Betrayal Is in My Nature

Стук сердца Коё набатом звучит в её ушах. Я не могу сделать это. Я не могу сделать это. Я должна. Руки дрожат. Глаза заволокло туманом, мешая сфокусировать взгляд. Создавалось ощущение, будто она находилась не в своём теле вовсе. Это единственный способ искупить свою вину, обращается она к самой себе. Но она не подозревала, что это будет так сложно. — Вы в порядке, Коё-сама? Коё останавливается. Взгляд перемещается на охранника, стоящего у двери. Должно быть, она выглядит совершенно измотанной: одежда была давно не первой свежести, а кожа пылала так, что на её поверхности уже начали проступать капельки пота, несмотря на острое желание девушки сохранять самообладание. Так что Коё выдавливает из себя улыбку. — Я в порядке, спасибо. Просто сегодня теплее обычного, не правда ли? — Ам... верно, — соглашается охранник, склоняя голову в лёгком поклоне. — Уже довольно поздно, Коё-сама. Вам следует поспать. — Конечно. Спасибо за беспокойство. Поклонившись, Коё отворачивается от охраны и уходит прочь. Под многочисленными слоями кимоно, незаметно для всех, она крепче сжимает рукоять заряженного пистолета. Господи, дай мне сил.

***

Кап, кап, кап. Чуя еле сдерживается, чтобы не вздрогнуть от звука непрерывно капающих капель воды где-то вдалеке. Всего на мгновение в его воспалённом сознании мелькает мысль о том, что он точно чувствует прикосновение жидкого пламени к своей коже. Он готов поклясться, что он снова там, в пыльном подвале, на него сверху вниз смотрит родная мать с плотоядной улыбкой на лице, а к телу прижимают раскалённое железо. Вот он сидит у раковины, на голове мешок, а лицо снова и снова опускают под воду. Он снова на полу, без сознания, содрогающийся от боли и беспомощности. Чуя прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Дыхание дрожит, воздух поступает в лёгкие слишком резкими рывками, посылая вибрацию во все его конечности. Блять. Ему стоит беспокоиться о другом. Так почему он то и дело возвращается мыслями в те проклятые шестнадцать дней? Это не самое худшее, через что ему доводилось пройти. Наверное, так и есть, потому что остальные свои визиты в покои Нао он вообще не помнит. Наверняка события тех раз были куда хуже того, что он испытал не так давно. Они были куда хуже, просто потому что после одного из тех, прошлых, раз он очнулся в больнице с одной почкой вместо положенных двух. Выдыхает он с ещё большей дрожью. Сука. Надо собраться. Пора уже взять себя в руки. Но он понятия не имеет, как это сделать. По правде говоря... никогда и не знал. Легче всего было отвлечься, но прямо сейчас это не представлялось возможным, поскольку в таком случае ему пришлось бы заговорить с единственным человеком на планете, с которым он определённо точно не хочет никак взаимодействовать. — Почему ты дрожишь? Чуя стискивает зубы. Он никак не реагирует на слова Дазая и фокусируется на том, чтобы привести своё дыхание в норму. — Игнорируешь меня? Серьёзно? Тишина, которая следует за этим, лишь на короткий миг нарушается вздохом Чуи. Он становится более сдержанным, чем прежде, и Чуя позволяет себе немного расслабиться. — Ну же, Чиби! Игнорировать меня не круто! Рыжеволосый с сомнением выжидает пару мгновений, но потом, проигрывая в битве с самим собой, злобно фыркает. Склонив голову влево, он встречается со взглядом бездонных карих глаз напротив. — Не называй меня так, — ядовито огрызается Чуя. И впервые он произносит это таким тоном, что Дазай понимает: именно это он и имеет в виду. И потому Осаму остаётся лишь попытаться скрыть свою обиду и боль разочарования. — Почему? — спрашивает. — Потому что ты продолжаешь вести себя так, сука, как будто всё осталось как прежде. Но это не так. Думаешь, если будешь вести себя со мной как обычно, то я тут же сделаю это в ответ? — горько усмехнувшись, Чуя отрывает взгляд от брюнета. — То, что мы на какое-то время сплотились и работали сообща, не значит, что я простил тебя. Дазай сжимает губы в тонкую полоску. Открывая рот, он думает о том, стоит ли говорить Накахаре, что он никогда не стал бы просить его о прощении. Но потом он понимает, что уже сделал это. В тот самый миг потери контроля и накатившей слабости, когда Чуя выглядел таким разбитым и ранимым, эти слова сорвались с его губ: «Прости меня». Но, даже если бы он не сказал это... вероятно, пора просто перестать говорить то, о чём он неизбежно пожалеет. Поэтому — впервые на своей памяти — он не говорит ничего, что могло бы ранить Чую ещё сильнее. Вместо этого он заменяет свои резкие слова тихим: — Хорошо. Даже Чуя кажется удивлённым: его веки тут же заметно дёргаются. — Но, кажется, мы здесь надолго, — вздыхает Дазай, сжимая пальцами прут решётки, и дёргает его в разные стороны, проверяя на прочность. Он о чём-то задумывается, и в какой-то момент любопытство всё-таки берёт верх над здравым смыслом: — Всё ещё не хочешь рассказать мне о том, что сделала твоя мать? — Нет. От этих слов появляется горький привкус лёгкого