Betrayal Is in My Nature

Тук. Тук. Тук. Это быстрее, чем обычно — его сердцебиение в состоянии покоя. Если он правильно помнит, раньше у него было в среднем семьдесят четыре удара в минуту благодаря возрасту и атлетизму. Эти показатели были почти ниже среднего для мужчины его возраста, но сейчас казалось, что его сердце бьётся даже быстрее, чем у восьмилетнего ребенка. Его тело изо всех сил старается помочь ему выжить, но, возможно, оно потихоньку начинает сдаваться. Сапфировые глаза встречаются со взглядом точно таких же сапфировых глаз. Они так похожи, но в то же время так болезненно отличаются. Острая вспышка боли пронзает его голову, но он уже привык к этому ощущению. Он научился игнорировать его. Каким-то образом он убедил себя в том, что стал невосприимчив к боли, что на самом деле ему вовсе не больно, потому что только люди могут испытывать это чувство, а он уж точно не человек, потому что работает на мафию. Он точно не человек, если убивает других людей. Он точно не человек, если его собственная мать смотрит на него так. С таким отвращением. — Какое же ты жалкое создание, Чуя, — вздыхает Нао, проводя кончиком большого пальца по ссадине на его щеке, которую она же и нанесла ему всего сорок шесть минут назад. — Такой слабый... такой беспомощный... но даже так тебе всё равно хватило наглости предать родную мать. Чуя пытается сглотнуть. Но у него пересохло в горле, и от этого ему больно. Глотку щиплет. Его глаза горят огнём. Ему кажется, что он не спал уже несколько дней, неделями не ел и годами не пил воды. Но на самом деле прошло всего два дня. Однако по ощущениям прошло как будто два месяца с тех пор, как он покинул собственную квартиру. — Посмотри на себя... — продолжает бормотать женщина, склоняя голову в сторону сына, и гневно щурится. — Ты так уродлив, Чуя. Скажи, ты работал с Дазаем Осаму с самого начала? Всё это было игрой? Знаешь, я бы не удивилась, если бы ты раздвинул ноги перед мальчишкой, который обратил на тебя лишь мизерную каплю внимания. В конце концов, кто ещё мог бы захотеть тебя? Чуя сильно щурится, но ничего не отвечает. Он отводит взгляд от матери и осматривает помещение, пока не видит сестру. Коё стояла, такая же стоически уступчивая, как и всегда. Склонив голову, чтобы при необходимости почтительно отвести взгляд, она, казалось, украдкой подглядывала за происходящим, как будто хотела убедиться, что мать вдруг не схватится за нож и не вонзит его прямо Чуе в грудь. Она выглядит потрёпанной, что немного нервирует: простая, неопрятная причёска, повседневное кимоно, лицо, лишённое декоративной косметики. Она выглядит как та сестра, которую доводилось видеть только ему. Рыжеволосый ловит взгляд Коё. И пытается улыбнуться ей. Должно быть, попытка получается жалкой, потому что её глаза тут же наполняются влагой. От этого ему щемит сердце, и он делает себе ментальную пометку больше так не делать. — Я бы уже давно убила тебя, если бы твоя сестра не настаивала на том, чтобы ты остался жив, — говорит Нао, переводя взгляд на Коё, которая тут же пытается избежать её глаз и опускает голову ещё ниже. — Но- что ж, мы... пришли к своего рода соглашению. Договорённости, если тебе так угодно. Чуя сглатывает скопившуюся слюну. Ну, или то, что от неё осталось. — ....Что? — хрипит он, стойко глядя на мать, пока та склоняется, чтобы быть с ним на одном уровне, и её глаза сияют неприкрытой хитростью. Её красные губы изгибаются в ухмылке. Нао склоняется ближе. — Ты найдёшь Дазая Осаму, — приказывает она, не прекращая ухмыляться, однако на этот раз делает она это исключительно со злобой. — Ты убьёшь его, — к счастью для неё, он и так планировал это сделать. — Подозреваю, что к тому моменту Гёнзо всё ещё будет жив, иначе его бы не посадили в машину живым. Ты должен вытащить его, — нет. Отца нужно освободить. Мафию нужно освободить. — И после всего этого ты вернёшься сюда и тебя официально казнят. Большее, что я могла предложить Коё, — отсрочка твоей смерти. В конце концов... Губы Нао растягиваются в широкой, циничной усмешке, лишённой какой бы то ни было заботы. — ...Что я за мать такая, если не увижу, как моему мальчику исполняется двадцать один?

