Betrayal Is in My Nature

Дазаю, Тачихаре и Гёнзо требуется чуть больше десяти минут, чтобы добраться до порта. Их водитель — судя по всему, охранник, одетый во все чёрное, — паркует их троих прямо у ворот, рядом с дамбой — своего рода секретным входом в подземный бункер Портовой мафии. Когда Тачихара спрашивает у него, пойдёт ли он с ними, охранник отвечает, что ему нужно загнать машину в гараж, прежде чем он сможет вернуться. На протяжении всей поездки Гёнзо молчал. Дазай забирает его у Тачихары, пока открываются камуфляжные ворота (которые специально оставили на время открытыми по случаю их возвращения), и ступает внутрь. Тачихара закрывает за ними врата, фиксируя их несколькими металлическими прутьями, а потом поворачивается к брюнету. — Должно быть, вас тут уже все ждут, — бормочет крашеный рыжеволосый, когда они так и продолжают молча стоять. Дазай моргает. — Это не моя проблема, — констатирует он. Но всё равно начинает спускаться по ступенькам вниз, потому что заняться здесь было больше нечем. Тачихара следует за ним. Тьма полностью окутывает их, но они оба привыкли к этому: уж слишком много времени провели они в Портовой мафии. Большая часть бункера всегда остаётся погружённой в тотальную темноту за исключением мест, в которых освещение просто необходимо. В таких, как, например, коридоры и некоторые комнаты. В самом конце лестницы Дазая уже поджидало семеро человек, одним из которых был его собственный подчинённый. — Дазай-сан, — приветствует его Акутагава, выпрямляясь ещё сильнее, чем прежде. — С возвращением. В ответ на это Дазай улыбается. — Как же хорошо вернуться~, — растягивает он, даже не пытаясь скрыть сарказма в своём голосе. Акутагава выглядит, как и всегда, безобразно. Эта его унылая чёлка, одежда в стиле «хочу быть эмо», напоминающая печенье Орео, его нейтральное лицо, подчёркиваемое неестественной бледностью кожи. Его глаза не пустые, хотя парнишка правда старается. Его глаза никогда не смогут стать пустыми. Кто-то настолько внутренне жалкий никогда не сможет забыть, каково это — чувствовать. Взгляд Акутагавы на секунду скользит по Тачихаре, а после останавливается на Гёнзо, стоящем рядом без капли энергии в теле. Единственное, что, казалось, удерживало его на ногах, это то, что он не спал. Он выглядел измученным, на его щеках всё ещё виднелись высохшие дорожки от слёз, глаза были опущены в пол, а сам он с серьёзным выражением разглядывал бетон под ногами. При виде этого Акутагава чуть хмурится. — ...Кто это? — спрашивает он. — Наш ключ к Приказу, — вздыхает Дазай. И — поскольку он прекрасно знает, что Акутагава следует его указам подобно марионетке — передаёт Гёнзо Рюноске. — Запри его. Но не рань. Чтобы ни единой царапины на нём не было. Акутагава крепко хватает Гёнзо за руку, а затем кивает. — Как пожелаете, Дазай-сан, — отвечает он. — Мори-сан ещё не спит? — Нет. Ожидает вашего прибытия. Дазай разочарованно вздыхает. — Чудесно, — саркастично бормочет он. Он проходит мимо столпившихся у лестницы девятерых человек и идёт вниз по коридору, высоко задрав голову. Чёрт, это место никогда не перестанет давить ему на нервы. Эта темнота, это ощущение, словно задыхаешься, словно тебя похоронили заживо- Оно отвратительное. Он всегда ненавидел его. Разве не было бы весело увидеть, как это место сгорает дотла? На одну единственную секунду в одиноком комфорте пустого коридора он позволяет себе подумать о Чуе. Что с ним могло случиться? Его пытают? ...Уже казнили? Дазай слабо вздыхает. Блять. Как бы он ни подстраивал свой побег из Озаки таким образом, чтобы не убивать Чую самому... Шанс был лишь пятьдесят на пятьдесят. И теперь ему приходится мысленно подбрасывать монетку. Выживет Чуя или нет? Убил его Дазай или нет?

***

Кап, кап, кап. Устойчиво. Дразняще. И ритмично, за исключением нескольких капель, которые проливаются либо слишком быстро, либо слишком медленно. Звук кажется отдалённым. Отдалённым, но в то же время близким? Удалённым от одного уха и близким к другому. Вода. Это вода. Должно быть, это вода, верно? Так почему она кажется огнём? Огонь не мог вдруг стать жидким, нет же? Почему она кажется такой горячей? Рыжеволосый неуверенно наклоняет голову и пытается сдержать яростное шипение, почувствовав электрическую вспышку боли, ударившую в голову и пробежавшую вниз по позвоночнику. — Блять, — бормочет он себе под нос, и его ресницы дрожат. Несмотря на то, что каждое движение приносит боль, он инстинктивно поворачивается на свет, стараясь избежать соприкосновения с какой бы то ни было жидкостью, капающей на него. У него болят кости. В животе ощущается пустота. В горле пересохло, а глаза кажутся воспалёнными и слишком чувствительными. Что произошло...? Вся эта ситуация с Дазаем была сном? Ему это приснилось? Это покои Нао, две недели уже закончились, а его мозг просто заставляет его думать о трагичных ситуациях? Вернётся ли он к Дазаю, как только перетерпит всё это? Блять, но он не хочет терпеть это. Это больно. — Чуя! — восклицает чей-то окутанный паникой уязвимый голос. Вдруг в поле его зрения мелькает размытое розовое пятно, кимоно, пара пурпурных глаз и красно-розовые волосы, собранные в повседневный хвост. А... У Коё повседневная причёска? Впервые в жизни она выглядит как нормальная старшая сестра. — Чуя, ты слышишь меня? — всхлипывает она, протягивая руку, и нежно касается подбородка Чуи. — Можешь кивнуть мне? Хотя бы разочек? Рыжеволосый стискивает челюсти. Он двигает головой вверх-вниз только ради неё. После этого Коё словно немного просияла, её лицо расслабилось, а сама она убрала руку с подбородка брата. — Слава богу, — шепчет она, и её нижняя губа дрожит. — Слава богу. Просто... оставайся в сознании пока можешь, идёт? Мне правда жаль, Чуя, я- я пыталась уговорить её прекратить, но она не слушала. Чуя не знает, о чём она говорит. Всё, что он знает, это что жидкий огонь приносит боль. Он открывает рот и хрипит: — Анэ-сан... Коё тут же подходит ближе, прислоняясь ухом к губам Чуи, ожидая, когда он продолжит. И он продолжает. — ...