S & N

«Люблю осторожно,

половинками ножниц»

Наруто стоял у окна в джинсах и футболке, что сползала с одного плеча, обнажая ключицу с уже потемневшим синяком от зубов Саске, и смотрел вниз, на улицу, где Париж делал то, что делают, как оказалось, все большие города без исключения, — спешил. Он пытался вспомнить, каким представлял себе этот город. Картинка, склеенная из мультфильмов, которые показывали по маленькому телевизору в общей комнате, всё крутилась перед глазами: свеча в бутылке, аккордеонист в переулке с фонарями. Но теперь, глядя вниз на мокрый асфальт и людей, которые шли, подняв воротники, Наруто вдруг понял, что эта картинка, которую он много лет носил в голове как Париж, никогда Парижем не была. Какой город на самом деле мелькал на экране того телевизора, он теперь не знал. И, может быть, не знал к лучшему — потому что ниточку спагетти из той картинки Наруто уже съел с другим человеком. А здесь, в настоящем Париже, где не было ни свечей, ни аккордеона, а был лишь жёлтый октябрь и чужой язык, звучащий со всех сторон, — здесь ещё ничего не было испорчено. И значит, это могло принадлежать Саске. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя голыми ступнями холод, что полз от угла по паркету. Ступни побелели, и он машинально поджал пальцы. Без платьев мир был хуже. Холод теперь лез под кожу без спроса, а джинсы с футболкой ощущались как тряпки, наброшенные на то, что следовало бы прикрыть чем-то другим. Тело оставалось таким же, но перестало принадлежать тому, кто умел жить в нём без страха. Наруто потёр неровную кожу запястья большим пальцем. — Саске. Учиха лежал поверх одеяла, с одной рукой, закинутой за голову, пока вторая лежала на впалом животе. Чёрные глаза переместились на Наруто. — Какой у тебя любимый мультфильм? Саске смотрел на него несколько секунд. Потом уголок его рта дёрнулся куда-то в сторону. — Ты серьёзно? Наруто подтянул колено к груди, устраиваясь на подоконнике боком, так что одна нога свешивалась, покачиваясь. — Ага. — У меня нет любимого мультфильма. — А еда? — Тоже, — сухо повторил Саске, отворачиваясь к стене. Каждый раз одна и та же схема: вопрос, пауза, усмешка, которая означала «я вижу тебя насквозь», и короткое слово, за которым шло длинное молчание. Можно было бы принять правила и лечь рядом, уставившись в ту же стену. Можно было бы заполнить тишину собственным телом, подставляя его вместо слов, — ведь его тело Саске принимал охотнее. Но именно поэтому Наруто не замолкал. — А в детстве? Что ты любил смотреть в детстве? Саске не повернулся. — Ничего. — Вообще ничего? — Вообще. Наруто прикусил нижнюю губу. Он знал, что для Саске это выглядело именно так, как выглядело: запоздалая попытка исправить их способ коммуникации. Неуклюжая, лобовая, с вопросами, взятыми из какого-то дурацкого пособия по тому, как лучше узнать своего партнёра — «десять вопросов для первого свидания». Саске усмехался с неё, ведь сам загнал Наруто в эту точку. Заставил осознать то, во что верил всегда, всей своей перекошенной от боли душой: Наруто его не знает. Цепляется за идею, за образ, за потребность — но не за человека. И в то же время он позволял этим вопросам продолжаться ради чего-то. И за это «что-то» Наруто и пытался сейчас ухватиться. Блондин соскользнул с подоконника, прошлёпав босиком по холодному паркету. Опустился на колени у кровати, положив руки на край постели, а на руки — голову, так что смотрел на спину Саске снизу вверх. — Ты играешь на чём-нибудь, кроме баса? Саске медленно повернул голову, и Наруто замер, не дыша. — Фортепиано, — тихо бросил он. Блондин выдохнул в спешке — точно боялся, что пауза вернёт Саске обратно к стене. — Фортепиано? Ты играешь на фортепиано? — Играл. — Давно? — С детства. Наруто жадно подался вперёд. — Сыграешь мне? Саске замер на мгновение, а затем фыркнул, потянувшись к пачке сигарет на тумбочке. Он вытянул одну, прикусил фильтр и чиркнул зажигалкой. Первая затяжка вошла глубоко, заполняя лёгкие дымом. Послышался стук в дверь. — Завтрак через десять минут, — раздался голос Ямато из коридора. — Нужно обсудить интервью. Ждём вас. Саске с досадой затушил сигарету о край пепельницы и поднялся, на секунду зажмурившись — головокружение, которое накатывало при резких движениях и которое Саске каждый раз гасил усилием воли, выпрямляя спину и стискивая зубы, прежде чем сделать следующий шаг. Он натянул чёрную футболку, джинсы и вышел, не оглянувшись. Наруто остался сидеть на полу. Взгляд его скользнул к углу комнаты. «А кто ты?» Наруто задавал вопросы Саске, но ни один из этих вопросов он не мог задать себе. Что я люблю? Саске. Чего я хочу? Быть нужным Саске. Чего я боюсь? Что Саске я не нужен. Что я ненавижу? Себя. Убери Саске из его жизни — и от нынешнего Наруто ничего не останется. Вопрос «кто я, если не тот, кто любит Саске?» не имел даже контуров. Легче было зацепиться за любовь или ненависть к себе. За что угодно, что имело имя. Наруто встал и, натянув кеды на босу ногу, вышел из номера, закрывая дверь за собой.

***

Ресторан при отеле располагался на первом этаже — небольшой зал с высокими окнами, через которые парижское утро вливалось жидким серебром. За длинным столом уже сидели остальные. Суйгецу ковырял круассан, разламывая его на мелкие куски, которые не ел. Джуго пил кофе. Сай сидел с газетой, развёрнутой на странице, которую не читал — скорее вёл пальцем по строчкам, выцепляя слова, ставшие ему знакомыми благодаря жизни в Канаде. Анко курила у открытого окна, игнорируя осуждающий взгляд официанта, а Ямато стоял у торца стола, держа листок бумаги, на котором был набросан план на эту неделю. Наруто сел рядом с Джуго — единственное свободное место. Саске был напротив, между Саем и Суйгецу. Блондин видел, как тот вертит между пальцев незажжённую сигарету — туда-обратно — не поднимая глаз. — Перед интервью нужно определиться с составом, — сказал Ямато. — Как выглядим, что говорим. Журнал серьёзный, не местная жёлтая тряпка. — Наруто больше не переодевается, — перебил его Саске. Все взгляды переместились на блондина. — Ну, значит, на интервью и на концерте его быть не может, — ответил Ямато чуть погодя. — Впрочем, — он почесал подбородок, посмотрев на Саске, — выглядишь ты лучше. Так что всё нормально. Наруто обхватил чашку обеими руками, но тепло уже ушло из неё, и пальцы нашли лишь слегка тёплый фарфор, которого было недостаточно, чтобы согреться. Он снова потёр запястье большим пальцем привычным, бездумным жестом, и ничего не сказал. — Месье Ямато. Официант возник у стола. — Для вас телефонный звонок. Говорят, срочно. Из Англии. Ямато нахмурился, положив листок на стол. — Из Англии? — Да, месье. Они ждут на линии. Ямато бросил взгляд на Анко и вышел из зала, следуя за официантом. Суйгецу поднял голову от раскрошенного круассана, хмуро обронив: — Кому он там нужен? Никто не ответил. Тишина продлилась некоторое время, после чего Анко затушила сигарету о подоконник и вернулась к столу, возобновив разговор про расписание. Сай перевернул страницу газеты. Джуго допил кофе. Наруто откусил от круассана, который взял машинально. Масляное тесто рассыпалось на языке, оставляя жирный след. Он жевал, не чувствуя вкуса, и смотрел на Саске, который, наконец, прикурил сигарету и затянулся так глубоко, будто пытался вдохнуть в себя всё, чего ему не хватало в этой жизни. Ямато вернулся через четыре минуты. — Всё в порядке? — спросила Анко. — Не дозвонились, — ответил Ямато, пожав плечами. Он отпил кофе и разговор потёк дальше — вопросы, саундчек, аппаратура, сет-лист.