разочарования, но, так или иначе, именно этого он и ожидал. Следующие несколько минут они так и сидят в тишине. Все эти шестьсот секунд Дазай пытается придумать хоть что-то, на чём можно было бы построить диалог. Что-то, что Чуе было бы тяжело проигнорировать. Тогда, в его квартире, он мог просто начать разговор об их миссии, и Чуя никогда не мог оставаться в стороне, потому что работа всегда была для него на первом месте. Но сейчас ни о какой миссии поговорить они не могли: их больше ничего не связывало. И, несмотря на то, что их камеры находились прямо друг на против друга — в трёх метрах максимум — это расстояние казалось практически непреодолимым. Чуя принял сторону солнца. Дазай же остался гнить на выжженной поверхности бесперспективной планеты — между ними сотни тысяч километров. И, возможно, Чуя так и продолжит своё путешествие дальше по необъятной галактике, а Дазай, без сомнений, станет его планетой-спутником, сколько бы времени у него ни ушло на то, чтобы его догнать. Довольно странно, что в итоге тишину нарушает не Дазай. Эту давящую, гнетущую тишину, повисшую в одинокой камере, пока Осаму не мог перестать думать о возможных темах для разговора. Поэтому, услышав привычный звук того, как Чуя втягивает воздух перед тем, как заговорить, он практически моментально вскидывает голову в его сторону. — Мори Огай ведь не твой биологический отец, да? — спрашивает рыжеволосый. Он практически бормочет эти слова себе под нос. Как будто позволил любопытству взять верх и облачиться в слова и теперь ненавидел себя за это. Дазай удивлённо моргает. Всё это время он сидел лицом к его камере, безотрывно глядя на него, потому что не знал, когда ещё у него будет возможность сделать это снова. Накахара сидел, прижавшись спиной к боковой стене, и смотрел строго в сторону противоположной, намеренно отвернувшись от Дазая в попытке избежать его взгляда, действий, всего Осаму в целом. Тот не имел ничего против — он был готов любоваться Чуей с любого доступного ракурса. Чуя очень сильно похудел. Это едва заметно, но Дазай точно смог это разглядеть: скулы стали выпирать ощутимо сильнее, но это отнюдь не выглядело здорóво. Наоборот — он выглядел так, словно пытался оправиться от страшного голода. Но даже так его боевые навыки не стали хуже ни на йоту. — Нет, — отвечает Дазай, когда понимает, что молчит слишком долго. — Он подобрал меня где-то на улице, когда мне было семь. — Почему? — Ну, он разглядел во мне что-то сродни потенциалу. — Именно он сделал тебя таким? Что-то колет в груди Дазая, когда Чуя говорит о нём так: как о чём-то материальном, неживом, неодушевлённом. — Не знаю, — честно признаётся он. — Кто знает, может, я стал бы таким и без его вмешательства. Может быть, и нет. Я никогда уже этого не узнаю. Чуя вздыхает. Дазай замечает, что тот постепенно переставал дрожать, пусть и не до конца мог справиться со своим телом. — Это он дал тебе это задание, да? — спрашивает Чуя. Дазаю не нравятся эти вопросы, но, поскольку благодаря им он может разговаривать с Чуей, он готов отвечать на них хоть целый день без остановки. Рыжеволосый мог бы спросить его о чём угодно — о самых странных, самых обличающих вещах на планете прямо сейчас — и Дазай бы без колебаний ответил, только чтобы иметь возможность слушать его голос. — Да, — говорит он. — И часто тебе поручают такие задания? Ну, в которых нужно действовать под прикрытием. — Да. Впервые за последнее время Чуя поворачивается к нему лицом, и оно такое пустое, что даже Дазай едва может его считать. — И тебе приходилось делать с ними то же самое, что ты делал со мной? — спрашивает он. И Дазай знает, о чём он говорит. Прикасался ли ты к ним? Целовал? Шептал ли всякие нежности в темноте спальни? Завоёвывал ли доверие, а затем разрывал его в клочья? Возможно, ложь могла бы хоть немного обелить репутацию Дазая в глазах Чуи. Но ему вдруг показалось, что рыжеволосый наверняка устал от его лжи, а потому отвечает лаконичным: — Да. Дазай думал, что Чуя разозлится. Ну или, на крайний случай, снова станет игнорировать. Но нет. Рыжеволосый продолжает смотреть на него в упор, его дыхание снова сбивается, и — когда он, кажется, всё-таки не может успокоиться — в его глазах появляются первые признаки слёз. Дазай настолько поражён этим наблюдением, что замирает каменным изваянием. — Я ненавижу тебя, но... — говорит он, приподнимая руку, чтобы неуклюже утереть ещё непролитые слёзы, — мне жаль, если я... блять, мне следовало догадаться, что тебе были неприятны мои прикосновения. Почему, господи, почему я не понял этого ещё тогда? — всё его тело дрожит от разочарования. — Если я... если тебе пришлось делать что-то не по своей воле... Сердце Дазая замирает, норовя остановиться полностью. Не может. Блять. Быть. — Не будь идиотом, — не успев остановиться, резко огрызается брюнет. Чуя горько смеётся, снова отворачиваясь от него. — Именно таким я всегда и был в твоих глазах. Имбециллом. Идиотом. — Нет, ты- — Неважно. Примешь ли