***

Чуть позже этим же днём Коё вновь беспокойно носится вокруг, ковыряя ногти. Её глаза были широко распахнуты, в них плескался страх, а кожа была бледной. Чуе хочется подойти к ней и помочь, но он боится, что, попытайся он обнять её, ему будет очень больно, так что он сидит на своём месте, всё ещё привязанный к стулу. Его глаза болят, и единственное, чего бы ему сейчас хотелось, так это хорошенько выспаться, однако он сомневается, что сможет позволить себе подобную роскошь в ближайшее время. На мгновение он задаётся вопросом, каково это — иметь нормальную жизнь. Люди в мафии редко фантазируют о подобном, потому что это странно и непрактично, и их учат не зацикливаться на том, чего они никогда не смогут достичь. Но Чуе всё равно почти нечего терять, так что он не против поразмышлять на эту тему. Потому что а вдруг он бы родился в счастливой семье где-нибудь на окраине и ел бы яйца с хлебом на завтрак? Что, если бы его сестра доставала его каждый день? Что, если бы у него были университетские друзья, с которыми они бы ходили куда-нибудь покушать на выходных? Что, если бы у него был партнёр, который любил бы его несмотря ни на что? Что, если бы у него были родители, которые заботились бы о нём, помогали в трудную минуту и учили учтивости и вежливости? Что, если бы он не сидел весь в крови в подвале штаб-квартиры мафии собственной матери, привязанный к стулу, в шаге от смерти, пока его сестра смотрела на него с очевидным отчаянием? Какая бы это была жизнь? Нравилась бы она ему? Он мимолётом вспоминает об одном из угодий, в котором они были вместе с Дазаем по приказу Нао. Поместье. То самое, в котором они с Анэ-сан так часто бывали, ещё будучи детьми. Они бегали, играли в прятки, вели себя как те самые титулованные богатые дети, смеялись и танцевали медленные танцы в импровизированном бальном зале. Лишь в такие моменты он по-настоящему ощущал себя ребёнком. Как кто-то, достойный любви. — Ты должен сбежать отсюда, Чуя, — на выдохе произносит чей-то голос рядом с его ухом. Когда Чуя возвращается с небес на землю, он замечает, что Коё снова сидит перед ним на корточках, на её лице застыл страх, а руки бешено сжимают его израненные коленки. — ...А? — в конце концов хрипит рыжеволосый, с разочарованием возвращаясь в реальность. Коё сжимает челюсти, как будто слова, которые она собирается произнести, требуют большой смелости. — Тебе нужно выбираться отсюда, — приказывает она. Её голос дрожит. — Когда мама освободит тебя, чтобы ты нашёл Дазая Осаму, ты должен бежать так долго, как только сможешь. Если ты попытаешься это сделать, я уверена, что она никогда не сможет тебя найти. Так что, пожалуйста... выбирайся, пока можешь. Чуя слабо сглатывает, надеясь, что это хоть как-то поможет ему унять жажду. Однако это лишь усиливает его обезвоживание. — Нет, — в итоге бормочет он, и его ресницы трепещут от усталости. Лицо Коё тут же вытягивается от раздражения. Она придвигается ближе, и Чуе хочется, чтобы она этого не делала, но ему не