S & N

«Но злей, чем горе, голод был недугом».

Сай никогда не понимал этой отчаянной, почти ритуальной необходимости других людей раз за разом доказывать свою преданность обменом слюной или, что казалось ему ещё безнадёжнее, другими жидкостями. В его представлении эти влажные, шумные действия не имели никакого отношения к тому, любишь ли ты человека, будешь ли ты ему верен и, самое главное, останешься ли ты рядом. Такие вещи взвешиваются поступками и временем — двумя неумолимыми измерениями, перемалывающими любую фальшь в труху. Ему никогда не требовалось, чтобы кто-то слёзно кричал ему о любви, раздирая глотку. Намного полезнее было бы, если бы кто-то просто заметил, что он замёрз, и молча накинул ему на плечи плед. Поддержка в трудностях, тихое присутствие рядом — вот единственная валюта, которой в представлении Сая оплачивалось слово «люблю». И уж точно не вязкий сгусток спермы в чужой кишке. Чем старше становился Сай, тем сильнее его тянуло к чему-то спокойному, не требующему особого внимания. Наверное, поэтому ему так подошёл Торонто. Ему нравился этот необъятный, несминаемый снежный пейзаж, где перемены измерялись уровнем сугробов. Нравилась предсказуемость: не нужно готовиться к капризам температуры, не нужно покупать новую одежду каждые полгода. И больше всего ему нравилось просыпаться без мысли, что завтра, возможно, придётся убивать ничего не сделавших тебе людей за чужие амбиции. Жизнь обретала линейность нотного стана: работа в баре, репетиции дважды в неделю, клубы раз в месяц. Группу он нашёл по объявлению, расклеенному возле бара. Короткого разговора и небольшой демонстрации навыков хватило, чтобы убедить их взять его гитаристом. Сай сочинял мелодику, но аранжировки ему не доверяли. «Тебе не хватает чувств, чтобы превратить красивую мелодию в историю, которая влюбит слушателя», — говорила Югао, их солистка. Сай соглашался. В конце концов, зачем страдать в агонии поиска эмоций, если есть куда более важная, техническая часть процесса? Зачем мучить себя тем, чего ты, возможно, просто лишён от природы? Всё это сложилось бы в одну цельную, понятную жизнь. Но так же, как вечная зима Торонто идеально подходила Саю, она была чудовищна по отношению к цыплятам. И чем дольше этот конкретный цыплёнок, с его голодным нутром, сидел в снегу, тем безумнее он становился. На похоронах Джирайи Сай так и не смог оттолкнуть Наруто. Он был напуган до животного ужаса, кричащего «беги без оглядки», но стоило почувствовать поток слёз, стекающих по чужому лицу и падающих на его ледяную от страха кожу, как весь ужас быть съеденным мгновенно уступил место ужасу иного рода — страху того, что сделает Наруто с собой, если Сай сейчас его покинет. Узнай он когда-нибудь после, что его поступок привёл к такому исходу, — и никакие оправдания в жизни больше не позволили бы ему спокойно взглянуть на собственное отражение в зеркале. Там, в зазеркалье, на него смотрело бы чудовище, добившее раненого. Он когда-то, по глупости, по подростковому самолюбию, взял ответственность за это живое, кричащее существо, впустив его в свою жизнь. И как бы страшно ему ни было, как бы ни претила эта близость, он должен был нести эту ношу до конца. Некоторые решения нельзя отменить: последствия их так велики против короткой человеческой жизни, что попробуй избавиться от них — избавишься и от самой жизни разом. И если выбор стоит лишь между способами твоей гибели и разница — в оттенке вины, лучше выбрать ту гибель, где ты не станешь убийцей. Так он ответил на тот первый поцелуй, полный слёз и ужаса, больше похожий на попытку утопленника вдохнуть за счёт чужих лёгких. Что было дальше, он помнил смазанными пятнами: цепляющиеся руки; грубое вторжение под бельё; зубы, оставляющие на коже клеймо чужого отчаяния; и слёзы — уже его собственные, катившиеся по вискам в подушку. Секса у них, конечно, не случилось. Разве может встать член, когда ты скован таким страхом? Наткнувшись на эту мягкую, безжизненную неподвижность, Наруто затих. Он успокаивался, обнимая и целуя безвольное лицо Сая и не получая в ответ ни одного движения. Они никогда не говорили об этом. Сай подозревал, что это