороги наконец отпустили, он упал обратно на подушку, тяжело дыша. По телу пробегали волны дрожи, конечности дергались в непроизвольных тиках. — Тридцать девять и восемь, — сказал Саске, и Наруто не сразу понял что это о температуре. — Ты должен сменить простыню, — пробормотал Наруто. — Я всё испортил. Он почувствовал движение рядом, затем руки Саске, осторожно приподнимающие его. Аккуратные, сосредоточенные движения, которыми он перекладывал Наруто на край кровати, снимал пропитанную потом, мочой и желчью простыню, расстилал новую. — Ты пил, — заметил Наруто, втягивая запах виски, исходящий от Саске. — Да, — просто ответил Саске, не пытаясь отрицать или оправдываться. Когда новая простыня была расстелена, Саске помог Наруто вернуться в центр кровати. Затем лег рядом. — Как давно? — спросил Наруто, пытаясь сконцентрироваться на голосе Саске, а не на боли, скручивающей внутренности. — Три часа, — ответил Саске. Пауза. — Или ты про... виски? — Свет, — уточнил Наруто. Его пальцы нашли в темноте руку Саске, сжали с силой, которой, казалось, не должно было быть в истощенном теле. — Как давно нет света? Это был странный, почти бессмысленный вопрос, но Саске ответил без паузы: — Около восьми часов. Наруто сжал его руку сильнее, когда новая волна боли прошила его тело. Зубы застучали, дрожь стала настолько сильной, что он чувствовал, как трясется кровать. Саске прижал его к себе, обхватив руками, пытаясь удержать от распада. — Дыши, — шептал он. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Наруто попытался синхронизировать своё дыхание с дыханием Саске, но лёгкие отказывались подчиняться. Всё его существо требовало только одного — героина, спасительного онемения, химической пустоты, которая заменила бы кричащую боль. — Я могу бросить, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Не сразу. Но могу. Я уже бросал. Он почувствовал, как тело Саске слегка напряглось. — Но? — подтолкнул Саске. — Но я не дам тебе бросить музыку, — слова царапали горло Наруто. — Группу. Всё, что ты есть. — Ты сейчас говоришь о благородной жертве? — голос Саске упал до шёпота. — О спасении моего таланта? Это такая... изощрённая форма самоуничтожения? Наруто хотел ответить, но его прервал приступ кашля. Тело выгнулось дугой, конечности сковало судорогой. Когда он наконец снова смог говорить, голос стал ещё более хриплым: — Нет. Я говорю о том, что вижу тебя. По-настоящему вижу. Всегда видел. И знаю, что случится, если ты потеряешь... это. — Что? — почти нетерпеливо спросил Саске. — Музыку, — Наруто закрыл глаза, хотя в абсолютной темноте это не имело значения. — Ты сломаешься. Не сразу. Но обязательно. И тогда уже ничто не сможет... собрать тебя. Даже я. — Я имею право ломаться, если хочу. — Но я не имею права позволить тебе, — прошептал Наруто. — Не из-за меня. Саске молчал так долго, что Наруто начал думать, что тот не ответит, что разговор был слишком прямым, слишком откровенным для человека, который всю жизнь прятал свои чувства под слоями защитной брони. — Без тебя я не существую, — наконец ответил Саске. — Будто не живу вовсе. — Почему? — Сначала я думал, что это ненависть, — наконец проговорил Саске. — Я знал ненависть, её концепцию. Это было понятно. Затем думал, что одержимость. Потом — что желание. Желание ломать тебя, обладать тобой, трахать тебя. Но всё сложнее. Я хочу всех этих вещей, но не только их. Я хочу... быть с тобой. Рядом. Внутри. Снаружи. Везде. Он сделал паузу, словно собираясь с силами для самого трудного признания. — Когда ты ушёл с Суйгецу, — продолжил Саске, — я впервые почувствовал... отсутствие. Словно часть меня исчезла. И с каждым днём, когда я не видел тебя, становилось меньше... меня. — А потом? — спросил Наруто, хотя знал ответ, чувствовал его. — А потом ты в этой чёртовой беседке, — сказал Саске. — Синий. Холодный. Едва дышащий. И я почувствовал... страх. Он прижался губами ко лбу Наруто — невесомо, едва касаясь. — Всё давно стало... очевидным, — продолжил он. — Группа, музыка, ненависть к отцу, прошлое, будущее — всё перестало иметь значение. Всё, что имеет значение, — чтобы ты дышал. Чтобы у тебя билось сердце. Чтобы ты... был. Я думал, что имею право на тебя. На твою