хватает смелости сказать об этом сестре, когда та выглядит такой удручённой. — Но почему, Чуя? — спрашивает она пропитанным горечью голосом. — У тебя здесь совсем ничего не осталось. Она собирается убить тебя. Просто уходи. Я справлюсь с этим заданием от твоего лица, клянусь! — Нет, — отвечает Чуя более угрюмо, чем прежде. — Если я сбегу, все подозрения матери лягут на тебя. И... единственная причина, по которой она согласилась на твои уговоры... — рыжеволосый замолкает, делая глубокий вдох, потому что вся его грудная клетка горит огнём. Что бы он только не сделал сейчас за стакан воды... — Это потому что она знает, что я не предам мафию. Не пока она в её руках. И ни в чьих бы то ни было вообще. Я в последний раз исполню данное мне задание... а потом я умру, — он не знает, кому предана его сестра, так что он специально опускает ту часть, где он должен убить их родную мать, сжав губы в тонкую линию. Коё с силой мотает головой. — Нет. Чуя, пожалуйста, ты не можешь оставить меня здесь одну! — Тогда убегай ты! — рявкает Чуя, злобно глядя на сестру. — Тебя здесь ждут лишь мучения. Если ты убежишь, обещаю... я прикрою тебя. — ...Но я предала твоё доверие, — на выдохе произносит Коё. Рыжеволосый моргает. Затем улыбается: отстранённой, мрачной улыбкой, от которой у Коё колет где-то в глубине души. — Я не позволю себе предать твоё, — обещает он. — Нет, — спорит Коё. Она вновь мотает головой чуть ли не в истерике, пока слёзы уже осязаемо катятся по её щекам. Кончик её носа краснеет. — Нет, я не брошу тебя здесь. Я не могу. Я спасу тебя. Чуе не нужно, чтобы его спасали, потому что он сам не позволит себе умереть. Ещё рано. Он убьёт Дазая. Спасёт отца. А потом — как-нибудь — ему нужно будет найти способ избавиться от матери. Тогда и только тогда Мафия Озаки будет в безопасности и он позволит себе умереть. Ему придётся умереть, учитывая, что его окрестили предателем. Если он выживет, то люди разделятся на два лагеря: кто-то поверит в его истинные намерения, а кто-то нет, и этот раскол может стать слишком сильным, что приведёт Озаки к саморазрушению. Он не может позволить этому случиться. Одно дело стать аутсайдером и нанести вред своим же людям, и совершенно другое — если они будут наносить вред друг другу. В конце лишь Коё может остаться в живых. А всем остальным придётся сгореть в огне. Странно, но Чуе это приносит своего рода спокойствие. Наверное, это хороший способ умереть. — Мне жаль, что всё обернулось так, — говорит он своей сестре. Даже несмотря на все свои побои, порезы и синяки он поднимает руку, полностью покрывшуюся засохшей кровью за последние два дня. Когда он подносит кисть достаточно близко к лицу сестры, он поглаживает её щёку. — Мне так жаль, Анэ-сан. Ты всегда... заслуживала лучшей жизни. Т-ты знала это? Коё непрестанно мотает головой. Теперь она в открытую рыдала, её глаза покраснели, а щёки покрылись слезами откровений. И она продолжает повторять: Нет, нет, нет. Это ты, Чуя. Ты. Этого всегда заслуживал именно ты.