воспоминание — гниющая заноза в мозгу Наруто, настолько болезненная, что тот, возможно, даже стёр его из своей памяти. После похорон, через связи, которые Сай завёл заранее и держал при себе, как крысиную нору для побега, они нелегально пересекли границу. И, конечно, стали жить вместе. Иначе быть не могло: Наруто цеплялся за него с гравитацией чёрной дыры. Это было паразитирование чистейшей воды, замаскированное под любовь. Наруто носил его рубашки — сперва забывая вернуть, потом не отдавая вовсе. Слушал его пластинки и ставил их гостям как свои. На каждое новое предпочтение он спрашивал разрешения — не словами, разумеется: взглядом, зависавшим на лице Сая и ждавшим кивка. Можно мне любить этот фильм? Этот сироп? Этот шарф? Его стремление к созависимости прогрессировало с каждым месяцем, разбухая и заполняя собой всю квартиру. Единственным облегчением было то, что физического Наруто больше не искал. Сай купировал любую возможность: не заходил в ванную, когда там был Наруто; контролировал степень своей одетости; не спал с ним в одной кровати даже в те ночи, когда тому снились кошмары и он скулил во сне. Тогда Сай садился в углу его комнаты и играл одну и ту же нисходящую последовательность, пока не раздавалось тихое, цыплячье, шмыгающее носом «спасибо». Но чем прочнее Сай врастал в эту зиму, чем чаще уходил на репетиции, тем хуже держался цыплёнок, будто чуял нутром убыль. Сай знал, что это должно случиться. Не знал только, в какой из вечеров. — Почему ты сегодня задержался? — спросил Наруто, стоило Саю войти. Он сидел на подоконнике спиной к двери и курил в открытое окно, не оборачиваясь. Уплотнитель, которым Сай конопатил раму ещё в ноябре, по краю отошёл и висел бахромой. Сай повесил мокрое от снега пальто и разулся. Через всю комнату от окна тянуло ледяным ветром. — Югао хотела посмотреть новые аранжировки, которые я набросал, — ответил Сай. Наруто посмотрел на свою руку, державшую сигарету. Медленно повернул голову. — Ты хочешь её трахнуть? Наруто плакал до его прихода. Долго и исступлённо. Глаза его припухли, превратившись в красные щёлочки, а губы были искусаны в мясо, и запёкшаяся кровь чернела в уголках рта. Он был в растянутом свитере с длинными рукавами, и Саю было физически больно думать о том, что именно эта ткань может скрывать. — Ты же знаешь, что нет, — Сай сделал шаг вперёд. — Стой, где стоишь! Сай замер. — Почему? — рукава сползли ниже; Наруто зажал их в кулаках, и по ткани пошли тёмные круглые пятна. — Я должен понять, Сай. Я должен наконец понять, кто я тебе. Кто я для тебя вообще? Наруто периодически брала крупная дрожь от холода, отчего его гнев выглядел ещё более показательным — агония замерзающего зверька. — Кто я для тебя? — лоб Наруто прорезала глубокая складка сведённых бровей. — Почему ты всегда держишь меня на расстоянии? Ты… ты хоть что-нибудь сейчас ко мне чувствуешь? Хоть немного? Или я для тебя дурачок-инвалид, которого стыдно выгнать? Сай молчал. Слова застряли в горле вязким комком. Сказать «нет» — убить. Сказать «да» — соврать в самом главном. Истина была где-то посередине, в серой зоне, которую такой человек, как Наруто, никогда бы не понял. Потому что для Наруто существовало лишь два цвета: чёрный и белый. Любовь до гроба или ненависть. Жизнь или смерть. Молчание Сая стало детонатором. Наруто подскочил на подоконнике, и лицо его исказилось. — Мне мерзко от себя! — закричал он. — Я знаю! Знаю, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Я вижу это, я чувствую, блять. А я… — он ударил себя кулаком в грудь, в область сердца, с глухим, надрывным стуком. — А я чувствую всё. Так сильно, что когда ты задерживаешься на десять минут, я не знаю, как дышать. Я сижу здесь и думаю, что ты больше не придёшь. Что ты наконец понял, что я ёбаный паразит. И я не хочу быть обузой, понимаешь? Я не хочу… Он развернулся одним ловким, неестественно спокойным движением и свесил ноги с подоконника наружу. Седьмой этаж. Ветер взметнул его светлые волосы, закрутил снежинки в чёрном проёме. Он смотрел вниз и плакал уже в голос, как ребёнок, и дрожь била его всё сильнее, грозя столкнуть вниз раньше, чем он решится