ты мои извинения? — Ты говоришь то, в чём совершенно неправ. — Да что ты? — Да, — подтверждает свои слова Дазай, не отрывая от него взгляда. — Я хотел прикасаться к тебе. Каждый чёртов раз я делал это исключительно по своей воле. Чуя неверяще мотает головой, но, заметив, как часть напряжения ушла из его сжатых плеч, Дазай и сам немного расслабляется. — Ты буквально сказал мне 'нет' тогда, в спальне, — горько бормочет он. — Я должен был догадаться ещё тогда. — Догадаться о чём?! Что я не мог забрать у тебя что-то столь ценное, как твой первый раз, просто потому что я знал, что мне придётся уйти? На лице Чуи тут же вспыхивает ярость. — Чёрт побери, хватит делать вид, что тебе было не всё равно! Прекрати лгать мне! — Я не делаю никакой вид, — медленно закипая, отвечает Дазай. — Если бы я мог поцеловать тебя сейчас, я бы сделал это. Миллион раз. И никогда бы не останавливался. Чуя смотрит на него всё тем же яростным взглядом сапфировых глаз в течение невероятно долгих десяти секунд. Затем он резко отворачивается. Поджимает ноги к груди, обхватывает колени руками и прячет голову в маленьком пространстве между сжатыми конечностями. Дазай наблюдает за ним, и ярость и отчаяние медленно испаряются с его лица. Мгновение спустя брюнет измученно вздыхает, а затем падает спиной прямо на холодный бетонный пол. Упирается безразличным взглядом в потолок. Господи... он никогда прежде не испытывал настолько сильного отчаяния. И он был твёрдо намерен выбить всю эту дурь из головы Чуи. Это правда — Дазай никогда искренне не хотел ни к кому прикасаться. Ни к девушкам, ни к парням — ни к кому. Конечно, у него была небольшая (острая) необходимость совершить двойное самоубийство с красавицей, но это не означало, что он хотел бы быть с ней в близких отношениях. Но ему приходилось. Множество раз, со множеством разных людей, пытаясь загнать как можно глубже рвотный рефлекс, который напоминал о себе каждый раз, когда его целовала девушка; каждый раз, когда она лежала перед ним голая, и он не чувствовал ничего, кроме желания как можно скорее покинуть комнату. С Чуей же, однако, его дыхание постоянно сбивалось напрочь. У него постоянно кружилась голова, но не в неприятном смысле, а так, что ему хотелось улыбаться и смеяться как одуревшему от гормонов подростку. Из-за этих чувств та самая штука в его груди постоянно дрожала, губы покалывало от предвкушения, а мозг заволакивало дымкой желания и жажды большего. Если бы только между ними не было этих барьеров, что есть сейчас. Как вполне осязаемых, так и метафизических. Если их не было, то, возможно, сейчас он мог бы выводить незамысловатые узоры на его коже, оставлять небрежные, но мягкие поцелуи вдоль линии челюсти до тех пор, пока все их тревоги не растворились бы в тепле кожи и не стали бы такими же неважными, какими были в той проклятой квартире, где всё казалось прекрасным. Спустя несколько минут Чуя говорит: — Я ненавижу тебя, — безо всякой на то причны. Дазай моргает. Живот скручивает. — Знаю, — отвечает он. Больше они ничего не говорят.

***

Дазай не спит — лежит с закрытыми глазами, распластавшись на холодном полу. Конечности онемели, и походил он сейчас на труп больше, чем человек без сознания. Он надеялся, что, если он притворится спящим, то эта давящая тишина между ним и мстительным рыжиком, сидящим в клетке напротив, станет хотя бы немного более выносимой. Но нет. Напротив — она стала лишь ещё более тяжёлой, и в ней он слышал даже рваные вдохи Чуи и время от времени возникающий звук похрустывания костей. Поначалу Дазай никак не мог понять, что именно так сильно беспокоило Накахару. Камера? Она напоминала ему о Дыре? Ему было холодно? Его мучили мысли о необходимости спасти своих друзей? Но, обратившись во внимание и слух, он тоже услышал это. Кап, кап, кап, звенящее где-то вдалеке. Он не понимал, каким образом этот звук так влиял на Чую — это ведь просто вода. Но в мафии часто встречаются те, кто, как известно Дазаю, панически боится воды. Множество техник с водой используются во время пыток, и часто случается так, что то, что обычно является непосредственным средством для выживания, обращается в орудие по причинению боли и начинает ассоциироваться с агонией. Дазай мысленно перечисляет разные методы пыток, которые Нао могла использовать на Чуе, и каждый вариант хуже предыдущего во сто крат. Возможно, ему не следовало оставлять Чую там. Возможно, ему следовало сказать ему правду, забрать с собой, пообещать, что однажды они бы вместе расправились с Нао. Но как Чуя может снова поверить ему, если Дазай лгал ему с самой первой встречи? В конце концов, никакого другого исхода в их случае и быть не могло. Подходя ближе к их камерам, охранник осматривает обоих заключённых. Серые глаза фокусируются на новеньком в их кругах рыжеволосом парне, внимательно разглядывают его, а брови едва заметно дёргаются. Чуя весь обратился во внимание, как и Дазай, как только услышал звук приближающихся шагов. И прямо на глазах Дазая беспокойство на лице Чуи за считанные секунды трансформируется во что-то более... ...