Что-то жжётся. Когда Коё отстраняется, её лицо выглядит безгранично печальным, в глазах застыла мука, а губы сочувственно поджаты. — Да, это, ам... мама подвесила над тобой трубу. Из неё капает кипяток. Я... не могу это остановить, но постараюсь убрать её подальше. Держись, братец. Просто не засыпай ради меня. Коё незамедлительно приступает к работе. Она поднимается на ноги, а потом с жестокостью ударяет по трубе. Она сильная и натренированная и прекрасно знает, как двигаться наиболее эффективно, так что ей быстро удаётся сдвинуть металл в сторону достаточно для того, чтобы вода бесполезно капала на пол и больше не делала Чуе больно. Как только жидкий огонь больше не тревожит его, Чуя благодарно вздыхает, открывая глаза, чтобы осмотреть помещение. Здесь темно. Пусто. Грязно. Это место редко используется. Это подвал рядом с Дырой. По крайней мере, это не покои Нао, но это ни разу не лучше. Стул, к которому он прикован, жутко неудобный. И ещё он очевидно сломан, потому что многочисленные щепки и обломки впиваются ему прямо в ебаный зад. Его руки были крепко пристёгнуты к подлокотникам, и он с лёгкостью мог бы выбраться, будь в его теле привычная сила. Но сейчас он весь в синяках, крови и ожогах. И буквально всё болит. — Вот так, — наконец вздыхает Коё и выпрямляется. — Ещё где-то болит? Чуя чуть сглатывает, но даже это ему больно делать. — ...Везде, — в конце концов шепчет он. Коё вздрагивает. Спустя несколько мгновений напряжённой тишины она медленно садится перед Чуей на корточки, глядя на него самым грустным взглядом, который рыжеволосому когда-либо доводилось видеть. И ему так больно, как, по воспоминаниям, не было никогда, но... Он прошёл бы через боль в десять раз сильнее, только если бы это значило, что Анэ-сан больше никогда не будет такой расстроенной. Чуя открывает рот. С секунду он не издаёт не звука, но потом пробует снова. Его голос хриплый, но, по крайней мере, это хоть что-то. — Он... — начинает он, и в его голосе не ощущается раздражение, которое он испытывает, просто потому что ему больно говорить громче шёпота. — Дазай... — как только он произносит это имя, лицо Коё вытягивается. — Дазай… он з-забрал папу. Он ебаный... он- — Я знаю, Чуя, — перебивает его женщина, и её меланхоличный взгляд сменяется суровым выражением. Теперь она была куда больше похожа на себя, но это совсем не помогает утешить Чую. Потому что это выражение появляется на её лице только в моменты, когда она играет роль послушной марионетки Нао. — Я знаю. Мы смотрели записи с камер. Мы всё видели. Мы знаем, что ты скрывал Гёнзо и что Дазай его забрал. Чуя, что случилось с Приказом? Почему ты предал нас? Чуя вмиг чувствует себя таким расстроенным, что готов расплакаться. Нет, нет, нет. Нет. Только не Анэ-сан. Я не предавал тебя. Я бы никогда так не поступил. Никогда. Глаза Коё наполняются нежными слезами, и она придвигается ближе. Чуя не говорит ей, что её осторожный вес на его колене делает ему больно. — Чуя, пожалуйста, — умоляет она, и её голос звучит опустошённо. — Ты должен ответить. Она- она продолжит пытать тебя, пока ты не скажешь. Ты должен! — Я... я не предавал тебя, — бормочет рыжеволосый. Коё не выглядит убеждённой. — Тогда почему? — отчаянно спрашивает она. Чуя чуть сглатывает. — Разве ты не знаешь, Анэ-сан? — шепчет он, слабо вздыхая, и выпрямляет шею, пусть даже и ценой резкой боли в черепе, от которой кажется, словно он катается на каруселях. — Знаю что? — Что мать хотела сделать при помощи Приказа. Пурпурные глаза наполняются неуверенностью. — Я... Чуя буквально физически ощущает, как его сердце падает в пятки, когда он замечает выражение лица Коё. Слабое, неловкое и отчасти испуганное, как будто она была оленем, пойманным в свете фар. Его глаза широко распахиваются, а кровь стынет в жилах, и всё его тело начинает пульсировать пуще прежнего. ...Нет. Нет. — Ты знала? — неверяще хрипит он. При виде выражения лица брата Коё хочется плакать. Кажется, осознание этого ввергло его в более сильное отчаяние, нежели тот факт, что его будут пытать. Чуя чувствует прилив части своей привычной силы только из-за того, как сильно он был сейчас зол. — Ты знала и просто сидела, позволяя ей, б-блять, превращать нас всех в её зомби?! — Что ещё мне оставалось делать? — в попытке защититься огрызается Коё, вставая на ноги. — Она тренировала меня, она вырастила меня. Я её чёртова тень, Чуя! — Ты не обязана ею быть! — Нет, обязана. Я наследница! Если я не буду следовать её приказам, я потеряю доверие всех членов мафии! — Так значит ты, блять, предпочтёшь сохранить их доверие, даже если предаёшь его за их же спиной?! Коё стискивает челюсти в попытке защититься. — Что, думаешь, ты такой благородный, просто потому что делаешь обратное? Позволяешь им потерять доверие к тебе, даже несмотря на то, что ты единственный, кто думает о них?! — восклицает женщина, явно оскорблённая тем, что её собственный братишка осуждает её. Она отступает назад, устанавливая дистанцию между собой и Чуей, и на её лице читается горькая печаль. Спустя несколько секунд напряжённой тишины Чуя наконец-то подаёт голос, разрезая пустоту подвала. — ...