сам. Сай попытался сказать: «Стой, не надо, перестань», — но изо рта вырвался лишь невнятный, сдавленный хрип. Наруто обернулся через плечо. Увидел расширенные зрачки, белое, как снег за окном, лицо. И улыбнулся — безысходно и зло разом. — Вот видишь, — прошептал он разбитыми губами. — Ты даже сказать мне ничего не можешь. Сигарета полетела вниз, и Наруто проследил за её огоньком до самого асфальта, — наверняка представляя, как полетит сейчас за ней следом, будто по проложенной дорожке. — Я люблю тебя, цыпа, — сказал Сай. Слова были неправильные, не те, которые хотелось бы сказать, — но единственные, которые могли сработать. Наруто застыл. Снежинки всё оседали, украшая его волосы. Это не было ложью в чистом виде. Сай действительно любил его — той странной любовью, какой любишь неизлечимую болезнь: как часть себя, как причину просыпаться по утрам, как ношу, по весу которой узнаёшь, что ещё жив. Он просто никогда не любил Наруто так, как тот хотел быть любимым, — с голодом. — Правда? — голос Наруто дрогнул, став вдруг голосом того самого цыплёнка, который когда-то доверчиво смотрел ему в глаза. — Да, всегда любил. — выговорил Сай. — Слезай, пожалуйста. Наруто не двигался. Он вглядывался в лицо Сая, ища ту самую искру, которой там никогда не было. И Сай пошёл сам — шаг, ещё шаг по холодному полу, — подошёл и осторожно, без резких движений, взял его за руки. Пальцы были ледяные, закоченевшие птичьи коготки. Он потянул на себя, снимая с подоконника эту хрупкую статуэтку, и закрыл окно; отошедшая полоса уплотнителя попала под раму, легла криво и не дала ей сесть до конца. В следующую секунду его поцеловали. Чужой рот, с привкусом крови, впился в его губы с жадностью умирающего. Сай зажмурился. Зубы Наруто прихватили его нижнюю губу и потянули — примеряясь к куску, который целиком не влезет. Мысленно Сай уже летел в эту глотку всем телом, по горячему, тесному пищеводу — туда, где его разберут без остатка. Короткая вышла жизнь. Наруто сорвался с цепи. Руки его заскользили по телу Сая, сминая и задирая одежду; он раздевал его и раздевался сам, лихорадочно стаскивая через голову проклятый свитер. Когда ткань упала на пол, Сай против воли открыл глаза. Руки Наруто от запястий до локтей были исчерчены рваными линиями — свежие рядом со старыми, затянувшимися розовыми. К горлу подступила желчь. Он заставил себя смотреть. Заставил себя терпеть. Это твоя плата, сказал он себе. Ты обещал. — Красивый, — бормотал Наруто ему в шею, в ключицу, — ты самый красивый, я никого, никогда, ты не представляешь, как ты… — слова тонули в поцелуях, в укусах, которые он тут же зализывал, извиняясь. — Я без тебя не могу дышать, правда не могу… Наруто опустился на колени. Он целовал живот Сая, тыкался носом в пах, прикусывал выступающие кости таза — и каждый укус тут же вылизывал, смакуя. От нежности было хуже, чем было бы от насилия: насилие можно ненавидеть цельно, а это приходилось терпеть, потому что оно любило. Наруто взял его член в рот — неумело, слишком глубоко сразу, поперхнулся, отстранился, попробовал снова. Сай не хотел. В нём нечему было хотеть. И всё же плоть, тупая, послушная химии, а не воле, натягивалась под чужим языком. Зубы то и дело задевали ствол — Наруто слишком сильно сжимал челюсти, — и по кромке этой саднящей боли Сай отчётливо чувствовал, где кончается ласка и начинается пасть. Увидев эрекцию, Наруто застонал — так счастливо, что у Сая вздрогнул, — и стал напористее, увереннее, приняв ответ тела за ответ Сая. Он оторвался, тяжело дыша; по подбородку тянулась нитка слюны. — Я так сильно тебя люблю, Сай, — бормотал он, поднявшись к его лицу, обхватив, вжимаясь. — Я хочу всегда быть рядом. Всегда. Я хочу, чтобы ты не мог без меня дышать. Ты такой красивый… самый красивый… Он толкал Сая в сторону продавленного дивана. — Скажи, что не уйдёшь, — просил он, укладывая его и нависая сверху. — Скажи, что не сможешь без меня. Я хочу, чтобы ты не мог, как я не могу. Я хочу быть тебе нужным вот так, чтобы больно… — Не уйду, — сказал Сай. Диван принял его спину утробным пружинным скрипом. Наруто на мгновение застыл, запрокинув голову, шумно дыша. Сай смотрел в потолок, на трещину в штукатурке, которая за зиму доползла от угла до люстры. Наруто потянулся к тумбочке у дивана за смазкой. Тюбик был начат. Он вылил её на пальцы щедро, не глядя, завёл руку назад и прогнулся в пояснице. Растянуть себя у него получалось плохо: пальцы скользили, он торопился, шипел сквозь зубы, когда делал себе больно; кисть выворачивалась неестественно, на лбу выступила испарина. На третьем пальце у него навернулись слёзы. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт… Он вытащил пальцы — на них остался розоватый след — и, не дав себе ни секунды передышки, придвинулся, упёрся ладонью Саю в грудь, другой рукой направил в себя его член и, закусив губу, надавил вниз. Тело Сая отозвалось само — как отзывается нога на молоточек под коленной чашечкой. Он читал когда-то в научно-популярной брошюре, как честно там всё устроено: рефлекторная дуга замыкается в спинном мозге, и до головы сигнал доходит уже готовым. Голову просто ставят в известность. Вот и сейчас член просто затвердел ещё крепче. Наруто опускался медленно, с каким-то яростным упорством, которое граничило с членовредительством. Сай чувствовал, как тугое кольцо мышц сжимается вокруг него, проталкивая головку глубже, — и на лице Наруто расцветала гримаса, в которой боль мешалась с экстазом так плотно, что невозможно было отделить одно от другого. Его нутро было сухим, если не считать смазки, и слишком тесным. Что-то влажное и горячее скатывалось по стволу вниз, на обивку. Но Наруто, казалось, не замечал этого. Он опускался ниже, насаживаясь до конца, и когда ягодицы коснулись паха Сая, издал стон, пополам со всхлипом, — полный бездонного удовлетворения. — Хорошо, — прошептал Наруто, облизывая искусанные губы. — Так… хорошо… Сай молчал. Ему представлялось, что он попал в пасть зверя, в горячую, влажную утробу, которая сжимается вокруг него перистальтическими волнами, переваривая заживо. Пищеварительный тракт, решивший, что любовь и поглощение — одно и то же. Стенки этого тракта пульсировали, скользили, обхватывали его плоть с голодной жадностью, высасывая волю, даже саму способность быть отдельно. Каждое движение бёдер — Наруто начал раскачиваться, приподниматься и опускаться — было глотком. — Сделай что-нибудь, — вдруг потребовал он. — Пожалуйста… возьми меня сам. Я хочу, чтобы это был ты. Чтобы ты меня… пожалуйста. Сай перевёл взгляд с потолка на его лицо. Оно было мокрым от слёз, и в глазах снова стояла эта цыплячья мольба, которая когда-то заставила его ответить на первый поцелуй. Господи, подумал Сай, даже не веря в Господа, зачем тебе это? Зачем тебе, чтобы именно я? — Повернись. Наруто вздохнул всей грудью и слез — член вышел из него с влажным звуком, — торопливо, неуклюже перевернулся, встал на четвереньки. Спина выгнулась, лопатки проступили, позвоночник лёг под бледной кожей тонкой цепочкой костяшек. Всё в Наруто выглядело таким обманчиво хрупким, что даже Сай — знающий лучше всех, что за этой хрупкостью скрывается, — не мог жалеть его меньше. И из-за этого не мог его возненавидеть — даже за этот отвратительный, пропитанный манипуляцией способ лишить его, Сая, невинности. Сай вошёл сзади и стал двигаться — механически, глядя, как вздрагивает чужая спина при каждом толчке. — Да, вот так, пожалуйста, ещё… — Наруто захлёбывался словами, льющимися потоком. — Сильнее… Ладонь Сая легла ему на затылок. Волосы были влажные от снежинок, что давно растаяли. Пальцы собрали их в горсть, сжались и потянули назад, так что шея Наруто выгнулась и слова оборвались. Наруто застонал глубже. Подался назад, насаживаясь, и выдохнул: «ещё». Сай сжал сильнее. Он двигался теперь резко, вбивая, стиснув зубы так, что заныли дёсны; он хотел, чтобы стало больно — хоть кому-нибудь из них двоих, хоть на секунду по-настоящему, — и с каждым рывком Наруто раскрывался шире, стонал слаще, подставлял горло под натянутую руку и благодарил. Рывок — глоток. Укус — глоток. Всё, что Сай бросал в эту глотку — свой страх, свою ложь про любовь, теперь вот это, чему он не хотел знать имени, — глотка принимала одинаково: как корм. Зверя нельзя ранить изнутри пасти. Глаза защипало. Капли