***

Репетиция была назначена на три часа дня в клубе, в центре города — Париж охотно пускал к себе иностранцев с деньгами и неохотно с музыкой, но деньги, как правило, решали второй вопрос. К трём пришли все, кроме Анко и Ямато. Суйгецу настраивал микрофон, крутя стойку с раздражением. Сай перебирал струны, извлекая тихие звуки. Джуго расставлял тарелки, проверяя высоту каждой. Саске стоял у стены с басом на ремне. Наруто сидел на полу, прижавшись спиной к стене, чтобы чувствовать музыку позвоночником, когда та заиграет, и смотрел на ботинки Суйгецу. Он позволял себе смотреть только когда Суйгецу был повёрнут спиной, — быстро, как бы воруя, — и тут же отводил глаза в другую сторону, где были более безопасные вещи, вроде проводов и ботинок других. После Осло Суйгецу стал меньше пить. Наруто не знал, что это означает — облегчение или что-то обратное. Он хотел бы думать, что первое. Но самоненависть всегда выбирала худшую интерпретацию. — Где их, нахуй, носит? — раздражённо спросил Суйгецу, постукивая пальцем по мёртвому микрофону. Наруто сжал пальцы на предплечье. Вот ведь в чём шутка. Ему хотелось причинить себе вред. Себе — никогда другому. Но если это так — если единственное направление ярости всегда на себя, — то зачем создавать ситуации, в которых страдают другие? Может быть, чужая боль была не целью, а побочным продуктом? Ему нужна была не боль Суйгецу, а собственная вина за неё. Не ярость Саске, а собственное наказание за эту ярость. Каждая чужая рана — это новый слой вины, а каждый слой вины — это ещё одно разрешение на самоуничтожение. Суйгецу был ему дорог. Суйгецу был единственным человеком, при котором не нужно было держать лицо. Был. До того, как Наруто и это испортил. С той же неотвратимостью, с которой портил всё. Будто внутри стоял таймер, отсчитывающий минуты до следующего акта саморазрушения, и единственное, что менялось, — адрес взрыва. Он мог бы снова попросить прощения, но кому оно нужно? Суйгецу не нужны слова. Саске не нужны слова. Им нужны действия. Но что будет после действий? Тихий смех, идущий из угла. Наруто вздрогнул, подняв голову. Саске смотрел на него. Смотрел так внимательно, будто всё видел. Ботинки, на которые Наруто косился украдкой. Пальцы, вдавленные в предплечье. Механизм, который перемалывал вину в ненависть и ненависть в право на боль. Всё это лежало перед Саске, и он не отводил глаз. Дверь, наконец, открылась, впуская двоих. — У нас новости, — радостно заявил с порога Ямато. Анко стояла чуть впереди, пока рука Ямато лежала на её талии. Это было первым, что заставило практически всех присутствующих удивлённо поднять брови вверх. И, подобно их бровям, Анко высоко подняла левую руку — на безымянном пальце было кольцо. — Мы расписались! Тишина, наступившая после этих слов, была многозначительной. Суйгецу пришёл в себя первым: — Подождите, — сказал он. — Вы вместе? В смысле... давно? Или вы это прямо сейчас решили? Анко усмехнулась. — Сразу же после концерта на пароходе. — Это же... сколько? Три месяца? И сразу расписались? — Мы не хотели, чтобы это как-то влияло на работу, — неловко произнёс Ямато. — Сами не знали, к чему это идёт. А потом... — А потом мы в Париже, — закончила Анко, улыбнувшись. Никто не узнавал её. Перед ними стояла женщина с лёгким румянцем, поднимающимся от шеи к скулам, с блеском в глазах, который был не дерзостью или уверенностью, а тем простым — как его называют в народе, — женским счастьем. Она смотрела на Ямато из-под ресниц, и Ямато, ловя этот взгляд, чуть сильнее прижимал ладонь к её талии. Наруто сглотнул. Два человека среди всего этого хаоса нашли друг друга и решили, что этого достаточно. Не нужно ни объявлений, ни пышных церемоний, ни чужого одобрения — достаточно утра в Париже и тонкого кольца без камня. Красиво. — Очень рад за вас, — сказал он, улыбаясь. — Правда. Джуго подошёл к ним, пожал руку Ямато и обнял Анко. Пожелал того единственного, что умел желать искренне, — чтобы берегли друг друга. Суйгецу какое-то время ещё стоял, переводя взгляд с Анко на Ямато и обратно. Затем он пожал плечами. — Ну, хуй с вами, — сказал он. — Поздравляю! Сай тоже поздравил молодожёнов. — Саске? — Ямато повернулся к нему, в ожидании поздравлений. Саске снял бас, перекинув ремень через голову одним движением, и прислонил инструмент к стене. Посмотрел на Анко, на Ямато, на кольцо. — Жалкие, — сказал он. Анко нахмурилась. — Два жалких старика, которые сами себя убедили, что это не от безнадёги. — Он усмехнулся. — Нет, правда, мне интересно. Ты, — он посмотрел на Ямато, — долго уговаривал? Или она сама прибежала, потому что в её возрасте выбирать уже не приходится? Анко шагнула вперёд. — Ещё одно слово, сопляк, и твою рожу родная мать не узнает. Рука Ямато мягко переместилась ей на предплечье, как бы придерживая. — Поверь, моей матери будет похуй, — бросил ей Саске. — Ты стоишь тут, тычешь пальцем с помойным колечком, будто это кого-то должно ебать. — Он перевёл взгляд обратно на Ямато. — Нет, правда, ты бы хоть кольцо нормальное купил. — Ты закончил? — сурово спросил Ямато. Саске скользнул по ним взглядом. — Ага, — сказал он. Развернулся, вышел, и хлопнул дверью так, что стены задрожали, отдавая вибрацией в спину Наруто. Воцарилась тишина. Румянец на щеках Анко потух. — Я найду его, — тихо сказал Наруто. Никто не стал возражать.

***

Саске шёл так, будто знал куда, — но Наруто, догнавший его через квартал, понимал, что это не так. Учиха просто расходовал ярость ногами, вколачивая её в парижский тротуар, пока Наруто шёл чуть позади, не пытаясь поравняться. — Не надо за мной таскаться, как ебучий щенок, — бросил Саске, не оборачиваясь. — Я просто гуляю. — Тогда гуляй в другую сторону. — Мне нравится эта. Саске прикурил на ходу, щёлкнув зажигалкой четыре раза, прежде чем огонёк поймал табак. Тело требовало того, чего ему больше нельзя было дать, и руки метались в поисках замены, хватаясь за всё, что попадалось: сигареты в первую очередь. Он резко остановился, из-за чего Наруто чуть не врезался в его спину. Брюнет обернулся. Злость уже выгорела. Выплеснулась ядовитыми словами на двух людей, которые этого не совсем заслуживали. Осталась зола. И под ней — то, ради чего вся эта злость существовала. У него что-то украли. Не возможность — возможность никуда не делась. У него украли момент. Конкретный, единственный, неповторимый момент. Тот, который ещё час назад существовал для него как мысль. В котором он бы ни за что не признался ни одной живой душе, — и который теперь, задним числом, обнаружил себя разрушенным чужими руками. Пожениться в Париже — это был бы жест такой красоты, которую Саске никогда бы не признал нужной. Но Ямато и Анко сделали это первыми, не зная, что делают вместо него. Не подозревая даже, что у Саске вообще водились мысли, которые включали слова «жениться» и «Наруто» в одном предложении. — Саске, — сказал Наруто тихо. — Пойдём куда-нибудь? — Куда? — Не знаю. Просто пойдём... Саске затянулся и выдохнул прямо Наруто в лицо. Блондин не изменился в лице из-за дыма — стоял, приоткрыв свои пухлые губы, и втягивал этот дым в себя. Саске смотрел на этот рот, на эти губы, втягивающие чужой выдох, и его зрачки — те, которые сужались в точки от раздражения и расширялись до краёв радужки от героина, — расширились. Наруто вытащил сигарету из пальцев Саске. Не отводя глаз, двумя пальцами — за самый кончик фильтра, на котором была влага чужих губ. Поднёс к своим. Затянулся, выдохнул. И вернул обратно, вложив в пальцы Саске. Тело Саске было абсолютно неподвижным, как если бы он держал себя за горло обеими руками изнутри, чтобы не сделать того, что хочет. Глаза не отрывались от лица Наруто — от губ, от шеи, от ключицы с синяком, который выглядывал из-под ворота. Он коротко хмыкнул, через нос. Тем звуком, который у Саске заменял и усмешку, и признание, и отступление. Развернулся и пошёл дальше. Наруто выдохнул. Ноги были ватными. Они вышли на набережную. Сена внизу несла на себе отражения дневных облаков, а Эйфелева башня поднималась над крышами. Наруто, остановившись, заметил фотографа с табличкой цен в нескольких метрах от них. — Давай сфотографируемся? Саске бросил на него косой взгляд. — Зачем? Наруто не ответил сразу. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, пока ветер с реки трепал его волосы. — На память, — сказал он наконец, пожав плечами. Чтобы было доказательство, если быть по-настоящему честным. Чтобы через год, через десять, через сколько угодно — можно было достать этот кусок бумаги и быть уверенным, что это было. Что они стояли здесь. Что Саске был рядом. Чтобы никто не смог убедить его в обратном. Саске потушил сигарету о перила и кивнул. Он протянул фотографу несколько купюр франков, после чего они с Наруто встали рядом. В последний момент Учиха придвинулся, положив руку Наруто на талию — тем же жестом, каким Ямато касался Анко два часа назад, и если он осознавал это, то ничем себя не выдал. Наруто улыбнулся. Вспышка. — Готово, — сказал фотограф на ломаном английском, протягивая квитанцию. — Будет готово через пару часов. — Жди здесь, — сказал Саске, забирая квитанцию. — А ты куда? Но Саске уже шёл прочь, и его спина — прямая, узкая, в чёрной куртке — растворялась в потоке людей, не оборачиваясь.