Меня абсолютно не ебёт благородство, — шепчет он. — Никто из нас не может быть благородным. Мы работаем в сраной мафии, Анэ-сан. Мы злодеи. — ... — Коё встречается взглядом с братом. Слёзы вновь пропадают из её глаз, но она выглядит такой же расстроенной, как и прежде. — Да, — соглашается она, чуть улыбаясь, пусть и без особой радости. — Все кроме тебя, дорогой брат. Прежде чем Чуя успевает опровергнуть очевидно ложное высказывание сестры, они оба слышат звук чужих шагов, стук которых раздаётся прямо у них над головами. Брат с сестрой обмениваются взглядами: в глазах Чуи застыло сдержанное разочарование, в глазах же Коё — смесь отчаяния и страха. Вскоре эти шаги достигают первых ступенек лестницы, ведущей в подвал, и становятся всё ближе. Коё делает глубокий вдох и отходит на пару шагов назад, сохраняя почтительную дистанцию с Чуей, что, скорее всего, предпочла бы Нао, потому что довольно скоро она сама вторгнется в личное пространство своего сына, кромсая его как тыкву на Хэллоуин. Когда Японская богиня достигает последних ступенек, она на мгновение замирает на месте. Атмосфера в помещении становится тяжелее, чем прежде. Коё сжала руки вместе, склонив голову в поклоне, и видно, как дрожит её горло, когда она сглатывает. Полнейшая тишина висит в воздухе так долго, что Чуе становится ещё жарче, чем до этого, и вся верхняя часть его тела покрывается потом одновременно от напряжения и едва заметной тревоги. Он сглатывает сомнение, крутящееся где-то в животе, и ждёт, пока то рассосётся и исчезнет. Блять, она и так довольно сильно помучила его, пока он был без сознания. Неужели ей и правда обязательно проделывать всё то же самое, но только когда он в сознании? Но — опять-таки- Он заслужил. Он заслужил всё это за то, что предал собственную мать. Короткий, грустный смешок Нао нарушает тишину. Её волосы впервые в жизни собраны не идеально — на её голове был обычный пучок. Никаких традиционных японских причёсок на этот раз не было. Её юката не была такой же цветочной, розовой или экстравагантной, как все те, что она носила прежде — эта была по большей части чёрной, с вышивкой только по краям и на манжетах. Она выглядит готовой причинять боль. — Чуя, — вздыхает женщина, изображая подавленность, и подходит ближе к рыжеволосому. Её губы растягиваются в безрадостной улыбке. — Мой сын. Моя огневая мощь. Мой верный маленький подчинённый. Она жёстко хватает Чую за подбородок сразу же, как только достигает его, и резко тянет, вынуждая задрать голову и посмотреть на неё. По ощущениям его голову словно пронзили ножом, поэтому его передёргивает, на что Нао тянет ещё сильнее. — Не думаю, что ты осознаёшь... — начинает Нао, наклоняясь ниже до тех пор, пока не касается своим ухом щеки Чуи — достаточно близко, чтобы она могла шептать ему в ухо, и достаточно для того, чтобы изобразить материнский поцелуй, — ...как сильно я люблю тебя. Так сильно, что видеть тебя таким приносит мне настоящую боль. Чуя стискивает челюсти, но ничего не говорит. Нао с улыбкой отстраняется от его лица. Она опускает его подбородок, а потом выпрямляет спину, глядя на своего сына с куда большим отвращением, чем она смотрела на Коё, когда Маро нассал прямо ей под ноги год назад. Нао переводит взгляд с Чуи на трубу, которая до этого висела прямо над ним. Очевидно, её сдвинули, но мальчишка не смог бы сделать это сам. Женщина скептически щурится, а потом склоняет голову, глядя на свою дочь, которая стояла на месте как столб: не испытывающий эмоций, безжизненный, неподвижный, тихий. — ...Твоих рук дело? — строго спрашивает она. Коё сглатывает. — Ему было больно, — единственное её оправдание. Нао горько усмехается, поворачиваясь всем телом к Коё. — Да, в этом и был смысл, Коё. Думаешь, я резала его, чтобы ему не было больно? Честно говоря, куда подевались твои мозги в последнее время? — вздохнув, она закатывает глаза и снова поворачивается к Чуе, который с опаской наблюдал за их взаимодействием. — Что ж, полагаю, даже не обязательно будет поливать его кипятком. Как-нибудь я выбью его из него. (Предупреждение: графическое описание насилия начинается с этого момента) Чуя не произносит ни слова. — Итак, мой дорогой сын? — издевается женщина, кисло улыбаясь, и наклоняет голову, натягивая прозрачные медицинские перчатки поверх своих наманикюренных пальцев. — Не потрудишься рассказать, зачем ты всё это сделал? Рыжеволосый, не отвечая, моргает, не отрывая взгляда от матери. Нао — взбудораженная — подходит ближе и зарывается большим пальцем в глубокую рану на руке Чуи, которую она же и нанесла ему, отчего он болезненно стонет. — Давай-ка попробуем ещё раз, — говорит она, когда Чуя наконец перестаёт издавать какие-либо звуки. — В этот раз я буду поконкретнее. Где Приказ? На это рыжеволосый смеётся. Это, скорее, жалкая пародия на смех, серьёзно: он слабый, гортанный и без какого-либо намёка на веселье. Смех таким быть не должен. — Его больше нет, — признаётся Чуя, усмехаясь. — Я разъебал его своими собственным руками. Разломал на кусочки, чтобы он никогда не попал в твои предательские руки. Чуе кажется, что он никогда прежде не видел, чтобы глаза Нао распахивались так широко или чтобы её кожа становилась бледнее, чем уже была. Кажется, он никогда ещё не видел её такой злой. Конечно, ему следовало бы испугаться, потому что добром это точно не кончится, но это так чертовски забавно, что он не может думать ни о чём другом. Ровно до тех пор, пока его не ударяют ладонью по щеке, отчего его голова накреняется вбок, а череп простреливает огнём. — ...