***

Дазай с максимальной скукой чистит яблоко. День выдался вялый даже несмотря на то, что наступила весна. Облака плавали низко к земле, а небо было серым, отчего Йокогама казалась уродливой и жалкой. Дазай ненавидит такую погоду точно так же, как ненавидит солнечный свет. Он ненавидит любую погоду, которая привлекает к себе внимание. А вот погода, которую никто не замечает, продолжая заниматься своей обычной каждодневной работой, обычно самая выносимая. По крайней мере, сейчас они расположены глубоко под землёй, так что никакая погода на них не влияет. Накахара Гёнзо сидит напротив стола, за которым расположился Дазай. Он перебирает руки, глядя куда угодно, лишь бы не на монстра, сидящего напротив, и осматривает комнату с таким видом, словно он не находился здесь уже целую неделю. Помимо них двоих в помещении были лишь Акутагава и Тачихара — оба подчинённые Дазая — которые охраняли двери, на что оба добровольно и подписались. К счастью, они вели себя тихо, словно невидимки, как и всегда, так что Дазай почти не обращал на них внимания. — Готово, — произносит Демонический Гений, подталкивая к Гёнзо тарелку с дольками очищенного яблока, которые мужчина с опаской разглядывает. — Яблоки. Если я правильно помню, это ваш любимый фрукт? И предпочтительно без шкурки? Гёнзо моргает, поднимая взгляд, и смотрит на брюнета напротив. — Как ты это запомнил? Я лишь единожды упомянул об этом в убежище. — У меня хорошая память. И это правда. У него настолько хорошая память, что он помнит даже о том, что сегодня 29 апреля. А это значит, что Накахаре Чуе исполнился двадцать один год. Исполнился, если он вообще ещё жив. И если так, его день рождения вряд ли проходит хорошо. Гёнзо нехотя приподнимает руку и берёт один из кусочков яблока, начиная жевать с одного конца, как маленький ребёнок. Как только он убеждается, что то не накачено ядом или наркотиками — что в корне нелогично, учитывая, что, если бы Портовой Мафии понадобилось убить или вырубить его, они бы не стали париться о чищенных яблоках — Гёнзо чуть расслабляется, позволяя своему любимому фрукту растаять на языке. — Сегодня день рождения вашего сына, — озвучивает очевидную вещь Дазай. Гёнзо замирает, и его глаза чуть расширяются от осознания. — Может, вы хотели бы что-то сказать или передать ему? Полностью сбитый с толку, мужчина лишь моргает. — Что ты имеешь в виду...? — бормочет он. — Именно то, что я и сказал. — ...А? Это невозможно. — Я бы без проблем доставил что нужно в головной штаб Мафии Озаки. Теперь можем вернуться к первоначальному вопросу? Гёнзо облизывает губы, пытаясь понять, был ли сидящий напротив него человек искренен или нет. Это так странно: он никогда не понимает, когда Дазай лжёт. Он даже не понимает, как работает его мозг, что стыдно для кого-то вроде него — он ведь нейрохирург с тридцатилетним стажем. Однако на самом деле в лаборатории он провёл лишь три из них. — ...Почему ты постоянно пытаешься быть милым со мной? — скептически интересуется рыжеволосый. Дазай невесело выгибает бровь. — По-вашему похищение — жест наивысшей доброты? — парирует он. — Нет, — со вздохом произносит старший. — Я имею в виду- я здесь лишь из-за Приказа, так что ты давно мог бы сделать со мной что угодно, но ты этого не делаешь, даже несмотря на то, что я вижу, что тебе на меня плевать. Я просто не понимаю. Дазай вздыхает. — Меня не волнует, что вы можете или не можете понять, — констатирует брюнет, придвигая ручку и бумагу ближе к сидящему напротив мужчине. — Начнём с Приказа. Нам нужно приступить к работе до того, как нас нагонит Озаки. Если повезёт, мы сможем собрать Приказ за один или два года, поскольку, полагаю — коллективное предположение — что по меньшей мере двадцать пять из двадцати семи лет в заключении вы провели за продумыванием конструкции, а остальные два потратили непосредственно на создание оружия. Гёнзо слабо передёргивает. Как этому ребёнку удаётся так рандомно обо всём догадываться? Медленными, продуманными движениями мужчина проглатывает дольку яблока и отодвигает стоящую перед ним тарелку, на которой все ещё лежали четыре несъеденных кусочка. Когда он поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с Дазаем, ему требуется вся сила воли, чтобы не задрожать и не отпрянуть при виде пустоты в его бездонных карих глазах. В конце концов Гёнзо набирается достаточно напускной смелости и говорит: — Я отказываюсь, — произносит он со скукой на лице и полуприкрытыми глазами. Дазай моргает, и на его лице расцветает небольшая ухмылка. — Да вы что? — бормочет он, откидываясь на спинку стула, и склоняет голову вбок. — Что ж, Накахара-сан, вы победили. Поскольку вы не дали своё согласие, я не могу силой заставить вас собирать его! — после этого брюнет решает