***

Наруто остался один. Он сел на скамейку у парапета и закурил сигарету, которую стрельнул у прохожего, лишь жестами объяснив, что ему нужно. Дым был чужой — не тот, не та марка, — и от этого стало лишь холоднее. Холод вообще не отпускал с того дня, когда он снял платье. Раньше — до Осло, до балкона, до порванной ткани — холод приходил только от трупа. Теперь же он был повсюду, в самом воздухе, и никакая сигарета не помогала. Он думал о Суйгецу. Точнее — думал о том, думать ли о Суйгецу. Потому что само это размышление казалось ловушкой. Суйгецу нужно быть важным. И это нормально. Суйгецу — нормальный. А Наруто — нет. Он затянулся чужой сигаретой. Наруто мог бы прийти на концерт. Не в платье, не в колготках, а просто так. Встать в толпе и смотреть на сцену, на Суйгецу. И если тот заметит — а он заметит, он всегда замечал, — тогда это будет не слово и не извинение. Это будет присутствие. То самое действие, которое ему нужно. Мысль грела лишь пару секунд. А потом начала разбирать себя изнутри, как это всегда бывало с мыслями, которые казались чистыми. Ради кого? Ради Суйгецу — чтобы тот увидел и понял, что он дорог? Или ради себя — чтобы на один вечер почувствовать себя человеком, способным на поступок, и этим чувством закрыть то, что грызёт совесть? Или... Вина кормит ненависть, ненависть даёт разрешение на боль. Если это так — если он действительно так устроен, — то любое движение к другому человеку начинается не в сердце, а в машине. Но он ведь любил Суйгецу. Он любил его дурацкие шутки. Он любил, как Суйгецу поёт. Он любил, когда тот клал голову ему на колени или плечо. Он любил то, как Суйгецу кидал вызов всему миру. Любил то, как спокойно и безопасно ему было с Суйгецу. И он не мог отличить это от остального. Это было невыносимо. Он мог бесконечно долго разбирать себя на части, и каждый слой оказывался подкладкой для следующего, и нигде — ни на одном уровне — не было точки, про которую он мог бы сказать: вот здесь — настоящее желание. Допустим, он придёт. Допустим, Суйгецу увидит и простит. Что дальше? Суйгецу снова подпустит его. И Наруто снова будет брать — поддержку, тепло, присутствие — и снова, неизбежно, заберёт больше, чем вернёт. Потому что он так устроен. И вина, которая придёт после, будет тяжелее нынешней. И всё же. Что, если ему действительно просто хочется посмотреть на Суйгецу? Как проверить то, что нельзя проверить? Как отличить настоящий голод от фантомного, если тело давно разучилось различать? С Саске он просто делал. Импульс был настолько громким, что заглушал всё остальное. С Саске не нужно было разбираться в себе, потому что разбираться было некогда: там горело, и ты бежал в огонь, и вопрос «зачем» не успевал оформиться. Что, если он хотя бы попытается? Ради Саске он пытается. Каждый день, неуклюже, но пытается. Может быть, и с Суйгецу... Он не закончил мысль, потому что та упёрлась в стену. За стеной было то, о чём он не хотел думать. То самое: кто он такой. Чего он хочет. Зачем он здесь, если убрать Саске из уравнения. Если убрать вину перед Суйгецу. Если убрать всех, ради кого он хотел существовать, — что останется? Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы. Наруто вздрогнул, выбросил окурок и сунул руки в карманы. Темнело. Фонари вдоль набережной зажигались один за другим, жёлтые и тёплые, только тепла от них не было. Прохожих стало меньше. Река внизу потемнела, утратив отражения, и башня засветилась огнями, превратившись из дневного силуэта в ночную драгоценность. Сегодня ему исполнилось двадцать. Он не думал об этом весь день, избегая итогов, от которых хотелось не праздновать, а извиняться. Но сейчас, в темноте, всё же подумал. Двадцать лет. Две трети из них — с чем-то в крови. Наруто поднял голову. В небе над Парижем, над всеми этими огнями и фонарями, над дымом и светом, — была звезда. Одна. Непонятно как пробившаяся сквозь городское зарево, повисшая в темноте. Настолько неуместная в этом небе, что захотелось проверить — не самолёт ли? Не самолёт. Не двигалась. Наруто закрыл глаза. «Пожалуйста. Пусть все будут счастливы» Он не знал, кому адресовано это «пожалуйста». Вряд ли Богу — Бога у Наруто не было. Не Джирайе — мёртвые не исполняют желания. Мёртвые лишь стоят в углу да улыбаются. Может быть, звезде. А может быть, самому себе. Он открыл глаза. Встал со скамейки, растирая замёрзшие руки, и побрёл к тому месту, где стоял фотограф. Он заметил волосы Саске вдалеке, и тут же ускорил шаг — быстрее, ещё быстрее. Кровь приливала к щекам от этих быстрых шагов и воздуха. Саске стоял там и ждал, уже прикуривая. Он подставил ладонь ветру, и в свете фонаря его профиль был таким нужным, что дыхание то и дело сбивалось. — Где ты был? — спросил Наруто, запыхавшись. Саске не ответил. Лишь протянул фотографию. Наруто взял её обеими руками, поднёс ближе к свету фонаря. На ней они стояли рядом. Рука Саске была на его талии. Наруто на фотографии улыбался, и хоть Саске не улыбался, его тело было повёрнуто к Наруто. Эйфелева башня за их спинами выглядела так, будто была декорацией, выстроенной специально для них, — и Наруто думал, что Саске очень красивый. И в жизни, и на фотографиях. Что тогда, когда он впервые увидел его в том далёком клубе, что сейчас, когда стоял в свете парижского фонаря с сигаретой, от которой тянулся дым вверх, к той самой звезде. Он бережно положил фотографию во внутренний карман джинсовки — туда, где сердце. — Пойдём, — сказал Саске. — Куда? Саске снова не ответил. Наруто невольно подумал, что своим утренним вопросом истратил весь доступный кредит ответов на этот день. И всё же он был слишком рад тому, что Саске вернулся, чтобы расстраиваться из-за его молчания. Блондин обогнал Учиху, по-детски щурясь и всем видом показывая, что собирается утворить какую-то пакость. Он отобрал у того из пальцев сигарету. Жадно затягиваясь и улыбаясь, Наруто поравнялся с ним, аккуратно взяв за руку. Саске хмыкнул, достав для себя другую сигарету. И они пошли под фонарями Парижа, выдыхая один и тот же дым в октябрьское небо.