Казнь, — на выдохе произносит Нао, когда наконец-то достаточно приходит в себя, чтобы вновь заговорить. Когда она не слышит ответа от своей верной дочери, она оборачивается и смотрит на Коё, у которой на лице застыла паника: она явно всё ещё была шокирована словами Чуи. — Поставить его в очередь на казнь прямо сейчас! — кричит Нао. Коё, кажется, лишилась дара речи; её губы беззвучно то распахиваются, то закрываются. — М-мама... это же Чуя. — Я прекрасно знаю, кто он, — рычит Нао, и её сапфировые глаза настолько блещут холодом, что кажутся посеревшими от чистой ярости. — Я хочу, чтобы ты внесла его в очередь на казнь прямо сейчас, Коё. И поставила его в начало списка. Коё делает шаг вперёд, её глаза снова блестят от слёз. — Мама, пожалуйста- — Не испытывай меня, Коё, пока и сама не оказалась там. — Но- — Ни слова больше! Нао вновь поворачивается к Чуе, обхватывая трубу над его головой, и тянет ту до тех пор, пока поток воды не оказывается направленным на верхнюю часть его тела, покрытую кровью и синяками от того, как много порезов покрывало его кожу. Рыжеволосый тут же начинает дёргаться, невзирая на то, сколько боли приносили ему любые движения, просто чтобы избежать пытки жидким огнём. Его губы изгибаются в крике несколько раз, глаза блестят, а лицо искажается от чистой боли. Коё наблюдает за развернувшейся сценой с замеревшим сердцем, сжав руки в кулаки по бокам от тела. — Мама, пожалуйста, прекрати, — шепчет она. Её голос тонет в очередном крике агонии её младшего брата. Нет. Нет. Нет. Он не заслуживает этого. Никогда не заслуживал. — Мама, пожалуйста! Пожалуйста, прекрати! Оставь его в покое! Нао поворачивает голову в сторону Коё. Она оставляет Чую, позволяя кипятку капать на его тело, и ровным шагом подходит к дочери. — Хочешь сидеть там рядом с ним? — рычит женщина, наклоняясь до уровня глаз Коё. — Я без лишних сомнений установлю вторую трубу специально для тебя. Никогда больше не требуй ничего от меня. Кажется, ты забываешь, где твоё место! Коё не может ничего сделать. Слёзы текут из глаз, стекая вниз по щекам, и от силы криков брата её бросает в дрожь. — Я не хочу, чтобы он умирал... — беспомощно всхлипывает она. Нао фыркает. — Ты собираешься заботиться о предателе, Коё? Я думала, что научила тебя чему-то большему, — разочарованно вздохнув, женщина выпрямляет спину и смотрит сверху вниз на собственную дочь с откровенным отвращением. — Но всё в порядке. Переживай за него, раз уж тебе так хочется. Это станет хорошим уроком: поможет закалить твою душу, когда я казню его. Переживать за кого-то — это слабость, Коё. Помни об этом ради меня, дорогая. Ты не можешь переживать даже за свою собственную семью. Коё продолжает дрожать как осенний лист на ветру. Нао отходит от неё, а потом возвращается к сыну. Она убирает трубу, просто чтобы он перестал кричать, и ждёт лишь полминуты, пока он придёт в себя. Женщина оборачивается и смотрит на Коё. — Я положила прут в печь до этого, — говорит она своей наследнице. — Достань его мне. Коё колеблется. Нао это совсем не нравится. — Сейчас же, Коё. Коё приступает к делу, идя к части подвала, скрытой за лестницей, где и располагалась печь. Вернувшись, она держала в руках металлический прут, предварительно надев перчатки, чтобы не обжечься. Металл накалился так сильно, что покрасневший кончик стержня выглядел зловеще, прямо как солнце в жаркий летний день. Нао забирает прут из рук дочери и с минуту просто держит его. — Я убью тебя, Чуя, — безэмоционально констатирует она. — Но перед этим я заставлю тебя страдать в той же степени, в которой заставил меня страдать ты. Ты уничтожил двадцать семь лет моей тяжёлой работы. Ты отнял двадцать семь лет моей жизни из-за своей эгоистичной выходки узурпировать мой трон. Чуя смеётся снова, даже несмотря на то, что его кожа горела огнём. — Это была работа моего отца, — исправляет её он, глядя на Нао. — Эти двадцать семь лет жизни украла у него ты. И знаешь что? Если бы мне пришлось, я бы сделал это снова. Я бы разрушил Приказ тысячу ёбанных раз подряд. И я бы сделал это прямо у тебя на глазах. Нао стискивает челюсти. И даже когда она прижимает кончик раскалённого прута к его коже, Чуе не страшно. Даже если он кричит и корчится от боли. Даже если его кожа слоится и пылает. Даже если он истекает кровью, сидя на сломанном стуле в пыльном подвале. Ему не страшно. Потому что он не умрёт. Он не может умереть. Не до того, как спасёт своего отца, как и обещал. Не до того, как сможет отомстить единственному человеку, которого честно и безоговорочно впустил в свою жизнь. (Предупреждение о графическом описании сцены насилия заканчивается здесь!) (Данная сцена в кратце: Нао пытает Чую, чтобы получить информацию о Приказе. Чуя признаётся, что уничтожил его, и насмехается над ней. Нао приходит в ярость и приказывает Коё внести его в список на казнь, и Коё пытается вступиться за него, но в конечном счёте терпит неудачу. Нао продолжает пытать Чую, и Коё снова пытается вступиться за него, но снова терпит неудачу. Нао говорит ей научиться не заботиться о собственной семье. Нао продолжает пытать Чую за уничтожение Приказа, и он восклицает, что она разрушила жизнь его отца, снова насмехаясь над ней.)