драматично вздохнуть, удручённо взглянув на мужчину, и его тело обмякает. — Это самый худший исход! Лицо Гёнзо передёргивает. На мгновение Дазай разглядывает его с широкой улыбкой, а его цвета охры глаза сияют. Он задаётся вопросом, от кого из родителей Чуе досталась его темпераментность. От отца или же от матери? Вероятно, он и вовсе её не унаследовал, а приобрёл с течением жизни. Дазай бы не удивился. В любом случае, он слишком вспыльчивый, чтобы следовать обычным человеческим устоям. — Я провёл двадцать семь лет в заточении, собирая этот кошмар, — рычит Гёнзо. — Когда Чуя уничтожил Приказ, даже мне было больно. Все эти годы просто канули в лету во имя спасения людей в нашей организации, которая похитила меня и подвергала пыткам бóльшую половину жизни, — мужчина останавливается и делает глубокий вдох, а после медленно выдыхает. Грудь пронзает боль, а руки, которые он специально прятал от внимательных глаз Дазая под столом, начинают дрожать. — Я лучше умру, чем потрачу на это ещё один год своей жизни. Клянусь, я бы лучше умер, — кажется, он тоже настроен решительно: его карие глаза сверкают, а рыжие волосы на мгновение словно загораются пламенем. Столь открытая демонстрация неповиновения, конечно, немного забавляет Дазая: он редко сталкивается с подобным в своей жизни. Обычно все съёживаются под его взглядом и следуют его словам, даже если знают, что так или иначе умрут. Но сейчас Дазай не может себе этого позволить. И он знает, как сломить слабые стены Гёнзо точно так же, как он всегда знал всё обо всех других. Вздохнув, брюнет наклоняется над столом, возвращая своему взгляду беспристрастие. — Речь, конечно, получилась хорошая, — говорит он. — Но вы ведь не всерьёз. — Всерьёз. — Вы не хотите умирать. — Нет, не хочу, — подтверждает Гёнзо. — Но всё равно предпочёл бы смерть, если бы только Чуе не пришлось снова проходить через этот ад. Дазай цокает. — Почему вы так сильно заботитесь о нём? — Он мой сын. А ты? — Почему я что? — Так сильно заботишься о нём? И впервые за всё время знакомства с Накахарой Гёнзо Дазай запинается, а его ресницы трепещут от едва заметного удивления. Но оно исчезает за долю секунды — быстрее, чем вспышка молнии пасмурным днём. Момент проявления слабости со стороны Дазая настолько большая редкость, что рыжеволосый мужчина несколько секунд сидит в явном ошеломлении. Однако к тому моменту, как шок проходит, Осаму возвращается в своё привычное состояние: его глаза вновь пусты, а губы расслаблены. — Забавно, что вы предполагаете подобное, учитывая, что я буквально разрушил ему жизнь, — говорит брюнет, выгибая бровь. Впервые за всё время здесь — всего на мгновение — он бросает взгляд на своих подчинённых, стоящих у двери, просто чтобы убедиться в том, что они не заметили его секундное проявление слабости так, как заметил его он сам. К счастью, Акутагава всё такой же рассеянный. А вот Тачихара... — Но ты не убил его, — констатирует Гёнзо. — Было бы логичнее убить его, но ты не сделал этого. Дазай стискивает челюсти, вновь переводя взгляд на мужчину перед собой. — Чуя опытный мастер боевых искусств. Это был риск, на который я не хотел идти, — произносит он, повторяя слова, которые сказал Мори всего неделю назад. — У тебя был пистолет, — подмечает Гёнзо. — Незаряженный. — Заряженный. Я уже видел его. Именно я сказал Чуе зарядить его, даже если он редко пользуется огнестрелом, и он сделал это прямо у меня на глазах. — Он был не заряжен, — настаивает Дазай, крепко сжимая челюсти и прожигая взглядом голову рыжеволосого мужчины. Поскольку его вот-вот застигнут врасплох обычными фактами, ему придётся прибегнуть к очередной людской слабости: к сомнению в своих же словах. — Должно быть, в какой-то момент Чуя решил хранить его незаряженным, потому что я видел пули рядом с пистолетом, но мне не хватило времени зарядить его. Либо так, либо я вообще схватил другой пистолет. Гёнзо замолкает. Он чуть щурится, всё ещё очевидно полный сомнений, но больше ничего в ответ не говорит. — Теперь, если вы наигрались в умного, — начинает Дазай, придвигая карандаш и бумагу ещё ближе к мужчине, — вам следует приступить к работе. Гёнзо упёрто мотает головой. — Нет. Убейте меня. Брюнет вздыхает. Он уже начинает потихоньку терять терпение, а потому откидывается на спинку стула, окидывая рыжеволосого скучающим взглядом. — Начните чертить план, пока я не убил и вашу дочь, и вашего сына, — зловеще рычит он. — И не испытывайте моё терпение, потому что я правда сделаю это. Это Портовая Мафия. Вы знаете, что мы можем это сделать. Гёнзо сомневается. Но даже так — в конце концов — он берёт ручку и дрожащими руками приступает слабо выводить контур оружия. Все эти два часа Дазай сидит напротив него и играет в игры на телефоне.