***

Наруто даже не спрашивал, как Саске нашёл этот ресторан и почему привёл его сюда. Они сидели в углу, за столом, накрытым скатертью цвета слоновой кости, на которой дрожало пламя свечи, когда рядом проходили официанты. Саске заказал красное, сухое вино — не ради удовольствия, а ради того, чтобы руки перестали трястись. Он сделал глоток и поставил бокал, не выпуская ножку из пальцев. Вино чуть колыхнулось от дрожи, которую Саске давил всем телом, но которая всё равно просачивалась наружу через мелочи. Наруто тоже выпил, чувствуя себя максимально неловко в этом заведении. Первый глоток обжёг горло, и тело мгновенно отозвалось предательским облегчением. Бензодиазепины он не принимал уже больше месяца, и место, которое они занимали, зарубцевалось лишь сверху. Алкоголь, хоть и не был лекарством, всё же смог сделать тело, как и мысли в нём, чуточку легче. Оба знали, что делают. Оба позволили себе это. Наруто не думал о том, почему Саске привёл его сюда и почему сегодня. Думать означало бы заметить совпадение, а заметить совпадение означало бы допустить, что Саске знает дату. Но не знает ведь? Наруто неуверенно посмотрел на Учиху исподлобья, но тот лишь равнодушно смотрел в сторону. Рояль стоял у дальней стены. Чёрный, с поднятой крышкой, обнажившей внутренности. Наруто заметил его, когда они вошли, но не сказал ни слова — такое большое количество совпадений начинало наводить на пугающие мысли. Невольно задумаешься: а не потерял ли ты рассудок окончательно? Они допили бутылку вина. Саске встал. Его стул отъехал с тихим скрипом по паркету. Движение было из тех, что случаются до решения — тело уже идёт, пока разум ещё не успел вмешаться. Только в этом зазоре существовало то единственное мгновение, когда Саске Учиха был способен на что-то, не отравленное дурным характером. Он пересёк зал, сев за рояль. Наруто замер с бокалом у губ. Первая нота — и всё сдвинулось. Ресторан не затих — приборы звенели, кто-то смеялся, официант нёс десерты, — но всё это отодвинулось на задний план, став декорацией к тому, что начало происходить под пальцами Саске. Вальс. Наруто не знал ни названия, ни композитора, ни того, что эта музыка была написана для драмы о ревности, где человек в маске убивает жену на балу. Он не знал, что Хачатурян сочинил этот вальс к пьесе Лермонтова, и что Лермонтов написал пьесу в двадцать один год, и что ревность в ней была того сорта, который не различает любовь и собственничество, потому что для главного героя — как и для Саске — между этими понятиями никогда не существовало границы. Он просто слышал. Вальс начался стремительно, разбежавшись с первых тактов, и пальцы Саске гнались за ним, не всегда успевая. Левая рука промахнулась — палец ударил соседнюю клавишу, и фальшивая нота вонзилась в мелодию. Саске не дрогнул. Не поморщился. Не замедлился. Его руки продолжали двигаться — с упрямой, яростной точностью, которая идёт от решимости доиграть, даже если весь мир сдохнет. Ещё одна ошибка. Пальцы запнулись, секундная каша из двух нот, которые не должны были звучать вместе, — и снова вперёд. Дальше, в ту часть вальса, где мелодия поднимается и кружит, кружит, кружит, затягивая в водоворот, из которого не получится выбраться. Наруто не дышал. Тело его сидело неподвижно, с бокалом, который он так и не поставил. Пальцы на стекле побелели от хватки, пока весь он был там, в этом звуке и нотах, которые Саске извлекал из инструмента. Ему казалось — и это ощущение было таким отчётливым, что он мог бы поклясться, что так оно и есть, — что сейчас только он это слышит. Дверь, которую Саске держал на замке. Дверь, за которой прятался мальчик. Дверь, за которой жил тот Саске, которого Наруто не знал и которого, может быть, не знал никто, — Саске до героина, до отца, до смерти, до всего. Дверь была открыта. Наруто дотянулся. Вальс вошёл в финальную часть — тему повторили, но иначе. С тем нарастанием, от которого грудная клетка набирается тяжести. Пальцы Саске ударили по клавишам в последний раз. Аккорд повис, вибрируя, затихая, не желая умирать. Нет, это Наруто не хотел, чтобы тот умирал. Тишина. И аплодисменты, на которые Саске даже не обернулся. Он встал и пошёл обратно к столу. Походка его была чуть свободнее, будто что-то, что крепко держало, наконец отпустило. Наруто посмотрел на свою руку. На тыльной стороне ладони, лежащей на скатерти, блестели капли. Он не понял сразу, что это — потом моргнул и почувствовал, как очередная слеза скатилась с ресницы и упала рядом с сёстрами. Он вздрогнул. Провёл пальцами по лицу — мокрое. Щёки, подбородок, даже шея. Он плакал, пока Саске играл, и не заметил. Не почувствовал. Саске сел напротив. Его взгляд остановился на лице Наруто — на мокрых дорожках и покрасневших глазах. Он ничего не сказал. Потянулся ко второй бутылке, которую, оказывается, уже принесли, и разлил остатки по бокалам. Они выпили, не чокаясь. Наруто поставил бокал и посмотрел на Саске. — Ты ведь знаешь, да? — спросил он тихо. — Знаешь, какой сегодня день? Саске смотрел на него, никак не изменившись в лице. — Сегодня какой-то особенный день? — безразлично обронил он. Наруто улыбнулся. Уголки глаз сжались и мокрые ресницы слиплись. Он вытер щёку тыльной стороной ладони. — Нет... Самый обычный.

***

Улица встретила их тем же холодом. Наруто поёжился, застегнул джинсовку и пошёл рядом, чуть покачиваясь от вина. Мелодия не уходила. Она засела где-то между виском и ухом, крутилась на одном и том же фрагменте — там, где вальс взмывает вверх, разгоняясь до предела. Наруто начал напевать, сперва себе под нос, одними губами, потом громче — выпуская обрывки в ночной воздух. Он не запомнил всех нот. Запомнил только контур и ощущение. Голос его, нетренированный, чуть хриплый от вина, ложился на этот контур криво и глупо: — Да-да, да-да-да-да, да-да-да-да... Саске шёл рядом, засунув руки в карманы. — Станцуй со мной. Саске повернул голову. — Ты пьян. — Станцуй со мной этот вальс. — Ты еле идёшь. — Прошу, Саске... Саске не ответил, но остановился — а это уже было согласием. Развернулся к Наруто и встал так, как встают для вальса, — одна рука протянута, другая в воздухе, ожидая талию. — Левую руку мне на плечо, — сказал Саске. — Правую — в мою. — Только я не умею. — Поэтому и говорю. Левую на плечо. Наруто положил руку — ладонь легла на кожанку Саске, под которой ходили мышцы. Правая нашла ладонь Саске, и тёплые пальцы сомкнулись вокруг его холодных. — Раз-два-три. Шаг назад, шаг в сторону, приставить. Наруто наступил ему на ногу. — Назад, — повторил Саске, не меняясь в лице. Они двигались. Криво, рвано, сбиваясь с ритма, который Наруто продолжал напевать, и его «да-да-да» то ускорялось, то замедлялось. Саске подстраивался, корректируя шаг под этот кривой метроном. Тротуар был мокрым, подошвы скользили, а фонарь бросал на стену дома тень, которая двигалась вместе с ними — вытягиваясь и сжимаясь. Наруто рассмеялся от того, как нелепо они выглядели: два парня, танцующие вальс без музыки, и один из них не попадает ни в один счёт, который сам же и пропевает. Вальс нёс их. По тротуару, мимо закрытого кафе, мимо фонаря с разбитым плафоном, мимо велосипеда, прикованного к столбу, — и дальше, за угол, туда, где улица сужалась, стены домов смыкались ближе, а свет фонарей уже не доставал. Саске вжал его спиной в стену. Наруто выдохнул — камень был холодным сквозь тонкую куртку, а тело Саске напротив горячим. От этого перепада температур внутри всё поехало. Мелодия, которую он напевал, умерла на полуноте — задушенная ртом Саске, который накрыл его губы без предупреждения. Саске целовал зубами, языком, давлением, от которого голова Наруто откинулась к стене, а шея обнажилась. Губы скользнули ниже, к горлу. Присосались с такой силой, от которой кожа побелела, а потом налилась цветом — тёмным, сливовым, в форме рта. Наруто вцепился в его куртку. — Ахх... — сорвалось с губ блондина, эхом прокатившись по подворотне. Саске снова провёл языком по нижней губе Наруто. Прикусил её, потянул — и Наруто дёрнулся навстречу. Его пальцы соскользнули с куртки на шею Саске, затем в волосы. Он потянул его обратно к себе, потому что секунда без этого рта казалась невыносимой. Руки Саске перехватили его бёдра, большие пальцы вдавились в кости. Губы вернулись к шее, прикусывая. Наруто стоял в этой подворотне, пьяный, с закрытыми глазами и открытым ртом, и думал, что это, наверное, и есть вальс: когда тебя кружат до потери счёта и ты уже не знаешь, что происходит. — Саске... — выдохнул он. Рука Саске скользнула с бедра на живот, ниже, к ремню. Пряжка звякнула в тишине подворотни. Пуговица. Молния. Пальцы тянули джинсы вниз с нетерпением, из-за которого ткань застревала на бёдрах. Он опустился на колени. Асфальт был мокрым, и Наруто на секунду подумал, что Саске, наверняка, неудобно, — но Саске уже прижимался ртом к его паху сквозь ткань боксеров, обхватив губами контур его члена. Наруто забыл про асфальт, про Париж, и вообще про всё, кроме этого рта, давления, и тепла, которое прошлось по телу, когда Саске выдохнул ему в пах, сквозь хлопок. — Б-блять... — Наруто уронил руку на его голову, пальцы вплелись в чёрные волосы и сжались. Бёдра дёрнулись вперёд, но Саске придержал их рукой, вдавливая обратно в стену. Боксеры были стянуты одним рывком. Холодный воздух коснулся нежной кожи. Наруто вздрогнул, но в ту же секунду — горячий язык прошёлся по всей длине снизу вверх, нарочито медленно, с нажимом, от которого у Наруто подкосились ноги. Наруто застонал. Саске задержался на головке, обводя кончиком языка по кругу, надавливая на щель, слизывая выступившую каплю. Глаза его были закрыты, лицо сосредоточенным, и, глядя на него сверху вниз, Наруто не мог перестать любоваться. А потом Саске взял в рот. Целиком, с мокрым причмокиванием. — Ахх... — Наруто задохнулся, вжимаясь лопатками в стену. Саске сосал глубоко, с голодом. Щёки впали, губы плотно обхватили ствол, слюна потекла по подбородку, и он двигался — глубже, ещё глубже, пока головка не упёрлась в горло. Саске поперхнулся, и этот сдавленный, горловой звук отозвался в животе Наруто горячей судорогой. Учиха не остановился. Сглотнул, и горло сжалось вокруг плоти. Наруто издал низкий, рваный звук. Его пальцы в волосах Саске потянули так, что тот зарычал, не выпуская изо рта. У Наруто поджались пальцы в ботинках, и он согнулся вперёд, хватая воздух ртом. — Сас... ке... ахх, блять... Вибрация рычания прошлась по всему телу, от члена до позвоночника и затылка. Наруто закусил собственную ладонь, чтобы не орать в подворотне, потому что они были на улице, блять. На парижской улице, где кто угодно мог пройти мимо и увидеть, как Саске Учиха стоит на коленях, на мокром асфальте, и берёт в горло так, будто это единственное, чего он хотел весь этот бесконечный, паршивый, вымороченный день. Рука обхватила основание, сжала. Рот двигался — вверх, вниз, — язык давил на уздечку, и с каждым движением вверх Саске проходился по головке, облизывая. Наруто дышал через нос, потому что рот был занят собственной рукой, и всё равно стонал — сквозь пальцы и зубы. Бёдра дёрнулись вперёд, вгоняя глубже. Саске закашлялся, и глаза его на секунду открылись — мокрые, — но он не отстранился, а взял ещё глубже. У Наруто потемнело в глазах. — Я... сейчас... Саске, я... Он кончил, снова кусая собственную ладонь. Тело выгнулось дугой, мышцы живота свело, и он чувствовал, как Саске глотает его сперму. Учиха держал его бёдра на месте, пока Наруто не перестал содрогаться и не обмяк, привалившись к стене с закрытыми глазами и открытым ртом, из которого вырывалось прерывистое дыхание. Саске поднялся с колен, на которых теперь были мокрые тёмные пятна от асфальта. Подбородок блестел от слюны. Он вытер его тыльной стороной ладони, размазав по скуле. Наруто, всё ещё задыхаясь, потянулся к его ремню — пальцы дрожали, нащупывая пряжку. Но Саске перехватил его запястья. — Не здесь. Голос был севшим. И Наруто — всегда особенно послушный после оргазма — быстрым движением застегнул свои джинсы и сглотнул. — Пойдём, — сказал Саске, взяв его за руку.