***

Офис кажется ничуть не лучше, чем раньше. Атмосфера в нём была теперь куда тяжелее. Кроваво-красные стены; отполированная, никем не испорченная мебель, на которую никто не осмеливается садиться; безжизненные материальные ценности, разбросанные то тут, то там — повсюду. Здесь нет ни окон, ни какого-либо намёка на жизнь. Единственный живой организм в помещении — человек, который сидел за столом, изогнув губы в садистской улыбке, и разглядывал своего самого ценного наперсника. Своего Демонического Гения. Кажется, сегодня он был без своего привычного красного шарфа — тот был перекинут через спинку кресла, такой же идеально ровный и шелковистый, как и всегда. Дазай испытывает слабую нужду перерезать ему горло. У никогда прежде не возникало подобных желаний. В конце концов, смерть Мори никогда не казалась выгодной ему, так что эта идея никогда не являлась особо мудрой. Но сейчас...? Когда он смотрел на него со всё той же тошнотворной улыбкой, что и всегда? Если бы Дазай был глупее, он бы тут же отнял у него жизнь. — С возвращением, Осаму, — приветствует его мужчина, медленно поднимаясь с места. Дазай моргает. Проходит глубже в кабинет, пытаясь игнорировать тот факт, что эти четыре стены больше не кажутся такими знакомыми. — Мори-сан, — в ответ произносит он, даже не пытаясь выдать и намёка на неискреннюю улыбку. — Чего не спите в такое время? Мори не прекращает улыбаться, кладя ладони на стол, и слегка наклоняется вперёд. — Ждал тебя, конечно же, — отвечает он, сканируя брюнета с ног до головы. — Я надеялся, что ты придёшь на встречу со мной вместе с Гёнзо, но, полагаю, ты успешно привёз его? Дазай вздыхает. — Конечно. — «Конечно»? — весело цитирует его Мори. — Судя по тому, как долго ты тянул с возвращением к нам, я уж было предположил, что ты предал нас и остался в жалкой Озаки. Брюнет стреляет в своего начальника заскучавшим взглядом, как и всегда. — Если бы я хотел это сделать, меня бы здесь сейчас не было, — констатирует он, раздражённо вздохнув, и небрежно разглядывает совершенно не изменившуюся комнату. Мори усмехается. — Так ли это...? — тянет он, вновь садясь в своё кресло, и складывает руки на коленях. — Что ж, тогда присаживайся, Осаму. Я бы хотел обсудить некоторые моменты, прежде чем отправиться в свою комнату. Тебя это устраивает? Вопросы никогда на самом деле не задаются с целью задать вопрос, когда они вылетают изо рта Мори. Даже для Дазая. Так что он не парится с ответом: просто присаживается на один из двух стульев, стоящих по другую сторону от Мори, и долго зевает, пока его босс шуршит бумажками добрую часть минуты. Пока Мори чем-то там занят, Дазай вновь позволяет себе потеряться в своих мыслях. Чуя... Его спину бьёт дрожь. Неприятная. Что с ним происходит? Дазай пытается представить Чую, кричащего от пыток. Он сомневается, что рыжеволосый хотя бы вскрикивает от боли, когда в него стреляют. Но что, если он кричит прямо сейчас? Что, если ему делают так больно, что он кричит изо всех сил, его глаза покрасневшие, а кожа покрыта порезами и кровью? Что, если он... Дерьмо. Не может быть, чтобы- — Дыши, Дазай-кун, — слышится чуть дразнящий, коварный голос Мори. — Ты кажешься разгневанным. Дазай поворачивает голову в сторону босса и смотрит на него, тогда как тот смотрит на него в ответ с неприкрытым весельем. — Я не разгневан, — отрицает Дазай немного более резким тоном, чем планировалось. — Холодно здесь. Мори выгибает бровь. — Весна на дворе. — Мы под землёй. — У нас есть отопление. — Ну, сейчас его уже отключили, нет? — Но это сделали буквально минут двадцать назад. И, если я правильно помню, ты довольно редко мёрзнешь. — Возможно, я привык к температуре в главном штабе Озаки. Губы Мори растягиваются в улыбке, лишённой какого-либо веселья. — Да, — соглашается он, и его пустые глаза отливают злобой. — Может, так и есть. Дазай знает, на что тот намекает. Мори знает, что он знает. Они смотрят друг на друга с полминуты в ожидании, что кто-то один разорвёт зрительный контакт, но никто из них не собирается идти на попятную. Они отрывают взгляд друг от друга одновременно, когда телефон Мори пронзительно и резко звонит. Мужчина слабо вздыхает, наклоняется к устройству и поднимает трубку, прижимая ту к уху. Пока Мори отвечает на телефонный звонок, Дазай вздыхает и запрокидывает голову назад, глядя в бетонный потолок, и позволяет своим мыслям вернуться к одному определённому рыжику. Серьёзно, о чём ещё ему думать? Это не его вина. Конечно же, он за него не переживает. Если бы переживал, он бы плакал прямо сейчас. Но он не плачет. Он не чувствует себя расстроенным. Он даже не чувствует привычной пустоты в груди. Очевидно, Чуя едва ли был небольшой дозой наркотика, от которой у него, наверное, однодневный отходняк, после симптомов которого он полностью забудет о рыжеволосом. Ничего больше. Мори вешает трубку спустя всего двадцать секунд. Он возвращает своё внимание подчинённому. — Итак, — начинает он, чуть склонив голову, — не хочешь просветить меня и рассказать, как ты сбежал? Дазай раздражённо вздыхает, вновь опуская голову, и смотрит Мори прямо в глаза с абсолютным равнодушием. — Я приставил дуло пистолета к виску Накахары Гёнзо и заставил Чую помочь мне уйти. Тачихара-кун ушёл со мной, — Мори очевидно ожидал большего, если судить по его полному предвкушения взгляду. Но Дазай не скажет ничего больше того, что уже озвучил. Его босс медленно щурится, опустив уголки губ. — Это всё...? — спрашивает он. Дазай пожимает плечами. — В основном да. — ...