притягательное? — Господин, — его голос срывается на хрип. Слышно, что ему гораздо тяжелее говорить, чем это было полчаса назад, и это не укрывается от внимания Дазая. Но даже так Чуе удаётся привлечь внимание охранника, который мгновенно поворачивается в его сторону. — Да? — спрашивает мужчина. Чуя пытается выдавить из себя улыбку. Его глаза в это мгновение были такими же спокойными, как океан во время штиля в солнечный летний день. — Не могли бы вы принести мне стакан воды? Горло что-то совсем пересохло, — он поднимает взгляд на охранника с нехарактерным для себя видом, полным предвкушающего ожидания. Дазай хмурится. Акценты в его предложениях, манера растягивать гласные, низкий, мужественный тембр голоса, который у него был только по утрам, когда он просыпался в объятиях Дазая под лучами сияющего солнца- Он что, серьёзно пытается соблазнить охранника Портовой Мафии? Но — к лёгкому удивлению Дазая — на губах мужчины появляется пошлая, извращённая улыбка, после чего он кивает. — Конечно, эм... — обрывает предложение он полным предвкушения голосом. — Чуя, — подсказывает рыжеволосый. — Хорошо, Чуя, дай мне пару секунд, — охранник разворачивается на каблуках, бросает взгляд на Дазая, а затем уходит туда, откуда пришёл. Весь наигранный фасад тут же распадается и исчезает с лица Чуи, стоит мужчине пропасть из виду. У Дазая уходят добрые несколько секунд на то, чтобы собраться с мыслями и просто хоть что-то сказать. — Не всем вокруг могут нравиться мужчины, ты в курсе? — говорит брюнет чуть энергичнее, чем ему хотелось бы. Чуя бросает на него свирепый взгляд. — Заткнись. Я знаю, что делаю, — он снова прячет голову в сложенных на коленях руках, сильно хмурясь. — Иногда всего одного взгляда на человека достаточно, чтобы понять, чего он хочет. Дазай весело выгибает бровь. — Как-то много у тебя познаний в этой сфере для безнадёжного романтика. Чуя с горечью цыкает языком. — Я не безнадёжный романтик, — бормочет он. — Больше нет. Благодаря тебе. Брюнет не ожидал услышать нечто подобное. Шпилька Чуи колет так сильно, что он затыкается на несколько добрых секунд. Однако вместо того, чтобы и на этот раз отвернуться, Накахара не сводил с него взгляда, словно пытался запечатлеть в памяти этот момент — это редкое выражение уязвимости, унижения и обиды на лице Осаму. — Я всё ещё не довёл тебя до слёз, — спустя несколько мгновений продолжает рыжеволосый, склоняя голову набок. — Но я сделаю это. Обязательно. — ...это твой новый кинк какой-то? — Нет. Это твой смертельный приговор. Как только я заставлю тебя плакать, я задушу тебя голыми руками. — Ах~, я мечтал об этом моменте! Чуя готов зарычать. Дазаю больно видеть, что рыжеволосого больше не бросает в краску от его шуток и подколов. Теперь от его слов Чую начинало лишь разрывать от злости, ярости и ненависти. Неужели это единственная эмоция, которую впредь вызывал в нём Дазай? Неужели это всё — действительно его заслуга? Охранник возвращается спустя пару мгновений. Он двигается небрежно, отчего винтовка на его плече покачивается в такт шагам, и держит в руке стакан с водой. Подойдя к камере Чуи, он протягивает стакан через прутья. — Спасибо, господин, — всё так же растягивая слова, благодарит рыжеволосый. Он поглядывает на него исподлобья с мальчишечьей усмешкой на устах, беря стекло в руки. Чуя устраивает едва ли не целое шоу, когда присаживается на носочки, демонстрируя свои сочные бёдра, и безотрывно смотрит на охранника, опустошая стакан едва ли не одним глотком. Мужчина не двигается с места. Не двигается даже после того, как Чуя заканчивает пить и встаёт на ноги. Рыжеволосый придвигается ближе к прутьям решётки, и в этот момент Дазай замечает, что его походка слишком... неуверенная, шаткая, нестабильная, и хмурит брови, не понимая, в чём дело. Это один из методов соблазнения? Или же у него просто затекли ноги после продолжительного сидения на голом полу без движения? Как только Чуя оказывается достаточно близко к мужчине, то растягивает губы в развязной улыбке. — Знаете, если вам так хочется... — шепчет он, всё ближе склоняясь над ухом охранника, — то вы можете зайти сюда, — Чуя медленно просовывает руку между прутьями и прижимает ладонь к чужому бедру, аккуратно приподнимая его. Его цель — держатель на кобуре, к которому крепилась гремящая связка ключей. Он лишь надеялся, что охранник подумает, что его цель находилась немного в другом месте. — Здесь довольно скучно. А вам разве не скучно? И снова Дазай замечает, как подрагивают ноги Чуи. Он бы точно споткнулся, если бы не прижимался к решётке. — Ты маленькая нифма, — совершенно без намёка на веселье смеётся охранник. Он тянет свои грязные руки, облачённые в перчатки, к Чуиной, которая расположилась на его бедре, и с силой отбрасывает её. В следующее мгновение Дазай из первых рядов наблюдает за тем, как соблазнительная поволока резко обращается агрессией: мужчина хватает Чую за воротник и резко тянет на себя, отчего рыжеволосый передней частью тела буквально вжимается в стальные прутья. — Я уже встречал таких грязных парней-шлюх, как ты, — рычит прямо ему в лицо охранник, — и они постоянно тянули свои развратные, загребущие ручонки к моим ключам. Ты меня за идиота держать вздумал? Ну же, Чуя, мысленно просит Дазай, чувствуя, как сердце срывается на бешеный бег в груди. Разбей этот стакан о его тупую голову. Кажется, Чуя именно это и планировал сделать, судя по тому, как он приподнял руку. Но потом, когда он был уже на полпути к цели — его движения были медленными, растянутыми — стакан выскальзывает из его пальцев и разбивается о бетонный пол. Вот теперь Дазай был по-настоящему обеспокоен. Нет, что-то действительно было не так. И брюнет понимает, что именно, когда Чуя соскальзывает взглядом на него, глядя через плечо охранника. В лазурных омутах застыла неподдельная паника, а нижняя губа бесконтрольно дрожала. И в следующее мгновение Чуя теряет сознание. Дазай тут же поднимается на ноги и подскакивает к прутьям. Нет. Нет. Нет. Взгляд янтарных глаз цепляется за стекло на полу, по осколкам которого стекала невинная капелька воды, впитываясь в бетон. Но она точно не была невинной. — Ха, — весело усмехается охранник, отпуская Чую и наблюдая за тем, как его бессознательное тело падает на пол. — Средство сработало просто отлично. Дазай внимательно следит за каждым шагом мужчины, просчитывая его движения. И когда тот тянет руку к связке ключей, что-то в его груди падает в самые пятки. — Только, блять, посмей, — полным яда голосом рычит брюнет, не успев себя сдержать. В сердце зарождается так много ярости, что он понимает: он никогда прежде не испытывал ничего подобного. Охранник незаметно вздрагивает от неистовой злобы в его голосе, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на Дазая, и ухмыляется. — Сидя там, вы ничего не сможете сделать, Дазай-сама, — с явной издёвкой обращается к нему мужчина. — Просто сидите и наслаждайтесь шоу. Дазай стискивает челюсти. — Если ты хоть пальцем его коснёшься, я убью тебя, сука, — обещает он, сжимая прутья с такой силой, что пальцы белеют, по цвету напоминая только что выпавший снег. — Но перед этим я оторву все твои конечности, но так, чтобы ты не подох, а умолял меня убить тебя. Я выверну тебе на живот ушат насекомых-паразитов, и буду смотреть, как за неимением другого выбора они начнут пожирать твою кожу и твои органы в попытке сбежать, кусок за куском, день за днём. Только посмей! — Знаете, для человека за решёткой, — начинает охранник, не переставая удовлетворённо улыбаться и открепляя связку ключей от кобуры на талии, — вы разбрасываетесь слишком громкими угрозами. — И я воплощу каждую из них в жизнь, даже если это последнее, что я смогу сделать. — Вы лжец, Дазай-сама. Разве не из-за этого вас и прозвали демоническим гением? — Меня прозвали демоническим гением за то, что я заставляю людей проходить через самые ужасные страдания, какие они себе и представить не могли, на закате своей жалкой, бесполезной жизни. И ты не станешь исключением. Охранник всё так же весело фыркает. — Будьте благодарны за то, что вам достались самые лучшие места, — говорит он, игнорируя слова брюнета, а затем перебирает ключи в поисках нужного. Он вставляет его в скважину. Проворачивает. Открывает замок. — Только попробуй туда войти, — рычит Дазай. Его глаза пылают красным, а тело от макушки до пят сотрясается от невиданного доселе гнева и ярости. — Оставь его в покое! Охранник не обращает на него никакого внимания. Он с ухмылкой разглядывает лежащего на полу Чую, его бездыханное тело, и тянется рукой к ремню на своих брюках. Нет. Нет. Нет. Дазай никогда прежде не испытывал ничего подобного. В голове лишь одна мысль — убить его. Он должен убить этого человека. Ему нужно увидеть, как тот будет сгорать заживо. — Я убью тебя! — изо всех сил кричит он. А потом — вспышка... Парень. Нет, два парня. Красный. Серый. Пластырь на носу. Неровно отстриженная чёлка. Прежде чем Дазай полностью осознаёт, что происходит (его мозг был слишком затуманен яростью), Тачихара издает драматический боевой клич, сжимая в руке дубинку, и наотмашь ударяет охранника по голове. Тот шатается, но не отключается, и тогда сероволосый мальчишка хватает мужчину за голову и ударяет ею о бетонную стену, отчего по комнате разносится тошнотворный хруст, после чего охранник без сознания валится на пол с наполовину расстёгнутым ремнём. Тело Дазая чуть ли не трепещет от самого искреннего облегчения, которое он когда-либо испытывал. — Тачихара, — грозно зовёт он всё ещё дрожащим от ярости голосом. Мичидзо оборачивается и встречается лицом к лицу с Дазаем. — Дазай-сама. Я- я сейчас вытащу вас, мне лишь нужно убедиться, что с Чуей-саном всё- — Не трогай его. Я сам осмотрю его. Только выпусти меня отсюда. Тачихара с сомнением застывает на месте, но в конце концов со вздохом сдаётся. Выхватив ключи из рук охранника, он