боль. На твою... жизнь. — У тебя есть право, — выдохнул Наруто. — Всегда было. Я отдал его тебе... сам. Саске покачал головой — Наруто почувствовал это движение в темноте. В этом жесте была не столько жалость, сколько признание собственного бессилия перед чем-то более неодолимым. — С тобой... всё всегда иначе, — продолжил блондин с трудом. — Неправильно. — Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Но когда ты причинял мне боль, я чувствовал, что жив. Что существую. И мне казалось, что это... и есть любовь. Твои руки на моём горле. Твои следы на моей коже. Твоя ярость и твоя нежность. — Я не знаю, что это, — продолжил Саске. — Любовь? Одержимость? Зависимость? Привычка? Не важно. Важно, что без тебя... я не целый. Новая волна боли прошла через тело Наруто, заставив его выгнуться дугой. Мышцы живота сокращались в спазмах, тошнота подкатывала к горлу. Саске держал его, не отпуская, впитывая его дрожь, его судороги. В его хватке была прежняя собственническая сила, но теперь с оттенком отчаяния, ведь он цеплялся за то, что могло исчезнуть вопреки всем его желаниям. Когда боль немного отступила, в сознании Наруто всплыл образ — Саске на сцене, сосредоточенный, владеющий не только инструментом, но и всем пространством вокруг, всеми, кто смотрел на него. Саске, который имел власть над всем, что его окружало. Контраст с этим сегодняшним Саске, испуганным обычной человеческой уязвимостью, был слишком сильным. — Ты более живой на сцене, — выдавил Наруто сквозь стиснутые зубы. Саске молчал. Наруто почувствовал, как его пальцы невольно сжались вокруг запястья. — Я плохо... излагаю, — продолжил Наруто, прерывисто дыша. — Но ты должен играть. Ты должен творить. Не для меня. Для... мира. Для себя. Для тех, кто как я — увидел тебя и подумал: в этом есть смысл. Слова вылетали неуклюжими, но Наруто знал, что должен их произнести. Сейчас, в этой темноте, когда ломка и алкоголь сняли их защитные слои, и между ними не было ничего, кроме обнаженной честности. Саске опустил голову, его лоб прижался к виску Наруто. — Сейчас это не важно, — сказал он. — Сейчас важно только, чтобы ты... выжил. — А потом? — спросил Наруто, чувствуя, как боль снова нарастает внутри. — Потом... — Саске запнулся, столкнувшись с вопросом, на который у него не было ответа. — Потом я хочу видеть тебя... на сцене, — сказал Наруто. — Хочу смотреть, как ты... играешь. Саске вздрогнул. Наруто почувствовал его напряжение. — Что, если... — Саске сделал паузу. — Что, если я не могу... без тебя? В этом признании было столько непривычной для Саске открытости, что Наруто на мгновение забыл о боли, скручивающей внутренности. — Я буду... жить. Обещаю, — ответил он. Саске обхватил его лицо своими ладонями. — Я хочу верить тебе, — сказал он. — Верь. Наруто не знал, правда ли это. Не знал, сможет ли сдержать это обещание. Но в эту минуту, в этой абсолютной темноте, между ними не было лжи. Только намерение. Саске прижался губами к его лбу. — Это ядерный взрыв, да? — вдруг прошептал Наруто. — То, что происходит. — Да, — выдохнул Саске, его губы уже были в миллиметре от губ Наруто. — Ядерный взрыв. Свет вспыхнул без предупреждения. Электричество вернулось, превратив их убежище в обычную комнату со стенами и разбросанными вещами. Они невольно отпрянули друг от друга, ослеплённые внезапной яркостью после часов в темноте. В этот же момент зазвонил телефон. Словно напоминание о мире, который не перестал существовать, пока они говорили о вещах, невозможных при свете. Саске моргнул, лицо его затвердело, стирая все следы недавней откровенности. — Я быстро, — сказал он, отстраняясь с видимым усилием. Наруто смотрел ему вслед. Боль, ненадолго отступившая в темноте их близости, вернулась с удвоенной силой. Через стены он слышал голос Саске — сперва раздражённый, затем напряжённый. Что-то происходило. Что-то, что заставило Наруто почувствовать тревогу, не имеющую ничего общего с ломкой. Когда Саске вернулся, он выглядел иначе. Остановился в дверном проёме, словно не решаясь войти под яркий свет спальни. — Что случилось? — спросил Наруто. Саске не двигался. Когда он наконец заговорил, его голос звучал безжизненно: — Суйгецу, — произнёс он. — Передозировка.