А как ты убил Накахару Чую? Ах, ну что ж. В этот раз Дазай не утруждает себя попытками изобразить безразличие. Он поднимает взгляд, вновь встречаясь со взглядом Мори. Мужчина выглядит ещё более пугающе, когда не улыбается — если это вообще было возможно — и просто разглядывает своего подчинённого своим подозревающим, расчётливым взглядом. Он смотрел на Дазая так уже несколько раз, пускай и куда реже, чем улыбался ему своей привычной лисьей улыбкой. — Я не убивал его, — ровно отвечает Дазай. Мори смеётся через нос. Он ожидал этого, но всё ещё казался неудовлетворённым этим фактом. — Могу я узнать, почему? — произносит он. Брюнет моргает. Дерьмо, он забыл придумать оправдание по пути сюда. Ай, неважно. Пришло время перевести свой рот в режим автопилота. — Чуя явно лучший боец в мафии. Я видел это собственными глазами больше одного раза. Он может вырубить двух охранников за три секунды максимум, — Дазай поглядывает на босса, замечая, что тот продолжает смотреть на него с толстым слоем скептицизма. — В пистолете не было пуль, — лжёт Дазай. — Я подумал, что нет смысла пытаться вступить с ним в бой с большой вероятностью проиграть, когда я мог сбежать куда более простым способом. Мори щурится. — На самом же деле ты хотел сказать, что не было смысла следовать одному из самых важных приказов, касающихся всей операции? — Да, — отвечает Дазай, не заботясь о том, что его слова могут ранить эго мужчины напротив. — Кроме того, его всё равно сочтут предателем в Озаки после того, что я наворотил, раскрыв его секреты. Он не станет угрозой. Наверняка его убивают, пока мы с вами тут разговариваем. Мори наблюдает за Дазаем. Дазай наблюдает за ним в ответ. Спустя по ощущениям вечность (но на самом деле проходит всего три секунды) босс наконец вновь надевает своё привычное выражение лица: одну из своих пустых улыбок и злобный взгляд. — Полагаю, именно по этой причине... — Мори оглядывает его с головы до ног с явным недовольством, — ...ты так зол? Дазай стискивает челюсти. — Я не зол, — отрицает он. Мори рычит, вставая с кресла, и обходит стол, а Дазай следит за каждым его движением, когда темноволосый мужчина выуживает пистолет из кармана своего пальто. Подойдя к своему подчинённому, Мори поднимает руку с пистолетом в ней и прижимает тот к его лбу, прямо между глаз. Угроза была очевиднее, чем луч света в тёмном подвале. Яркие и опасные, его глаза, кажется, сияют оскорбительно фиолетовым в освещении офиса. — Знаешь, ещё когда я был врачом в трущобах, — произносит Мори смертоносным шёпотом, ещё сильнее прижимая дуло пистолета ко лбу Дазая, который смотрел прямо на него с усталым выражением, — другие доктора были готовы убить членов своих семей, если те подхватывали эту болезнь, много лет назад. Без сомнений. Я своими глазами видел, как много человек погибло. Дазай фыркает, закатывая глаза. — Меня не волнуют ваши слезливые истории. Мори качает головой, растягивая губы в расчётливой улыбке. — Это не слезливая история, потому что те люди мало меня волновали, — ровно произносит он. — Я просто подумал, что лучше дать тебе знать, что ждёт тебя в случае, если ты вдруг решишь пойти против меня. — Ах. Ваша паранойя так неприятна. Но, пожалуйста, если вам так хочется пристрелить меня, сделайте это. Босс слабо усмехается, наклоняясь вниз к сидящему с дулом пистолета, прижатому к виску, брюнету до тех пор, пока их с Дазаем глаза не оказываются на одном уровне. — Не стоит прикидываться глупцом передо мной, — чеканит Мори, не переставая широко улыбаться. Это самая пугающая улыбка из тех, что Дазаю когда-либо доводилось видеть на его лице. — Думал, я не замечу, что ты покрываешь Накахару Чую? Это на тебя не похоже — с таким энтузиазмом ручаться за чью-то жизнь. Неужто в твоём маленьком сердце наконец-то расцвели эмоции, Осаму? — он осматривает парня с ног до головы с нескрываемой неприязнью на лице. — Ты жалок. Мори отстраняется от него, пряча пистолет. И уходит прочь из комнаты, не проронив больше ни слова. Дазай остаётся сидеть на том же месте ещё десять минут, пустым взглядом сверля стену и ощущая непривычную пустоту в груди. В конце концов, он тоже поднимается на ноги и уходит прочь.

***

Дазай откладывает визит к Накахре Гёнзо до следующего дня. Ни разу не сомкнув глаз за ночь, он встаёт с постели в десять утра, готовит себе растворимый кофе (вероятно, это единственное, что он способен себе приготовить, не уничтожив всю технику вокруг), а потом хмуро пьёт эту отвратительную, безвкусную жидкость где-то полминуты. Он обжигает язык этим кофе, но игнорирует неприятные ощущения. Он ненавидит физическую боль, но именно в ней было что-то чуть ли не приносящее удовлетворение, напоминающее о том, что, пусть он не может быть человеком в эмоциональном плане, физически он всё ещё является таковым. Это одновременно и ограничение, и источник комфорта. Дазай натягивает на себя белую рубашку и чёрные брюки. Чёрное пальто он решает не надевать, посчитав, что накидывать его на плечи будет слишком хлопотно, а потом покидает свою маленькую лачугу, сунув один только телефон себе в карман. Он задаётся вопросом — мимолётно — почему все охранники, мимо которых он проходит, пялятся на него с широко распахнутыми глазами. Откуда ему знать, что они видят после того, как сегодня утром он даже не потрудился посмотреть в зеркало? Растрёпанные каштановые волосы, жёсткие и немытые, напоминающие что-то электростатическое; усталые, безжизненные глаза цвета сиены, ни с чем не сравнимые, из-за чего он выглядит вдвое старше, чем есть на самом деле, и таким же опасным, каким был всегда; невесело нахмуренные губы и пугающе бледный цвет лица. Ни один из охранников не получил от него радостного приветствия, какое они обычно получали от него перед его отъездом на задание. Они всегда боялись парня — иногда даже больше, чем Мори, — но из-за этого… Он выглядит так, словно готов сравнять город с землёй. И большинство охранников искренне верят в то, что, если бы Дазай Осаму хотел снести Йокогаму, он бы это сделал. Без единого приветствия и вообще почти без чего бы то ни было (даже без звука его ботинок, ударяющих по полу), Дазай проходит мимо охранников, совершенно не обращая внимания на их существование. Ему почти кажется, что он слышит, как кто-то вдалеке зовёт его по имени — Акутагава? — но он игнорирует это, и звука голоса больше не слышно. Нет смысла отвлекаться. Он выполнил задание, пусть и с некоторыми намеренными погрешностями, но всё равно ведь выполнил. И теперь, когда он полностью растоптал доверие Чуи, он воспользуется этим и даст Портовой мафии всё, что необходимо, иначе все его жертвы станут бессмысленными. ...