***

Саске не стал включать верхний свет — щёлкнул лампой на тумбочке. Жёлтый круг лёг на кровать и кусок пола, оставив всё остальное в тени. Наруто опустился перед ним на колени, не спрашивая. Не дожидаясь ни слова, ни жеста, — просто упал, будто ноги подломились пред чем-то божественным. Его руки расстегнули ремень Саске с тягучей, нарочитой медленностью, от которой у Саске свело челюсть. Пуговица. Молния. Джинсы сползли вместе с бельём, и Наруто прижался щекой к его бедру — просто прижался и замер, дыша в горячую кожу, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами. С выражением на лице, от которого Саске сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом Наруто повернул голову. Он начал не с головки — сбоку, языком, от основания вверх, медленно, влажно, с открытыми глазами, которые смотрели на Саске снизу. Голубые, пьяные, с блеском. Его губы — припухшие от поцелуев, искусанные до красноты в подворотне — сомкнулись на головке, и он втянул её в рот, обводя языком. Саске коротко выдохнул, будто ему вышибли воздух из лёгких. — Ммм... — Наруто промычал, не выпуская изо рта. Он взял глубже. Горло раскрылось, принимая. Он не торопился. Язык прижимался к нижней стороне ствола, создавая давление. Щёки впадали на каждом движении вверх, и хлюпающие звуки, от которых Саске сжимал зубы всё крепче, заполняли комнату. Рука Наруто легла на бедро Саске, надавив, и Саске дёрнулся, толкнувшись вперёд. Наруто принял этот толчок в горло, издав задушенный звук, от которого пальцы Саске наконец оторвались от собственных ладоней и впились в волосы блондина, сжимая и задавая ритм. Наруто подчинился. Его голова двигалась в такт руке Саске — вниз, когда тот тянул, вверх, когда отпускал, — и с каждым движением он брал глубже. Слёзы выступили от глубины, скатываясь по щекам. Слюна текла по подбородку. Он не закрывал глаза, продолжая смотреть снизу вверх на Саске — на его лицо, на стиснутую челюсть, на чёрные глаза, которые смотрели на него сверху с таким выражением, что Наруто умоляюще застонал. Он знал, что делает. Знал, как двигать языком, чтобы Саске задохнулся. Знал, когда ускориться, а когда замедлиться до мучительного, едва ощутимого касания — одни губы на самом кончике, язык, который дразнит щель, — пока Саске не потянет его обратно за волосы, вниз, глубже и жёстче. — Хмпхф... — вырвалось у Наруто, когда Саске дёрнул его так, что член вошёл до основания, и нос Наруто упёрся в лобок. Горло сжалось, и он сглотнул, обхватывая ствол. Саске зашипел сквозь стиснутые зубы, и его бёдра дрогнули. Свободная рука Наруто скользнула ниже, обхватила мошонку, сжала мягко. Большой палец двинулся кругами, надавливая, и Саске рвано выдохнул. Наруто ускорился — двигался жадно, мокро, громко, не стесняясь звуков, слюны на подбородке и слёз на щеках. Не стесняясь того, а, напротив, наслаждаясь, и даже гордясь тем, как он выглядел на коленях перед этим человеком: растрёпанный, пьяный, с синяками на шее, с мокрыми ресницами и ртом, который не мог насытиться. Это было так красиво, что Саске терял рассудок. Так развратно, что впору было бы запереть этого подонка от чужих глаз. Саске схватил его за плечи и рывком поднял на ноги. Наруто не успел выдохнуть — рот мокрый, воздух ещё не заполнил лёгкие, — но Саске уже разворачивал его к стене, навалившись всем корпусом сзади. Ладонь легла на затылок, прижимая щёку к обоям. Другая рука стянула джинсы и боксеры до колен одним рывком. — Саске... — выдохнул Наруто в стену, пока его пальцы скребли по обоям, ища за что ухватиться. Саске сплюнул на пальцы. Наруто стиснул зубы, чувствуя давление на колечко мышц, и сжал кулаки по обе стороны от лица. — Ахх... — сорвалось с губ блондина, когда пальцы вошли. Наруто прижался лбом к холодной стене. Холод этот был единственным, что он ощущал, кроме жара Саске. — Смотри на меня, — прохрипел Саске ему на ухо. Наруто чувствовал его дыхание на своей шее, член, который упирался ему сзади, и пальцы внутри — всё это вместе заставляло его скулить, тихо и жалобно. — Не могу... ты сзади... Саске усмехнулся. Этот короткий, властный звук заставил колени Наруто подкоситься, — и в следующую секунду его развернули спиной к стене. Лицом к Саске. Наруто стянул с себя джинсы и боксеры, наслаждаясь моментом. Это была единственная гордость, которую Наруто себе позволял, — не за ум, не за характер, не за что-либо, что он мог бы назвать своим, — а за то, как Саске смотрел на его тело. За то, что это тело, которое Наруто ненавидел, морил, царапал, бил — было единственным, что заставляло Саске Учиху терять лицо. Саске толкнул его к письменному столу, впечатав задницей в край. Наруто сел, обхватив ногами его бёдра, руки вцепились в плечи, и столешница под ним дрогнула, сдвинув пепельницу и стакан с водой, который опрокинулся и разбился на полу. Саске вошёл. Наруто откинул голову, и, когда Саске заполнил его до конца, из горла вырвался стон. Не осталось места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для холода. Край стола врезался в бёдра. Тело Саске перед ним. Наслаждение. Саске начал двигаться. Наруто чувствовал каждый сантиметр, каждое движение внутри. Стол скрипел и бился о стену с каждым толчком. Тени на потолке двигались, будто танцевали тот вальс, который они начали на парижской улице и который, кажется, не собирался заканчиваться. Раз-два-три. Раз-два-три. Саске вёл. Как в вальсе — раньше, на улице, — только теперь счёт был другой, быстрее, жёстче, и Наруто подчинялся ему с тем же послушанием, с каким подчинялся во всём остальном, — но здесь, в этом подчинении, не могло быть унижения. Здесь была свобода. Здесь можно было перестать решать, перестать думать, перестать быть Наруто — и стать только телом, которое хочет Саске. А Саске — Саске, который контролировал всё и всех, который держал мир на расстоянии вытянутой руки и скорее бы сломал эту руку, чем позволил кому-то подойти ближе, — Саске здесь был откровенен. Здесь он не скрывал того, что прятал днём за молчанием и злостью, — что ему нужен этот человек, нужен до тряски в руках, до хрипа, до потери того самого контроля, которым он так дорожил. И каждый толчок был признанием, которое он никогда не произнесёт вслух, потому что произнести — значит потерять, а потерять — значит умереть, и Саске умирал каждый раз, когда входил в него до основания, шлёпаясь бёдрами о его ягодицы. Ритм ускорился. Стол ходил ходуном, пепельница упала на пол со звоном. Наруто цеплялся за его шею, за волосы, за что угодно, лишь не потерять. — Ахх... ахх... Сас... ке... Саске стал двигаться ещё быстрее. Наруто чувствовал, как его подхватывает эта скорость. Как что-то растёт внизу живота и поднимается к горлу. Он смотрел на Саске сквозь приоткрытые веки — на его стиснутые зубы, на эти чёрные глаза в сантиметрах от его глаз, — и думал, что вот это — боль, и огонь, и ритм, и руки, которые держат так сильно, — это лучший подарок, который он мог представить. Единственный, который ему был нужен. Наруто кончил, зажмурившись. Он вцепился ногтями в плечи Учихи, закричав с предыханием. Крик увяз в поцелуе — Саске накрыл его рот своим в последнюю секунду, проглотив этот звук и забрав себе, как забирал всё. Тело Наруто сжалось, и Саске дёрнулся, войдя глубоко, до конца. Его лоб упал на плечо Наруто, и он выдохнул ему в шею, где синяки ещё не остыли. Стол под ними перестал дрожать, но тело Саске содрогалось от того, что он отдавал, и тонуло в том, как Наруто принимал. Они замерли. Тени на потолке застыли. Наруто обхватил голову Саске руками, прижимая к себе. Саске поднял голову, посмотрев на Наруто. Он ничего не сказал — лишь поцеловал Наруто в лоб, ластясь затем о его щёку, подобно ребёнку или коту. Впервые за долгие годы у Наруто было ощущение, что день рождения — хороший праздник.