***

— Ешь. У Чуи так сильно болит живот, что он даже не хочет есть. Вот уже как полмесяца он постоянно чувствует себя измотанным, слабым и побитым. Внутри него словно поселилась пустота, а во рту так пересохло, что, кажется, там вообще не осталось слюны. Ему дают ровно столько еды, чтобы он не умер, и ровно столько воды, чтобы он продолжал дышать. Конечно же, этого мало, и поэтому он лежит на полу без капли силы в костях. Стул из-под него выбил охранник. Он сломал его одним ударом по одной из ножек, но, учитывая, в каком состоянии был этот стул, он тут же надломился и упал вместе с сидевшим на нём рыжеволосым. Чуя лежит на полу вот уже как три дня. А на ноги он не вставал уже шестнадцать. — Чуя, не испытывай моё терпение, — говорит Нао, чуть присев, и смотрит на сына, лежащего на полу в самом ужасном состоянии, в котором ей только доводилось его видеть. — Ешь, — вновь приказывает женщина, прижимая виноградину к его губам. — Ты должен восстановить силы, если планируешь выполнить моё задание. Коё отведёт тебя к тебе в квартиру и останется с тобой, чтобы помочь с подготовкой. Всё ясно? Нет. Чуя понял, наверное, только пять слов из того, что она сказала, и ни одно из них не имело никакого смысла. Бóльшую часть времени он забывает даже о том, где и почему он находится. Вот что делают с человеком в общей сумме семнадцать часов сна за шестнадцать дней. А ещё голодание, обезвоживание и множество порезов. Сейчас он напоминал скорее исполосованный кусок ткани. — Ну же, Чуя, — вздыхает Нао, теряя терпение. — Не заставляй меня снова пытать тебя водой, чтобы привести в сознание. Чуя слышит лишь «пытать водой». В ответ на это его передёргивает, а по позвоночнику бежит дрожь, что Нао принимает за знак того, что он в сознании, и снова прижимает виноградину к его губам. Чуя с дрожью распахивает их, а затем проглатывает виноградину целиком. Если он начнёт жевать, то не сможет проглотить: ягода прилипнет к его дёснам как вторая кожа — настолько у него пересохло во рту. — Хороший мальчик, — хвалит его Нао и смотрит вниз с такой усмешкой, как будто он какая-то псина. Она подносит к его губам стакан воды, помогая слегка приподнять голову, и вливает её ему в горло. Он охотно пьёт, отчаянно желая хоть как-то увлажнить пересохший язык. Когда она замечает, что Чуя не собирается останавливаться, она поднимает стакан выше, чтобы он смог выпить всё до конца. Чуя выпивает целый стакан за семь секунд. Нао окунает стакан в ведро с водой ещё раз, наполняет его и ставит перед ним. — Я знаю, что ты слаб, дорогой, — с притворным сочувствием воркует она, поднимая руки, и прикасается к кончикам волос своего сына. — Знаю, тебе, должно быть, очень тяжело. Но постарайся восстановить силы, хорошо? Ради мафии. Ради мафии. Чуя послушно кивает. В конце концов Нао встаёт и уходит, быстро перебросившись парой слов с Коё. Его сестра остаётся стоять на том же месте ещё мгновение после того, как мать покидает подвал. Она подходит к Чуе, наклоняется, нежно проводя костяшками пальцев по его щеке, и глаза её всё так же полны слёз и отчаяния, как и все дни до этого. Чуя начинает ненавидеть это выражение её лица. — Ты сможешь встать? — осторожно спрашивает Коё, поднося стакан к губам Чуи, чтобы тот мог сделать пару глотков. Он чуть вздрагивает, как будто только сейчас осознал, насколько здесь холодно и темно. — Не