Дерьмо. Как только Дазай доходит до конца коридора, он не сворачивает налево — вместо этого он идёт вперёд до тех пор, пока не упирается лбом в стену. Какое-то мгновение он так и стоит. Он не замечал, как горела его кожа, но теперь смог ощутить это в полной мере: бетон был холодным, словно лёд под его прикосновением. Но даже так он всё равно ни разу не вздрагивает. Дерьмо. Он закрывает глаза, сжимая руки в крепкие, дрожащие кулаки. Зачем он сделал это? Зачем он сделал всё это для придурка вроде Мори? Но это ведь было даже не ради него, не так ли? Он сделал это для себя. Чтобы доказать самому себе, что он всё ещё тот, кем всегда был. Что эта миссия ничего не изменила. Что он может вернуться к своему привычному комфортному образу жизни. Но теперь всего этого... просто нет. И всё из-за его чёртового проклятого эго. — Дазай-сан. Дазай пытается удержаться от того, чтобы не развернуться и не огрызнуться на парня, и сжимает кулаки сильнее, пока у него на ладонях не выступают капельки крови. Это чувство немного успокаивает его. — Что ты хочешь? — хрипит брюнет, устыдившись собственного измученного голоса. Акутагава сохраняет почтительную дистанцию между ними. — Что вы делаете? — монотонно спрашивает он. Дазай сдерживает смешок. — Разве это твоё дело? — спрашивает он. На мгновение повисает тишина. А затем: — Нет, думаю, нет, — он делает сначала один шаг, затем ещё два, и Дазай наконец-то оборачивается, ещё более всклокоченный, чем прежде. Акутагава пытается не выглядеть удивлённым разнузданностью Дазая. — Мори-сан приказал мне приглядывать за вами. — ...А тебе можно мне об этом говорить? — Он не говорил, что нельзя, — констатирует Акутагава. Но — судя по тону его голоса — он понимает, что лучше бы ему молчать об этом. — Что вы делаете, Дазай-сан? Вы не ведёте себя как обычно. Брюнет весело приподнимает бровь, небрежно улыбаясь, и прислоняется к стене бицепсом. — Оу...? А ты вдруг решил, что знаешь меня? — тянет он с затаённой злобой. Акутагава моргает. — Я знаю вас достаточно, чтобы понимать, что нормально, а что нет, — по факту отвечает он. — Вы собираетесь предать нас? — его голос резкий, профессиональный, прямолинейный. Отрепетирован идеально, но всё же звучит как-то неестественно. — Чего конкретно я добьюсь, предав Портовую мафию? — Без понятия. Я наделся, что вы сами расскажете мне. Дазай смотрит на Акутагаву с опустошённой скукой. Ему больше не хочется разговаривать со своим подчинённым. Не потрудившись попрощаться с ним, брюнет отталкивается от стены, разворачивается на сто восемьдесят градусов, а затем продолжает идти к своему первоначальному месту назначения: подвалу. Акутагава больше ничего не говорит и не утруждает себя слежкой за ним или вышеупомянутым «приглядыванием», вместо этого предпочтя оставить его в покое. Дазай добирается до подвала за рекордно короткое время, учитывая его самое медленное возвращение. Охранники, стоявшие за дверью, не смотрят на брюнета, хотя прямо сейчас он выглядел не очень непривлекательно, и вместо этого игнорируют его, как их и учили, в то время как Дазай проскальзывает в подвал, закрывая за собой дверь. Свет включён, и он слышит шарканье внизу. Гёнзо, вероятно, был связан, так что шарканье в комнате, должно быть, принадлежало кому-то другому. Дазай останавливается у подножия лестницы и наблюдает за происходящим в подвале тоскливым, бесстрастным вызглядом. Это самое глубоко расположенное помещение во всём бункере, и поэтому здесь темно, нет естественного освещения и воняет гниющими крысиными трупами. В основном её используют как пыточную, чтобы вытягивать информацию из людей, прежде чем пролить их кровь на пол. Поначалу Мори довольно часто просил убирать кровь, чтобы поддерживать порядок в помещении. Но с тех пор они пытали так много людей, что этот процесс стал утомительным и бесполезным, так что теперь пятна крови бесстыдно проглядывались на бетонном полу, издавая отдалённо ощутимый металлический запах. На стенах тоже виднелись пятна крови. Орудия пыток были разложены на подносе и спрятаны где-то позади. Гёнзо был прикован к стене, его руки были привязаны по обе стороны от его головы, а сам он был полностью раздет до нижнего белья. Сейчас он, кажется, был вялым от переутомления, хотя поза и была слишком напряжённой, и если бы он глубоко уснул, на его руки лёг бы слишком большой вес, достаточный, чтобы вывихнуть плечо. Поэтому он, кажется, то погружался в неглубокий сон, то просыпался, лишённый какой-либо концентрации, изо всех сил стараясь оставаться в сознании. Дазай рад тому, что на мужчине нет ни царапины. Он всю ночь гадал, почему не хотел, чтобы кто-то ранил Гёнзо. Он точно знает, что не волнуется за него. Единственный вывод, к которому он пришёл, это то, что Гёнзо важный для Чуи человек и, вероятно, единственный в жизни Чуи, кто действительно мог привнести в его жизнь больше добра, нежели вреда, вот поэтому он и не хочет, чтобы с ним что-либо приключилось. Но даже так... Такие мысли непрактичны для Дазая. Ни за что на свете он не стал бы столь сострадательным, вдумчивым и защищающим человеком. Он бесчеловечный. Он лишь оболочка существа группы Homo sapiens, ничего больше. Он отказывается верить, что Чуя — даже не стараясь— сумел убедить его приглядывать за своим отцом, который не имел никакого отношения к Дазаю, не говоря уже о какой-либо выгоде. Это бессмыслица какая-то. Но всё же... — Что ты здесь делаешь? Тачихара чуть подпрыгивает на месте, на котором стоял, шарясь на небольшом столе в углу. Обычно там лежала книга для записи посетителей — по какой-то причине — в которую охранники записывали имена людей, из которых они «вытягивали» информацию. Она лучше всего помогает оставаться