***

— После Парижа летим не домой, — сказал Ямато за завтраком, после чего за их общим столом воцарилась тишина. — А в Америку. Он положил на скатерть телеграмму. — Лейбл согласовал. Суйгецу уставился на телеграмму. — Блять, ты шутишь... — Нет. — Сразу в Штаты? Без перерыва? — Билеты придут завтра, — сказал Ямато, игнорируя вопрос. — Визы обещали оформить ускоренно. Первый концерт в Нью-Йорке. Суйгецу откинулся на стуле и потёр лицо обеими руками, растягивая кожу так, что глаза превратились в щели. Сай молчал. Джуго молчал. Саске курил, равнодушно глядя в окно. Наруто сидел через два стула от него, и его тело, секунду назад живое — потому что вчера был, возможно, самый счастливый день в его жизни, — осело. Плечи подались вперёд, а руки безвольно сползли со стола на колени. Почему? Ну почему Америка? Вернуться — означало встретиться с тем, кого он оставил. С тем Наруто, который существовал в Нью-Йорке и которого он бросил, так и не похоронив. Просто уплыл через океан, надеясь, что расстояние сделает то, чего не смогла сделать память. И ещё — тот человек. Его тело вспомнило даже раньше, — горло сжалось, и Наруто сглотнул, вдавливая ногти в колени сквозь джинсы. Ещё чуть-чуть и его вырвет. Прямо здесь, за завтраком, на белую скатерть парижского ресторана. Саске повернул голову. Его взгляд скользнул по Наруто — по согнутой спине, по лицу, опущенному к столу, — и задержался. — Когда вылет? — спросил Сай. — Через неделю, — ответил Ямато. — Месье Ямато. Официант из ресторана — тот же, что приходил в тот раз, — стоял у входа. — Телефон. Англия. Ямато вышел. В этот раз он не вернулся через три минуты. Как не вернулся и через десять. — Не знаешь, что там случилось? — спросил Джуго, обращаясь к Анко. Та сидела в дальнем конце стола, демонстративно повернувшись к Саске спиной. Она подпиливала ногти. — Понятия не имею, — сказала она, не поднимая глаз от своих пальцев. Саске затушил окурок в блюдце с недоеденным маслом. Ямато, наконец, вернулся. — Всё в порядке? — спросил Джуго. Ямато кивнул, сел и вернулся к телеграмме, будто ничего не произошло. Его рука, когда он взял чашку, была совершенно спокойной. Но кофе в чашке остыл, и он не стал его пить.

***

Интервью проходило в VIP-номере, который управляющий отеля выделил за отдельную плату. Тяжёлые шторы, диваны с обивкой в полоску, и журналист — молодой француз с тонкими усиками, развалившийся в кресле с блокнотом и самодельной сигаретой. Наруто слышал первые вопросы, проходя мимо полуоткрытой двери. Его ноги замедлились, хотя он приказывал им идти дальше. Голос журналиста говорил что-то про Англию, про скандалы, про то, каково это — быть самой ненавидимой группой в стране. Ему нельзя было быть там, он это знал. Без платья он должен был быть невидимкой — тем, кого не должно существовать для камер и блокнотов. Но тело не отпускало. Стоило закрыть глаза — и руки начинали искать выход, которого не было. Он глубоко вздохнул, наконец заставив себя сделать шаг. Пошёл по коридору, не оглядываясь на дверь, за которой Суйгецу, кажется, говорил что-то смешное. Он вернулся в номер. Закрыл дверь. Сел на кровать. Посмотрел на угол комнаты, где труп стоял и улыбался, и в его улыбке, если присмотреться — а Наруто присматривался — появилось что-то новое. Рот трупа был шире, зубы виднелись отчётливее, и в мёртвых глазах, лишённых белков, проступало выражение, которое заставило его обхватить себя руками и сжаться на кровати, подтянув колени к груди. Труп ждал. Наруто не знал чего.

***

Суйгецу шутил. Это было его оружие — доспех, который надевается мгновенно, и выглядит настолько убедительно, что люди принимают броню за кожу. Он отвечал на вопросы журналиста с ленивой развязностью. Каждый ответ нёс в себе ровно столько провокации, сколько было нужно, чтобы Ямато потом не доёбывал. — Правительство запрещает вашу музыку на радио, — сказал журналист. — Вам не обидно? — Нам, если честно, лестно. Значит, четверо пацанов страшнее для Англии, чем инфляция. Приятно знать, что мы — в приоритете. Смешок. Щелчок ручки. — Но если серьёзно — как вы себя чувствуете в роли, скажем так, врагов государства? — Серьёзно? — Суйгецу стряхнул пепел. — Я чувствую себя заёбанным. Вот прямо сейчас, например. Я сижу в сраном парижском отеле, у меня похмелье, после месяца запоя, и какой-то мужик спрашивает меня про чувства. Я рок-музыкант, а не принцесса Диана. Спросите меня про музыку. Журналист рассмеялся и перешёл к вопросам, связанных с музыкой. Сай сидел с краю, сложив руки на коленях, если и отвечая на вопросы, то коротко и, казалось, безразлично. Будто его заботило не это интервью, а что-то гораздо сложнее. Джуго вовсе промолчал почти всё интервью, лишь кивая, когда к нему обращались. Саске сегодня был спокоен, что было, на самом деле, удивительно. Он сидел, скрестив руки, отвечая изредка и односложно. — А что насчёт вашей таинственной группи? — Журналист перелистнул страницу. — Блондинка. Ходят слухи, что это, Саске, ваша... — Следующий вопрос, — сказал Ямато. Журналист улыбнулся и, не возражая, перешёл к следующему вопросу.