идёт в сторону камеры Дазая. Он пробует каждый ключ по очереди. Наконец, девятый оказывается подходящим, и Осаму немедленно распахивает двери и проносится мимо Тачихары и сероволосого мальца — кажется, Ацуши — врываясь в клетку Чуи. Дазай присаживается на корточки, прижимая бледный палец к шее безмолвно лежащего на полу Чуи. Пульс был стабилен. Отбросив несколько огненных прядей со лба, он проверяет температуру. Всё в порядке. Это был не яд. Просто какой-то седативный препарат. И по какой-то причине именно этот факт приводит Дазая к ещё более небывалой ярости. У этого ублюдка было лишь одно на уме. — Разбудите его, — твёрдо приказывает брюнет. Тачихара снова колеблется. — Чую-сана? — спрашивает он. — Нет. Охранника. Растормошите его, чтобы проснулся. — Ацуши повредил ему череп, он в глубокой- — Мне плевать. Сделайте всё, что требуется, но он должен очнуться. Тачихара обменивается полными непонимания взглядами с Ацуши. Почему-то последний потерял дар речи в присутствии демонического гения, а потому лишь дрожал от страха, с плохо скрываемым дискомфортом наблюдая за его с Мичидзо диалогом. Тачихара всё-таки делает шаг по направлению к охраннику и начинает трясти его. Это не работает, а потому он с силой ударяет его один раз, а затем — ещё сильнее — второй. Как только охранник начинает подавать признаки жизни и стонет, Тачихара пользуется этим шансом и силой принимается его колошматить. — Достаточно, — говорит Дазай, занимая место Тачихары рядом с мужчиной. — Теперь им займусь я. Чую не трогать. Он в порядке. Просто оставьте его в покое. — ...хорошо. Брюнет вдруг поворачивается к двум парням лицом. Поколебавшись мгновение, он наполовину искренне, но с ленцой ухмыляется. — Сцена сейчас будет определённо не детского характера, так что можете спокойно уйти вон за тот угол. И пусть кто-нибудь из вас оставит мне свой пистолет, пожалуйста. — ...что вы будете с ним делать? — шепчет Ацуши. — Не думаю, что ты хочешь это знать. Ацуши оставляет Дазаю свой пистолет, после чего они с Тачихарой действительно отходят за угол, покидая поле зрения Осаму. Они прислушиваются к событиям в камере, но осознанно выбирают не смотреть на то, что будет там происходить. — Ну же, дорогой, — шепчет охраннику Дазай, ударяя его по щеке. — Просыпайся. Мужчина стонет. Его ресницы начинают заметно подрагивать. Вот оно. Дазай простреливает ему бедро. Мужчина тут же приходит в себя окончательно. Его губы искривляются от крика, а лицо наливается красным от дикой боли. Дазаю это не доставляет особого удовольствия, но он был просто обязан это сделать. Ты заслужил это, грёбаный прогнивший ублюдок. Он знает, что сам заслуживал пыток в сто крат хуже, но если никто пока не готов был ему их предоставить, тогда Дазай просто везунчик. Однако к несчастью для охранника существует Дазай. И прямо сейчас именно он был рядом с ним. — Очнулся? — насмехается брюнет. Большим пальцем он надавливает на свежую рану на ноге мужчины, тем самым зарабатывая ещё больше полных агонии криков. — Ну же, чего ты молчишь? Почему теперь не пользуешься своим грязным ртом? Охранник продолжает вопить. Дазаю всё равно, что это слышат Ацуши и Тачихара. Он убьёт любого, кто сейчас войдёт в этот коридор. Любого человека. В это время Ацуши уже дрожал как осиновый лист, рвано дыша, а рядом с ним стоял бледный как мел Тачихара, который не смел пошевелиться. Тринадцать минут спустя, когда стены содрогаются от финального выстрела, крики прекращаются. К концу этого действа Ацуши стоит, зажав уши ладонями, с полными страха глазами. Он едва дышит. Даже несмотря на то, что он ничего не видел, это никак не спасало ситуацию. Потому что он слышал всё. Слышал, как демонический гений при помощи пуль превращал того мужчину в решето. Как палил по тем местам, ранение в которых не даёт человеку умереть. Он слышал, как он вонзал острые осколки стекла в свежие раны, слышал, как заставлял мужчину это стекло есть. Он слышал, как демонический гений вырывал его глазные яблоки из глазниц. И слышал заключительный выстрел, который, наконец, унёс с собой жизнь того мужчины. И как только этот человек может существовать? Эта мысль на повторе крутится у Ацуши в голове, повторяется снова и снова, в унисон с рваным дыханием. Тачихара в знак поддержки сжимает его локоть, но это совершенно не помогает. Как? Как? Как? Бережно держа Чую на руках, Дазай покидает камеру. На его лице и рубашке застыли капли крови, а в карих глазах — пустота. Но, несмотря на это, он всё равно с жадностью сжимал рыжеволосого в своих объятиях. — Мне жаль, что вам двоим пришлось это слышать, — почти искренне говорит Дазай. — Но нам нужно пошевеливаться. Ацуши-кун, ты знаешь, где твои друзья? Ацуши ощетинивается, когда понимает, что демонический гений обращается к нему. Он пытается сглотнуть вязкую слюну, пытается нормально моргнуть, пытается успокоить бешеное биение сердца. — Н-нет, не... не уверен. Ам... я могу попытаться определить их местоположение. Брюнет