в курсе событий, поскольку они допрашивают (пытают) так много людей, что часто теряют им счёт. Крашеный рыжеволосый моргает, удивлённый появлением Дазая. Спустя мгновение он сглатывает. — Ничего, просто- просто пытался найти ему что-нибудь из одежды, — бормочет Тачихара, стараясь не встречаться взглядом с брюнетом. На минуту повисает тишина, после чего он решает уточнить: — Ему холодно. Дазай склоняет голову. Если бы сюда вошёл кто-то другой, Тачихару бы, вероятно, застрелили прямо в сердце за «проявление сочувствия к врагу» или какие там высокопарные слова они любят использовать в качестве оправдания своей ненасытной жадности. Но, к счастью, — или, скорее, к несчастью, в зависимости от того, как посмотреть, — Дазай не «кто-то другой». Он Дазай Осаму, и он убивает только тогда, когда есть выгода. А смерть Тачихары ему ничего не даст. — Хм, — говорит Дазай, входя в пыльную, перепачканную кровью комнату, — не знаешь, где его одежда? Тачихара мотает головой. — Нет, думаю, они сожгли её. Вздохнув, брюнет решает больше не разговаривать со своим подчинённым и вместо этого идёт по направлению к Гёнзо. Мужчина выглядел дерьмово. Выглядел побитым и не только физически. Он был прикован к стене, его карие глаза то фокусировались, то теряли фокус от головокружения и усталости, а сухие дорожки от слёз украшали его щёки. Его лицо было пустым и бледным: очевидно, от недостатка воды и голода. Не то чтобы Дазай заботился о нём. Единственное, что его волнует, это то, что о нём заботится Чуя. Дазай задирает руки и снимает цепи, которыми был прикован к стене Гёнзо. Как и ожидалось, закрепили их довольно небрежно: даже если бы мужчина смог выбраться, сбежать из этого места он всё равно бы не смог. Даже если бы в бункере никого не было, побег был бы невозможен. Наручники служили скорее частью антуража, нежели ради чего-то другого. Как только руки Гёнзо оказываются свободными, он тут же падает на Дазая, который ловит его за руку, невесело вздрогнув. — Подай ему стул, — приказывает брюнет. Тачихара кивает, схватив ближайший к нему стул, и незамедлительно подносит его ближе. Он ставит его прямо позади Гёнзо, и затем Дазай садит мужчину на него, убеждаясь, что сделал это хорошо, чтобы из-за своей слабости тот не свалился на пол. От внимания Дазая не ускользает то, насколько сильно выпирают рёбра Гёнзо, и какой он сам по себе костлявый, что брюнет ощутил, когда поймал его. Очевидно, Нао обходилась с ним не лучшим образом. Но, кажется, хоть какую-то плоть он всё-таки отрастил, пока был на попечении Чуи, потому что, кажется, сейчас он испытывал сильный голод, к которому у него могла бы выработаться устойчивость, продолжи Чуя кормить его так же, как делала это его мать. Но он не сделал этого. Кроме того, рыжеволосый заботился о своём отце даже лучше, чем о себе самом. Глупый, бесячий, самоотверженный Чуя. — Накахара-сан, вы устали? — спрашивает Дазай, присаживаясь на стул прямо напротив мужчины. Конечно же, он знает ответ на свой вопрос, но в то же время просто хочет убедиться, что мужчина может хоть как-то реагировать. Спустя несколько секунд Гёнзо медленно кивает, глядя на брюнета полуприкрытыми глазами. — ... — как только мужчина осознаёт, кто именно заговорил с ним, он крупно вздрагивает, и его трясёт секунды две, как будто у него вот-вот случится приступ. Но затем он медленно успокаивается и громко сглатывает, максимально сильно вжимаясь в спинку стула. — Ч-что ты здесь делаешь? — рычит он. Дазай вздыхает. — Это моя мафия, — отвечает он, флегматично довольный таким концом разговора. — К слову, Накахара-сан, именно вы здесь не к месту, — брюнет тянет руки к пуговицам на своей рубашке и расстёгивает её. Гёнзо стискивает челюсти. — Т-ты... ты предал Чую, — неприязненно огрызается он. Чуть закатив глаза, Дазай заканчивает расстёгивать рубашку и стягивает её с плеч. — Да, и что? — дразнит он, даже не смотря на то, что глаза неожиданно начинает жечь, а кожа горит от испытываемого дискомфорта. Когда брюнет наклоняется вперёд и укрывает рубашкой плечи мужчины, он не отшатывается от Дазая, но и не приветствует лёгкую защиту от холода. Он так и продолжает неподвижно сидеть на месте. — Увидишь, Дазай, — шепчет Гёнзо, специально отбросив формальности в угоду проявления неуважения. — Ты пожалеешь об этом, — на этих словах Дазаю почти хочется рассмеяться от того, насколько комична вся эта ситуация. — Ты точно пожалеешь об этом. Ты не представляешь, как... как везёт людям, которые становятся друзьями моего сына. Или как несчастны те, кто становятся его врагами. Дазай закатывает глаза, скрещивая руки на груди, которая была бы обнажённой, не будь на нём множество слоёв бинтов, как у мумии. — Избавьте меня от этих слов, — вздыхает он, наклоняясь ближе. — Чуя не был моим другом. И сейчас он мне не враг. Он лишь случайный парнишка, который оказался втянут в то, что изначально не должно было его касаться, — его голос звучит ровно так, как ему того хотелось: безразлично, абсолютно бесчувственно, просто и ровно, из-за чего высказанное им мнение звучит как факт. Каким-то образом, когда он говорит о Чуе так просто, словно он очередная бесполезная пешка в его игре, он чувствует себя глубоко неудовлетворённый самим собой. Гёнзо крепко стискивает челюсти, слабо глядя на него. — Н-не говори о Чуе так, словно он никогда ничего для тебя не значил. Насколько бессердечным ты можешь быть? Дазай беспечно пожимает плечами. — Будь у меня сердце, я бы не был в Портовой мафии, — говорит он, пытаясь устроиться на твёрдом стуле поудобнее, в процессе несколько раз шикнув от дискомфорта. Как только ему удаётся сделать это, Дазай ставит локти на колени и смотрит на Гёнзо — который неодобрительно смотрит в ответ — с грубой улыбкой. — Давайте перейдём к делу, согласны? — предлагает брюнет. Мужчина скептически смотрит на него. — ...К какому делу? — бормочет он. Дазай широко улыбается. — Ну что же вы, к тому, как снова собрать Приказ, конечно же.