***

После интервью Суйгецу сидел в своём номере, на кровати, с бутылкой виски, горлышко которой упиралось в нижнюю губу, но не шло дальше. Запой закончился не решением и не волей. Просто однажды утром виски пошло обратно, и Суйгецу понял, что механизм, на котором он держался всю дорогу от Манчестера до Парижа, сломался. Он всё же сделал глоток, назло самому себе. Жидкость прошла по горлу, ударила в желудок — и тело отозвалось отвращением. Суйгецу поставил бутылку на пол. Посмотрел на свои руки. Правая подрагивала мелко и безостановочно. Он согнул пальцы, выпрямил, но это, как всегда, не помогло. Когда-то он играл по шесть часов в день этими пальцами. В комнате, дверь которой выходила в коридор, по которому ходили родители, не останавливаясь послушать. Руки больше не годились для грифа, но он всё равно смог стать популярным. Сотни человек каждую неделю поднимали на него глаза. Журналисты записывали его слова. Девушки предлагали себя, не задумываясь. И родители, наверное, видели те газеты. Должны были. Он никогда не думал об этом прямо, но эта мечта была про них. Про то, что соседка услышит его по радио и скажет маме: «Это же твой сын». Про то, что отец увидит его в газете и — не позвонит, нет, он давно не ждал звонка, — удивится. Интересно, у него получилось? Суйгецу зажмурился. Глупый вопрос, не нуждающийся в ответе. Он закрыл лицо руками. Где-то за стеной разговаривали по-французски, и Суйгецу подумал, что лучше бы все по-французски целовались, а не разговаривали. Так было бы, как минимум, не так паршиво. Он убрал руки от лица, подумав о Наруто. Не хотел, но думал — так же, как тело не хотело больше пить, но подносило горлышко к губам: по инерции. Суйгецу тогда назвал его ублюдком. Сейчас, в гостиничном номере, он понимал, что, в конечном счёте, правильнее было бы назвать его честным ублюдком. От этого становилось только хуже, потому что честность Наруто была из тех, что не оставляет места для злости. Злиться на человека, который сам себя ненавидит, — всё равно что бить лежачего. «Без тебя я бы героин не полюбил. И тебя без героина — тоже». Суйгецу рывком закрыл лицо ладонями, вжимая пальцы в лоб так, будто пытался вдавить мысль обратно внутрь черепа. Блять, как стыдно. Как он вообще мог такое сморозить? Зачем? Сидел напротив, и нёс эту херню. Что он пытался доказать? Кому? Наруто, которому и без того хватало вины? Или себе — что между ними есть что-то? Нет. Ничего нет. Суйгецу скучал по другу. По соседу. По человеку. Всё. Точка. А «полюбил» — это он просто слово неудачно подобрал. Имел в виду — привязался. Привык. Люди привыкают друг к другу, когда живут вместе, едят из одной посуды, засыпают рядом, употребляют вместе — конечно, привыкаешь. Это не значит ничего. Это значит только то, что Суйгецу — нормальный человек, который скучает по нормальной близости, и нечего тут выдумывать. Он потянулся к бутылке, поднёс её ко рту — и горло снова сжалось от мерзости, не пропуская. Он кинул бутылку на пол. Она покатилась по паркету, расплёскивая виски тонкой дорожкой, остановившись лишь у ножки стула. Почему так херово? Он стал тем, кем хотел стать. Газеты. Концерты. Билеты. Запреты. Девушки. Всё то, что рисовалось ночами в четырнадцать лет, когда он лежал в темноте и клялся себе, что покажет, что заставит их — родителей, одноклассников, весь этот сраный мир — заткнуться и посмотреть. И вот они смотрят. И что? Где то ощущение, которое должно было прийти вместе с этим? Та полнота, тот покой, то «наконец-то, блять»? Чего ему ещё нужно? Он не знал. Вот что бесило сильнее всего — что ответа не было. Что можно получить то, о чём мечтал так долго, и обнаружить, что мечта была пустой оболочкой. Героин бы помог. Тяжесть в конечностях. Тепло от сгиба локтя к рёбрам. Тишина внутри, такая полная, что слышишь свой пульс, и он кажется колыбельной. Суйгецу уставился в потолок. Наруто не было рядом. Наруто выбрал Саске, как выбирал всегда, и Суйгецу остался один — без героина, без Наруто, без объяснения, почему тяга вдруг вернулась, не вернув её причину. Значит, причина была не в Наруто? Суйгецу лёг, перевернулся на бок и подтянул колени к груди. Если не из-за Наруто, то из-за чего он сейчас захотел вмазаться? Из-за родителей? Из-за Джуго, который ушёл тогда? Из-за дрожи в руках и гитары, на которой он больше не мог играть? Или из-за того, что жило в груди и просыпалось, когда Наруто гладил его по волосам? Затихало, когда Наруто уходил, и воспалялось каждый раз, когда Суйгецу видел, как тот смотрит на Саске. Суйгецу сжал зубы, стиснул колени крепче, и тело свернулось ещё плотнее. Нет. Ерунда. Он скучал по другу. Всё. Наруто выбрал Саске. Героин не выбирает. Суйгецу зажмурился. Джуго. Джуго, который живёт через три номера. Джуго, который открывает дверь раньше, чем Суйгецу успевает постучать второй раз. Если он примет — Джуго узнает. На его лице не будет злости. Только руки опустятся. И что-то в глазах сломается, больше не вернувшись. И всё же... Одна доза. Одна. Чтобы переспать ночь не как в последние недели — с дрожью и потолком, уставившимся на тебя. И пустотой, пустотой, пустотой. Одна доза, чтобы пустота закрылась хотя бы на шесть часов, и завтра можно снова надеть доспех и шутить. Отвечать на вопросы журналистов и делать вид, что внутри ничего не сгнило. Суйгецу лежал, свернувшись, и дрожал — мелко, безостановочно, всем телом, и уже не мог различить, где тремор, а где остальное. Он долго смотрел на дверь, прежде чем сделать то, что делал всегда, когда терял и Джуго, и Наруто, и мать, и отца, и все те вещи, которые обещали его спасти, а не спасали. Он оделся и вышел из отеля. Париж знает, чего ты хочешь. Париж — город, который подносит к твоим губам всё, что ты попросишь, и, не моргнув глазом, забирает плату.

***

Наруто сидел на полу номера, спиной к кровати, и не двигался. Все уже уехали. Если он хотел добраться до клуба — выходить стоило сейчас. Он не выходил. Вместо этого он встал, прошёлся до окна, постоял, вернулся к кровати, сел. Встал снова. Дошёл до двери, положил ладонь на ручку, подержал — и убрал, вернувшись к окну. За окном темнело. Фонари на улице зажигались по одному. Он нарезал круги по номеру — от двери к окну, от окна к кровати, от кровати к двери, — и каждый круг был новым витком того же вопроса, который преследовал его. Только теперь вопрос будто стал чем-то физическим, чем-то, что гнало ноги по паркету и не давало больше сесть. Идти — значит посмотреть на Суйгецу. Значит, тот увидит. Значит, что-то между ними сдвинется — в какую сторону, неизвестно. Не идти — значит остаться здесь, в номере, с трупом в углу, и знать, что Суйгецу сейчас на сцене и поёт так, будто рвётся, и Наруто мог бы быть там, и не пришёл. А может, он хочет пойти на концерт и посмотреть на Суйгецу, не чтобы тому стало легче? А просто чтобы убраться из этого чёртого номера с трупом? Но труп ведь будет и на концерте. Наруто остановился посередине комнаты. Ответа не будет. Он может бесконечно ходить по этой комнате, по своей голове, и нигде не найдёт того чистого импульса, который позволит ему действовать без сомнения. Значит, вопрос не в том, чист ли импульс. Вопрос в том, готов ли он действовать из грязного. Он подошёл к двери. Снова положил ладонь на ручку. С Суйгецу нужно действовать с полным пониманием того, что ты, возможно, делаешь это не по тем причинам. Что твоя доброта, возможно, — переодетый голод. Что твоё присутствие, возможно, причинит больше боли, чем отсутствие. Возможно. Но Суйгецу мучается сейчас. Не возможно, не гипотетически — сейчас, прямо сейчас, на сцене. Наруто это знает, потому что слышал, как тот поёт. В его голосе была обида, которую вложил туда Наруто, и от этого знания не спрячешься ни в рефлексию, ни в философию, ни в бесконечные круги по гостиничному номеру. Будущее — абстракция. Боль Суйгецу — конкретна. К черту, блять. Наруто открыл дверь. Холод ударил в спину. Наруто остановился на полушаге. Волоски на предплечьях поднялись, мышцы спины сократились, дыхание замерло на полувдохе. Холод шёл не от окна или коридора, — холод шёл из угла. Наруто медленно повернул голову. Труп улыбался. А потом открыл рот. — Какой ты смелый...

***

Зал был набит до стен. Саске играл, уставившись в точку над головами. Пот стекал по вискам, капая с подбородка. Он не вытирал его, потому что руки были заняты, а в зале не было того, кто обычно стоял у левого края сцены. Саске не повернул головы к тому месту. Суйгецу пел. Сай играл. Джуго отбивал ритм, глядя на спину Суйгецу. И всё прошло, на удивление, спокойно. Концерт закончился в одиннадцать. Толпа уже разошлась. Клуб опустел, оставив после себя пивные лужи, окурки и гулкую, выхолощенную тишину. — Суйгецу, задержись. Ямато стоял у выхода, когда остальные уже расходились. Сай ушёл первым. Джуго задержался, посмотрев на Суйгецу вопросительно, но тот мотнул головой — иди, мол, — и Джуго вышел, оглянувшись через плечо в последний раз. Суйгецу остановился, сунув руки в карманы. Правая нащупала пакетик и легла поверх, накрывая его ладонью. — Что? — спросил он. Ямато колебался. — Может, присядем где? — Не хочу. Говори так. Ямато потёр переносицу. — Суйгецу, у меня очень... неоднозначные новости... — Ой, не еби мне голову! — Суйгецу дёрнулся вперёд, и нервы, натянутые до предела пакетиком и всем остальным, лопнули. — Хватит мямлить. Что там?! Ямато посмотрел на него, нахмурившись.