кивает. — Пожалуйста, сделай это, — говорит он безмятежно вежливым тоном, что полностью контрастировало с теми истерическими (с отголосками психоза) насмешками, которые предназначались теперь уже мёртвому охраннику, оставшемуся лежать в сырой камере. — Я останусь здесь, с Чуей. Приведи так много своих друзей, как только сможешь. Эти клетки добавили в бункер совсем недавно, так что здесь была установлена всего одна камера, которую я уже отключил, а охранники до сих пор не сбегаются сюда всей толпой. Пока что это самое безопасное место из всех. Я могу вывести вас к выходу, но мне нужно, чтобы вас было как можно больше, а иначе Чуя будет очень мной недоволен. Ацуши дрожит, но всё равно ответственно кивает, взбодрённый тем, что они все — в как можно большем количестве — смогут выбраться из бункера. — Хорошо. Ам... а можно ли нам будет забрать с собой Накахару Гёнзо? — робко задаёт вопрос он, формулируя его так в надежде, что отца Чуи не постигнет та же участь, что и охранника. — Нет, — отвечает Дазай. — Накахару Гёнзо я передам Чуе и только Чуе. А дальше он волен поступать со своим отцом, как его душе угодно. — ...хорошо. — Вы должны уходить. Время не резиновое. Ты не против, если я оставлю твой пистолет себе, Ацуши-кун? — Да! — восклицает Ацуши громким от эмоционального возбуждения голосом. — Я имею в виду, что да, конечно, без проблем можете оставить его себе! Я найду себе новое оружие где-нибудь внизу. Дазай благодарно улыбается. — Спасибо, — теперь, когда адреналин сошёл на нет, лицо брюнета побледнело и осунулось от изнеможения, из-за чего он стал выглядеть раза в три старше, чем был на самом деле. Ацуши и Тачихара уходят. Стоит им спуститься по лестнице, как Накаджима, наконец, начинает громко и рвано дышать, выпуская наружу всё то, что так старательно сдерживал возле тех камер. — ...обычно он не такой, — бормочет Тачихара, заметив тремор Ацуши. Сероволосый громко сглатывает. — Имеешь в виду... не такой псих? — предполагает он. — Эм... да, думаю да. Просто... не знаю. Он никогда прежде не делал ничего подобного. Я бывал с ним в комнатах для пыток, и обычно он просто стоит в самом углу и позволяет другим делать всё, что они хотят, но он никогда не притрагивался к пленникам сам, — делится информацией Тачихара, пожимая плечами. Нет, он не пытался оправдать поведение Дазая — так бы он никогда не поступил. Сейчас же он просто делился правдивым фактом о нём. — Должно быть, он повёл себя так только из-за того, что охранник собирался сделать с Чуей-саном. — ...этот охранник был отвратительным. — Согласен. — Но он не заслужил того, что с ним сделали. Ни один человек не заслуживает подобного. Тачихара вздыхает. — Знаешь, я в принципе не люблю рассуждать на тему того, кто и чего заслуживает, — говорит он, перезаряжая пистолет. — Все мы люди, в конце концов, так кто мы, чёрт возьми, такие, чтобы вершить судьбу друг друга? Стоит предоставить это Богу. — Я не верю в Бога. — Я тоже. Ацуши не понимает его. Да и времени у него на это нет, потому что на них нападают, как только они спускаются с лестницы.

***

— Накахара-сан, перестаньте подбирать оружие. — Почему? Разве я не должен помочь? — Вы принесёте больше пользы, если просто позволите мне вести нас в нужном направлении. Если вы ещё не поняли, то я против Мафии Озаки, и Дазай-сан как-то упоминал, что они во многом уступают нам, — констатирует Акутагава. Перезарядив пистолет вот уже во второй раз, он оглядывается на мужчину, идущего позади, который, пусть и был окружён следами схваток и кровью на стенах, не выглядел обеспокоенным. Напротив — он был напорист, а в глазах застыла сталь. — Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось, Накахара-сан. — Знаю, — говорит Гёнзо, едва заметно улыбаясь Акутагаве. Тот кивает, услышав подтверждение своих слов. — Мы должны найти Дазай-сана. Они продолжают путь. Гёнзо держится позади Акутагавы, хмуро разглядывая мёртвые тела на полу, и при виде каждого из них тихо нашёптывает себе под нос молитвы, надеясь, что в следующей жизни они найдут своё место. Акутагава не наносит смертельных ранений двум членам Озаки, которых они встречают на пути, даже несмотря на их жестокость. Он лишь разрывает одному ноги, а второго вырубает после сорокасекундной схватки. Гёнзо знает, что у этого парня была нездоровая привязанность к своему наставнику, из-за которой он не мог позволить себе его разочаровать несмотря ни на что. И, если тот факт, что Дазай действительно волнуется о Чуе, окажется правдой (пусть шанс и невероятно мал), Акутагава, вероятно, не хочет прийти к нему и сказать, что убил друзей его бывшего. Да и, кроме того, зачем кого-то убивать, если его можно поработить? Не то чтобы Акутагава имел право так думать. Он убивал даже тогда, когда мог просто подчинить кого-то своей воле. Он делал это, чтобы его боялись, чтобы на него с почтением смотрел тот единственный человек, чьё мнение действительно имело для него значение. Он убивал, он пачкал свои руки в крови, он