срывались с подбородка и падали Наруто на поясницу, одна за другой, и Наруто выгибался под каждой. Потом тело его выгнулось дугой; с губ сорвался вскрик, высокий и ломкий, внутренние мышцы сжались судорожной волной, и горячее плеснуло на диван под ним. Он рухнул грудью вниз и несколько секунд не двигался, только вздрагивал. Сай остановился, утерев слёзы. Ждал, что теперь его отпустят. Но Наруто, едва отдышавшись, завозился, слез и, прежде чем Сай успел что-нибудь сказать, уже забирался сверху — лицом к лицу, коленями по бокам, с улыбкой на искусанных губах. — Ещё, — выдохнул он, нашаривая член Сая и направляя в себя снова, теперь легче. — Ещё, хочу ещё, хочу, чтобы ты… Сай снова зажмурился. Наруто занял всё поле зрения, от горизонта до горизонта, и смотрел на его лицо не мигая — так, как полчаса назад смотрел на падающий огонёк сигареты. Он снова начал двигаться — быстрее, чем в первый раз, и увереннее. Сай чувствовал, как в паху нарастает напряжение. Тело собиралось излиться в человека, который только что угрожал выброситься из окна. Каждый толчок приближал его к развязке, и он ничего не мог с этим поделать — потому что физиология, как он уже усвоил сегодня, не спрашивает разрешения у души. Нервные окончания раздражаются, мышцы сокращаются, семя извергается — механика не спрашивала, что он обо всём этом думает. Наруто почувствовал приближение его оргазма раньше него самого — по тому, как изменился ритм дыхания, как напряглись мышцы живота. — Кончи, — зашептал он, приблизив лицо вплотную, дыша в губы. — Я хочу это почувствовать. Хочу, чтобы ты остался внутри… И тело сдалось. Спазм, серия сокращений, горячая волна внизу живота — и всё: ни эйфории, ни забытья. Только физический разряд, оставивший после себя слабость и ощущение опустошённости, как после сдачи крови, — только выкачали, кажется, не кровь. Он обмяк, чувствуя, как горячая жидкость выплёскивается в сжимающееся вокруг него нутро, как Наруто, почувствовав это, стонет от удовольствия. — Люблю тебя, — прошептал он, падая Саю на грудь. Мокрая щека прижалась к ключице. — Люблю. Люблю. Люблю. Потом он приподнялся, стянул со спинки дивана плед и укрыл их. Плед пах порошком, которым Наруто с осени стирал свои вещи. Он лёг обратно, на грудь Сая, вцепился пальцами в плечо и уснул, и во сне пальцы не разжались. Сай лежал укрытый, позволяя себя обнимать, и смотрел на трещину в штукатурке. Снег за окном всё падал, заметая Торонто и следы, по которым он пришёл в логово зверя. Он думал о том, что получил ровно то, о чём просил. Он всегда считал, что любовь взвешивается поступками и временем, — теперь у него будет и то и другое, без остатка: жизнь, целиком состоящая из доказательств, где каждый вечер — взвешивание, и результата хватает ровно до утра. Горе можно выплакать, закопать вместе с гробом, переждать — у горя есть дно. Тогда, на похоронах, он мерил чужую беду её глубиной и ошибся в самой единице измерения: у голода дна нет. Зверю нельзя дать поесть один раз. Накормленный, он не насыщается — лишь запоминает вкус. Вечность, думал Сай, оказалась не длиной, а кольцом плёнки, склеенным на самом голодном такте: окно, слёзы, «люблю тебя», кормление. Плёнку будут ставить заново всякий раз, когда зверь проголодается, — а голод его теперь имел вкус и имя. Под пледом становилось жарко.

***

Через месяц, на репетиции, Югао дослушала новую вещь до конца, не перебивая. Потом отложила листы. — Вот теперь живое, — сказала она. — Что с тобой случилось? — Ничего, — сказал Сай. Дома было натоплено. Окно с той ночи не закрывалось до конца — полоса уплотнителя так и лежала под рамой криво, и вдоль подоконника тянуло тонким холодом. Плед перебрался со спинки дивана на кровать Наруто. Сам Наруто спал, свернувшись, ухом к двери. Зима, которую Сай когда-то выбрал за предсказуемость, слово держала: впереди были длинные снежные ночи, одна как другая, и другой добычи в них не предвиделось. Он сел в своём углу и взял гитару. Третья струна после сырого подвала шла шершаво. Он подтянул колок, проверил строй и начал нисходящую последовательность — с самого верха, не торопясь, оставляя себе долгую дорогу вниз.