***

Такси высадило Саске у отеля в половину двенадцатого. Он не стал ждать никого — вышел из клуба через чёрный ход, поймал машину и уехал, пока остальные разбирались с аппаратурой. Номер был тёмным. Свет из коридора лёг полосой на пол, когда Саске открыл дверь, и в этой полосе он увидел Наруто. Тот лежал на боку, лицом к стене, свернувшись. Одна рука лежала под подушкой — целиком, по локоть. Рядом с кроватью, на полу, стояла пустая банка пива. Саске подошёл к Наруто. Наклонился. Его рука потянулась к голове блондина и легла на волосы — осторожно, кончиками пальцев. Он провёл по волосам, убирая пряди со лба, двигая пальцами медленно, боясь разбудить. Наруто не проснулся. Его дыхание было ровным, с хриплым присвистом, который бывает у людей в глубокой фазе сна. Саске выпрямился. В углу комнаты стоял мини-холодильник. Саске открыл его, забрал банку пива и сел к окну. Париж ночью лежал внизу, рассыпавшись огнями. Саске пил пиво мелкими глотками, глядя на крыши и далёкий силуэт башни, возле которой они сфотографировались. Америка. Какая она — страна, которая произвела Наруто? Что за место, что за воздух, что за свет выточили этого человека с его больным нутром, но таким ангельским видом? Конечно, страны не делают людей. Но Саске думал об этом как тот, кто хотел знать всё. Каждую деталь. Каждый угол. Каждую улицу, по которой Наруто ходил до него. Каждого человека, которого Наруто знал до него. Каждую мысль, которая когда-либо проходила через эту светловолосую голову. Признаться, скорее из страха, чем любопытства. Если бы Саске мог влезть в голову Наруто и разложить её содержимое по полкам, промаркировав каждое воспоминание и каждое намерение, — он бы сделал это. Сделал ради той отчаянной, стиснутой потребности, которая называется контролем и которая является единственным ответом Саске Учихи на вопрос, который задаёт ему каждый прожитый день: что если он снова уйдёт? Саске помнил, каково это, каждой клеткой, каждой ночью, проведённой с иглой в вене. Он сделал ещё глоток, пока тело пережидало очередную волну. Она пришла тихо, — тупая боль в мышцах ног, которая поднималась к пояснице и животу, а потом выше, к тому месту, где рёбра соединяются с грудиной, и там сжимала. Он допил пиво и раздавил банку в руке. Встал. Стянул футболку, джинсы, оставшись в боксерах. И лёг рядом с Наруто. Напротив, лицом к лицу, так близко, чтобы чувствовать его дыхание на своей коже. Лицо Наруто во сне было расслабленным — без тревоги и складки между бровей. Без того напряжения, которое в особенности читалось в нём сегодня. Молодое, красивое, с ресницами, которые отбрасывали тень на скулы в свете уличных огней. Саске поднял руку и провёл пальцами по его лицу. По лбу, по виску, по скуле, по линии челюсти, скользнув к руке блондина. И закрыл глаза.

***

Джуго искал Суйгецу уже двадцать минут. Ямато пришёл к нему в номер, сказав, что Суйгецу сейчас нужен кто-то рядом. Джуго не спросил зачем, тут же выскочив в коридор. Номер Суйгецу был пуст. Кровать не тронута. Открытая бутылка виски лежала на полу. Джуго проверил ресторан. Бар. Холл. Лестницу на крышу. Он вышел на улицу. Октябрьский воздух окутал со всех сторон, и Джуго пошёл быстрым шагом, осматривая улицы. Бабушка говорила: ноги знают дорогу лучше головы. Бабушка говорила много вещей, которые Джуго запоминал не головой, а сердцем — тем местом в груди, где, по её словам, живёт совесть. Она отдала ему всё, что имела. Сбережения — на хорошую школу в центре, куда его взяли, потому что он был тихим. Здоровье — на работу, которую не бросала, пока тело ещё слушалось. А когда перестало — Джуго начал работать сам: разносил газеты, подметал в магазине, таскал мешки на стройке. Благо, расти он начал рано и всегда выглядел старше своих одногодок, так что вопросов ему не задавали. Деньги уходили на её лекарства, и бабушка ругалась, говорила — брось, учись, я в порядке. Каждое утро, даже когда вставать ей было уже тяжело, она варила кашу и стояла у окна, глядя, как он идёт в школу. И Джуго знал, что она стоит, даже не оборачиваясь. Вот что такое семья. Она умерла, когда ему было четырнадцать. Он пришёл из школы, а она лежала в кресле. Чайник на плите уже выкипел, и квартира была полна дыма, который идёт от раскалённого пустого металла. Джуго снял чайник, выключил газ, подошёл к бабушке и сел рядом на пол. Просидел так до вечера, держа её за руку, которая остывала медленно, — и это было последнее, чему она его научила: что тепло уходит постепенно, и если держать — можно запомнить, каким оно было. Суйгецу пришёл к нему домой тем же вечером, когда бабушки не стало. Сел рядом на пол, ничего не сказав, и остался. Остался на всю жизнь. Они дружили с восьми лет — с того дня, когда Джуго, новенький, тихий, в одежде, над которой Суйгецу ржал ещё вчера, вместо того чтобы врезать в ответ на очередную подначку, спросил: можем ли мы дружить? И Суйгецу — наглый, громкий, привыкший, что мир вертится вокруг него, — замолчал. Джуго всегда знал, что он обычный. Не глупый, не талантливый — обычный. Из тех людей, которые живут тихо и умирают тихо. Бабушка была такой. Его мать, наверное, тоже. Джуго принял бы эту судьбу без боли — так он думал, пока не встретил Суйгецу. Суйгецу был ярким. Он горел, и рядом с ним мир переставал быть тихим, и Джуго впервые захотелось чего-то. Ему захотелось дружить с Суйгецу. Суйгецу мечтал — громко, жадно, на весь мир, — и его мечты были настолько заразными, что однажды Джуго обнаружил, что они стали и его мечтами тоже. Не потому что он украл их. Потому что рядом с Суйгецу обычная жизнь переставала быть единственным вариантом. Без Суйгецу — не было бы барабанов. Не было бы группы. Не было бы Парижа, этого октябрьского воздуха, этих улиц, по которым Джуго сейчас шёл. Не было бы ничего, кроме газет, магазина и стройки — и тишины, в которой он прожил бы всю жизнь, не зная, что бывает иначе. Суйгецу дал ему это. И не знал, что дал, — потому что Суйгецу никогда не замечал того хорошего, что делал. И именно потому, что Джуго знал, как выглядит любовь, он увидел в Суйгецу то, чего другие не замечали. Родители Суйгецу любили его. В детстве, когда он был маленьким и удобным, когда его можно было баловать и показывать гостям, — они любили его. А потом он начал расти, и вместо учёбы предпочитал играть на гитаре. И любовь, постепенно, кончилась. Это было хуже, чем потерять, — Джуго потерял бабушку, но бабушка не переставала его любить. А родители Суйгецу были живы и здоровы. Суйгецу помнил, как его носили на руках. Помнил тепло, которое было настоящим. И именно такие воспоминания стали ножом — потому что доказывали: его можно любить. Его любили. И перестали. Значит, дело в нём. Отсюда всё — и самоуверенность, и хрупкость. Суйгецу вёл себя так, будто мир ему должен, потому что когда-то мир давал, а потом забрал без объяснений. И Суйгецу до сих пор ждал, что вернут. Джуго не мог вернуть ему родителей. Но он мог делать то, чему его научила бабушка: быть рядом. Он пообещал ей — тем обещанием, которое дают уже мёртвым, — что будет для Суйгецу тем, чем она была для него. И пока Джуго живёт так — любовь бабушки рядом. После Осло Суйгецу закрылся. И Джуго чувствовал, уже давно чувствовал, что что-то надвигается. Он свернул за угол и, наконец, увидел его. Суйгецу стоял посреди тротуара и не двигался. Не курил, хотя зажжённая сигарета и была в руке. Но рука висела вдоль тела, и огонёк тлел, пока ветер сносил пепел, который сыпался на асфальт серыми хлопьями. Он смотрел перед собой. В одну точку. Не моргая. Его губы двигались — Джуго увидел это, подбегая, — шевелились, произнося что-то, чего нельзя было разобрать. Джуго схватил его за плечи. — Что случилось? Суйгецу бормотал. Звуки выходили из его рта неразборчивыми. Джуго сжал его плечи сильнее, наклонился, пытаясь поймать слова. — Суйгецу. Суйгецу, посмотри на меня. Что случилось? Бормотание продолжалось. Глаза Суйгецу были открыты и неподвижны. — Суйгецу! — Джуго тряхнул его. — Скажи мне, что произошло. Пожалуйста. Пожалуйста, скажи мне. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы, заставив Суйгецу вздрогнуть и уронить бычок. Он поднял глаза. — Она беременна. Джуго замер. — Кто? Суйгецу сглотнул. Его глаза по-прежнему не моргали. — Не знаю... я не знаю, как её зовут... Джуго медленно отпустил его плечи. — Я стану папой? — Суйгецу произнёс это тихо, самому себе не веря. — Нет, а вдруг это вообще не мой ребёнок. Откуда мне знать? Я же даже не помню... — Он осёкся, и его лицо дёрнулось. — Да и какой из меня отец, Джуго? Какой из меня отец... я же... я же блять идиот. Я даже не знаю, как с детьми разговаривать. Да я сам ребёнок, Джуго. Мне же только двадцать один, двадцать два будет, когда ребёнок родится. Как я могу нести ответственность за чью-то жизнь, Джуго? — Он наконец моргнул, и глаза его заблестели. — Я не знаю... не знаю. А если я его брошу? Если я буду таким же, как они? Как мои... — Слово «родители» не вышло, застряв в горле. — Мне страшно, Джуго. Блять, мне так страшно... Джуго обнял его. Обхватил всем телом, прижал к себе, сгрёб — и маленькое тело Суйгецу, по сравнению с телом Джуго, поместилось в эти объятия целиком. Джуго держал его. Глаза были мокрыми, но на его лице, за слезами, была улыбка. — Ты будешь хорошим отцом, — спокойно сказал Джуго. — Я уверен. Ты справишься. Он помолчал. — А я буду рядом. Когда нужно. Ветер уносил пепел по парижской улице, и бумажный пакетик, что лежал в кармане Суйгецу, уже не представлял собой никакой ценности в решении его проблем.