смотрел, как из некогда горящих яростью глаз утекала жизнь. И не потому, что он должен был это сделать. Всё было даже хуже: он делал это, чтобы удовлетворить свои эгоистичные детские желания. И он продолжит так поступать. — Погоди, — неожиданно останавливает его Гёнзо, хватая за локоть, и указывает куда-то в другой конец коридора. — Это, случаем, не те двое? — Те двое? — не имея понятия, о чём речь, переспрашивает Акутагава, прослеживая взгляд мужчины. Оу. Тачихара и тот сероволосый парень. Блеск. Он отделился от них, только чтобы снова случайно на них же и наткнуться. Не успевает Акутагава развернуться и утянуть Гёнзо подальше из поля зрения тех парней, как мужчина вдруг делает шаг вперёд и начинает размахивать руками во все стороны. — Тачихара-кун! — кричит он. Тачихара и Ацуши оборачиваются. Их с Гёнзо взгляды встречаются. — О, это вы! — восклицает Накаджима, и на его губах расцветает полная облегчения улыбка. Его ноги тут же несут его к знакомым лицам. Акутагава рычит. Он смотрит на мужчину рядом с собой. — Обязательно было это делать, Накахара-сан? — с кислой миной спрашивает он. Гёнзо лишь обезоруживающе-невинно пожимает плечами. — Да. Разве ты против подкрепления? — Я и сам неплохо справлялся. — И справишься ещё лучше, если рядом будет парочка друзей. — Они мне не друзья, — тихо рычит Акутагава. — И разве может быть что-то 'ещё лучше', если самое понятие 'лучший' — это уже максимум? Гёнзо издаёт характерное пфф и закатывает глаза. На его губах мелькает тень улыбки, и Акутагава не понимает, что такого весёлого нашёл этот мужчина во вражеском бункере, где повсюду валялись мёртвые тела, а рядом с ним стояло несколько убийц. — Да, да, — бормочет Гёнзо, взмахивая рукой. — Ты просто эмо, я понял. — ...что такое «эмо»? Акутагава не получает ответа на свой вопрос, поскольку Тачихара и Ацуши уже подбежали к ним вплотную и перетянули всё внимание мужчины на себя. — Ну что там? — тут же набрасывается на них он, нахмурив брови. — Где Чуя? С ним всё в порядке? — Он жив, Накахара-сан, — убеждает его Ацуши. — Это хорошо, — отзывается Гёнзо, с облегчением выдыхая. — Он... с ним всё хорошо? Парень обменивается взглядом с Тачихарой. — Ам... в принципе, да, он не ранен, — продолжает Ацуши. — Но его чем-то накачали, так что он без сознания. С ним сейчас Дазай Осаму. — Что?! — С ним всё хорошо, Накахара-сан! — вклинивается Тачихара, как только замечает вспышку гнева и тревоги на вмиг побледневшем лице Гёнзо. — Мне что-то так не кажется! — К нему никто не прикасался и не нанёс вреда, клянусь вам, — продолжает парень, с сомнением улыбаясь. — Охранник отравил его с ужасной целью, и Дазай-сама убил его. Это... на этом всё. Чуя-сан всё ещё без сознания, и Дазай-сама остался с ним. Он поручил нам найти остальных членов Озаки, чтобы он мог помочь им выбраться отсюда. Гёнзо скалится. — Этот мальчишка умеет в жизни только одно — и это стоит ему любви к моему сыну, — с долей грусти произносит он. И спустя мгновение замечает, что как-то неестественно напряжён, а потому пытается расслабиться, унять напряжение в мышцах; давит на виски, чтобы снять хоть часть того давления, что никак не отпускало его в последнее время. Последние несколько месяцев выдались ужасно беспокойными, и он лишь надеялся на то, что его тело пока ещё не готово подставить его и подвести в такой ответственный момент. — Так, ладно, — спустя пару секунд выдыхает Гёнзо, чувствуя, как очередной приступ мигрени набирает обороты. — Нам нужно найти остальных членов Озаки. Ацуши кивает. — Я могу отвести вас наза- — Нет, — перебивает его Тачихара, делая шаг вперёд. — Я отведу Накахару-сана к Чуе-сану. Я не хочу, чтобы ты был рядом с Дазаем-сама. Ты и так уже достаточно напуган. Сероволосый тут же краснеет от жгучего чувства стыда. Акутагава всё-таки не может сдержаться и фыркает. Вроде бы давно уже взрослый подросток, работает на мафию, обладает столь грубой и мощной силой, что она равноценна силе десятерых рослых мужиков, а этот парень... краснеет? Мерзость. — Я не был напуган, — тихо пытается оправдаться Ацуши. Никто ему, конечно же, не верит. — Акутагава, ты будешь в паре с Ацуши, — инструктирует их Тачихара, нежно удерживая Гёнзо под локоть и помогая ему пройти чуть вперёд. — Я отведу Накахару-сана к камерам. — Ну уж нет! — рычит Акутагава. — Если ты хочешь, чтобы Дазай-сама был в безопасности, то тебе нужно будет работать с Ацуши. — Думаешь, можешь манипулировать мной? — взрывается Акутагава, яростно рыча, и опускает подбородок, недобро глядя на Тачихару. — Я убью тебя. Я же дьявол! Спустя мгновение воцарившейся тишины... Ацуши вдруг взрывается смехом. Оскорблённый до глубины души, Акутагава плюётся на Накаджиму ядом, выкрикивая оскорбление за оскорблением, которые по содержанию варьировались от его ужасной чёлки до глупого характера. Тачихара быстро понимает, что нужно пользоваться этой возможностью, чтобы тихо удрать, и они с Гёнзо уходят вниз по коридору, направляясь обратно к тюремным камерам.