знаю, — честно бормочет он. Он почти не чувствует ног и вообще едва может ими пошевелить, а когда у него выходит это сделать, кости тут же пронзает вспышкой боли, словно огнём. — Хорошо. Всё хорошо, — Чуя ненавидит её сочувствие, но у него нет сил ни на споры, ни на раздражение. — Просто обними меня рукой за шею. Не торопись, Чуя. Я уведу тебя отсюда. Когда Чуя поднимает руку, та ненадёжно дрожит. Она вся была покрыта ожогами и порезами, которые так любила оставлять Нао. На его теле засохшей крови сейчас было даже больше, чем грязи, которая успела налипнуть на него за шестнадцать дней пребывания в пыльном подвале без возможности сходить в душ. С водой за последние две с половиной недели он контактировал лишь тогда, когда ему подавали стакан воды — ровно в таком количестве, чтобы поддерживать в нём жизнь — или пытали водой. Он чувствует, какая сильная у Коё шея, когда прикасается к ней. Ну либо же это просто его руки так сильно ослабли. — Хорошо, теперь я собираюсь встать, — предупреждает его она. Коё смотрит на своего младшего брата как будто в ожидании подтверждения того, что он всё слышал, но его глаза были покрыты дымкой и никак не могли сфокусироваться из-за усталости. Наверняка он даже не совсем понимал, что происходит. Коё поднимается на ноги, подтягивая Чую за собой. С его губ слетает болезненный вздох, а лицо перекашивает от боли, и от неожиданных движений и стимуляции его глаза будто оживают. — Прости, было больно? — шепчет Коё и тут же хмурится. — Я постараюсь двигаться медленнее. Она продолжает двигаться и придерживается своих слов, осторожно принимая стоячее положение. Чуя не перестаёт дёргаться и шипеть, но не протестует, не кричит и не орёт так сильно, как в первые дни пыток Нао. Коё замечает это — даже несмотря на то, что её брат опирается на её шею рукой — что Чуя вообще не в состоянии стоять, не то что ходить. Его ноги трясутся, и он спотыкается на каждом шагу. Она держит на себе как минимум девяносто процентов веса его тела, а оставшиеся десять целиком и полностью держатся на упрямстве Чуи. Подъём по лестнице — худшая часть. После каждой ступеньки она останавливается и ждёт: ждёт, пока он наберётся достаточно сил, чтобы приподнять свой вес чуть-чуть наверх; ждёт, пока он восстановит равновесие перед следующим шагом. На то, чтобы подняться по лестнице, у них уходит шесть минут. В поле их зрения появляется охранник, стоящий у двери. Чуя моргает, глядя на него, всё ещё изнурённый и не до конца пришедший в себя. Он чуть приоткрывает рот, склонив голову, и щурится, пытаясь сфокусироваться получше. — Мичидзо...? — на выдохе произносит он медленно и с неверием. Охранник смотрит на Чую с явным отвращением. — Я не знаю, кто такой Мичидзо, — банально произносит он, а после поворачивается к более ценному лицу в Мафии: сестре рыжеволосого, наследнице. — Коё-сама. Нам приказали помочь вам, если вам будет угодно. Мы можем отнести его за вами, а вы можете идти. Коё тут же машет головой. — Нет, — властно отказывается она. — Не смейте прикасаться к нему. Я забираю его, и мне не нужна ваша помощь. Всё ясно? Охранник, очевидно, удивился, но тут же это скрыл. — Конечно, Коё-сама, — учтиво отвечает он, возвращаясь на свой пост около двери в подвал. Дорога от подвала до лифта оказалась самой длинной в жизни Коё. Она изо всех сил старается проявлять терпение к Чуе: она позволяет ему двигаться самому и делать шаг вперёд своими трясущимися ногами каждый раз, когда тот к этому готов. Охранники у стен очень плохо делают вид, что заняты своими делами, так что Коё бросает на них острые взгляды до тех пор, пока они не отворачиваются и не возвращаются к своей работе. Что-то в её душе воспылало: её младший брат, которого она должна была защищать, гнил в подвале, и она позволила этому случиться, потому что не смогла смириться с тем, что позволяла ему умирать. Настало время и ей сделать всё правильно. Она защитит его. Даже если физически он намного сильнее, чем когда был невинным ребёнком, и может ранить её и остальных, она всё равно защитит его. Никто не причинит боль её брату. Не снова. Она не даст его казнить, даже если это будет стоить ей её должности. Или жизни. Но... Она говорила себе то же самое ещё с тех пор, как была подростком. Я защищу Чую. Я защищу своего брата. Я никому не позволю сделать ему больно, даже маме. Она не сдержала своё слово даже тогда, когда время защитить его взаправду наступило. Так как ей узнать, сможет ли она сдержать своё слово сейчас? Наверняка она так и останется в своей жалкой скорлупе, боясь выступить против матери; боясь бросить всё в жизни ради человека, который бросал всё ради неё. Это нечестно. Коё заслуживает эту жизнь. Она заслуживает трудности, боль, рабство. Она заслуживает всё это, потому что она плохой человек. Но Чуя не такой. Так почему он страдает куда больше неё и ради неё? Ради всех, кто никогда даже не заботился о нём? Подойдя ко входу в квартиру, Коё помогает Чуе поднять руку и приложить ладонь к сканеру. Как только дверь открывается, она открывает её плечом, осторожно помогая рыжеволосому пройти внутрь. В квартире не было крови и всего того кошмара, что был в подвале. Казалось, здесь хранились лишь приятные воспоминания. Как только они доходят до конца коридора, взгляд Чуи падает на гостиную и на диван в ней. Несмотря на то, что он всё ещё кажется измотанным и едва остаётся в сознании, что-то в его глазах загорается. Он шепчет что-то неразборчивое. Коё наклоняется ближе к его раскрытым губам и щурится, как будто это как-то поможет ей лучше его слышать. — Что ты сказал? — спрашивает она. И всё, что шепчет ей в ответ Чуя, лишь: — ...Дазай. Лицо Коё тут же вытягивается. Она выпрямляется, её взгляд твердеет, а черты лица искажаются отвращением и ненавистью. — Нет, — строго объясняет она. — Его здесь нет. Он предал нас. Он предал тебя. Мы собираемся убить его, Чуя, помнишь об этом? Глаза Чуи распахиваются от осознания, и его сапфировые глаза теряют тот единственный блеск, который появился в них впервые за несколько недель. — ...Оу. — Да. А теперь идём. Когда они подходят к дивану, Коё осторожно кладёт на него Чую. Поначалу он слабо отказывался, бормоча что-то о том, что не хочет снова лежать на полу, но затем рыжеволосый чувствует мягкость ткани на своей израненной коже и позволяет себе лечь полностью, расслабившись. Его глаза закрываются в то же мгновение, как его голова касается подушки. Коё позволяет ему уснуть, нежно убирая спутавшиеся волосы с его лица. — Я вызову тебе врача, — обещает она ему с грустной улыбкой на лице. — Я исправлю всё ради тебя. Она не знает, есть ли хоть доля правды в её словах. Но впервые в жизни она точно знает, что сделает всё, чтобы сдержать своё слово.