Atropos // Атропа

АТРОПА.

Проходит два года, прежде чем Том снова видит её: кажется, самый долгий перерыв за всё то время, что он её знает. Он часто думает о ней — не может сказать "одержимо" — и задаётся вопросом, где она и что делает. Несмотря на бесчисленные предложения, он отказывается от любой женской компании, если это не по делу. Том работает в "Горбин и Беркс" и живёт в маленькой убогой квартирке в Лютном переулке — это лучшее, что он может себе позволить, не полагаясь на финансовую благотворительность от своих приспешников (до чего он отказывается опускаться). Когда он согласился работать продавцом в магазине, это вызвало всеобщий шок и ужас, особенно когда большинство его профессоров пророчили ему судьбу следующего (и самого молодого) Министра, но у Тома есть свои причины. В магазине "Горбин и Беркс" у него есть возможность работать со всевозможными интересными артефактами, которые каждый день проходят через прилавок. Он завязывает отношения с богатыми и влиятельными людьми, которые даже не подозревают, что скромный мальчик из магазина может представлять угрозу, и на самом деле находится в поиске предметов, достойных стать крестражами. Том считает, что почувствует, если с одним из его крестражей что-то случится, поэтому уверен, что дневник по-прежнему в безопасности и не повреждён. В безопасности кольца он, конечно, уверен: он носит его постоянно. Сегодня тридцать первое июля, ничем не примечательная дата, и погода не отличается от обычной летней погоды. Уже поздний вечер, и Том находится в своей квартире. Он читает особенно сомнительный том "Тёмных искусств", взятый в магазине, и его Огневиски уже наполовину выпит. Хотя он обычно не любит пить, книга достаточно зловещая, чтобы от неё исходил холод, как это часто бывает от темномагических книг и предметов, а тепло виски этот холод сдерживает. Он не возражает против холода — слишком хорошо разбирается в Тёмных Искусствах, чтобы его это беспокоило, — но такие вещи, если им позволить витать в воздухе, могут оставить осадок. Этот осадок, в свою очередь, может затруднить способность очаровывать клиентов. Даже если они не знают, в чём именно проблема, они чувствуют, что что-то не так, и гораздо тщательнее принимают защитные меры. Это делает их более осторожными с деньгами, менее восприимчивыми к обаянию, более подозрительными и менее склонными расставаться со своими артефактами, поэтому Том избегает этого осадка, как может. Он только закрывает книгу, закончив с ней на этот вечер, как видит её сидящей на его диване. В её руках снова та серебристая лента. Прошло много лет с тех пор, как Том её видел, но он знает, что та стала значительно длиннее. Лента тянется от одного тонкого запястья до другого, обвивая руки и закручиваясь вокруг шеи. Она, кажется, излучает мягкий серебристый свет, и Том видит, как слабый отблеск играет на девичьей коже. В одной руке она держит небольшие ножницы с витиеватым узором, и от них исходит та же зловещая энергия, что и от измерительной ленты, которую она когда-то носила с собой. Том гадает, не связан ли её проект с шитьем. Чем бы это ни было, он уверен, что оно по крайней мере наполовину (а возможно, и полностью) темномагическое. Ещё одно доказательство того, что она идеально ему подходит. — Тебя долго не было. Это не слишком похоже на приветствие, но её отсутствие — груз, который постоянно давит на его разум вот уже почти два года. — Я работала над своим... — Проектом, я знаю, — Том пытается подавить свое негодование. — Почему ты здесь? Он не совершал ничего особенно ужасного, что могло бы вызвать её, сегодня не его день рождения, и у них нет договора, требующего её присутствия, поэтому ему любопытно. — Я хотела побыть с тобой, — говорит она, и эти слова похожи на признание. Сердце Тома ускоряет свои удары. Он берёт виски и приманивает второй стаканчик, наливает ей и ставит на стол. Она достает из ниоткуда флягу, и выражение её лица становится совершенно лукавым, когда она протягивает вещь ему. — Не хочешь добавки? — Нет, спасибо. Будь Тому присуща глупая беспечность, он бы не зашёл так далеко. Хотя она никогда не пыталась причинить ему вред, он не собирается просто так пить то, что находится в этой фляге, особенно когда чувствует холодную, тревожную энергию, исходящую от её ножниц. Он чувствует, что ему нужно быть начеку. Она, пожав плечами, выливает содержимое фляги в свой Огневиски, вся надувшаяся, и Том негромко хихикает. — Я закончила, — говорит она ему, а Том на мгновение теряется. Она даже не попробовала виски, не говоря уже о том, чтобы допить его. — Свой проект, — уточняет, и сердцебиение Тома ускоряется. — Поздравляю, — хрипло произносит он, внезапно задыхаясь перед лицом открывающихся возможностей. Значит ли это, что ей больше незачем уходить? — Я рад за тебя. — Нет, не рад, — шепчет она. — Или, во всяком случае, ты рад за меня лишь потому, что рад за себя. Тебе приятно думать, что теперь, после стольких лет, меня ничто не отвлечёт от тебя. Том не станет оскорблять её притворством в обратном. — Значит, ты можешь остаться? — Я планирую остаться с тобой до конца твоей жизни, Том Риддл. Том мучительно сглатывает, каждая крошечная грань его существа внезапно накаляется. Долгие годы он мечтал только об этом: о бессмертии с ней рядом. — Правда? — Попроси меня вежливо, — говорит она, как тогда, на Астрономической башне, почти полдесятка лет назад. — Я не могу, — его голос звучит почти печально. — Я не знаю твоего имени. Она разматывает серебряную ленту с рук и, вертя один его конец в руках, крутит ножницы в другой руке. — Атропа. Волоски на шее Тома встают дыбом, но он отмахивается от этого ощущения. Ей всегда нравилось запугивать его своими любопытными псевдонимами. Если она хочет зваться Атропой, пусть зовётся — при условии, что она будет его, навсегда. Ему всё равно. — Мойра, перерезающая нить жизни, — тихо замечает он. — Иронично, не находишь, учитывая, что мы никогда не умрём? — Хочешь проверить эту теорию, Том? — спрашивает она, и прежде чем Том успевает сделать движение, чтобы остановить её, она натягивает свою серебристую ленту на лезвие ножниц и режет её. Атропа падает перед ним на колени, её лицо теряет все краски. Она только успевает поставить свой виски на ковер, прежде чем рухнуть на колени. Том бросается за ней, падает на колени рядом с ней и отчаянно тянется к ней. Ужасная боль пронзает его грудь, сбивая дыхание, и он задаётся вопросом, любовь ли это, и не из-за неё ли ему так больно. — Почему? — обнимает он её, пытаясь поддержать, и замирает от мучительной боли в груди. Атропа сжимает его левую руку с отчаянной, дикой силой. — Возмездие, Том, — слова тихие, но пронизанные злорадством. — Я хотела, чтобы ты страдал, как страдал твой отец, как страдала Миртл, как страдал Гарри. — Значит, ты убила себя, чтобы наказать меня? — недоверчиво спрашивает Том. Это настолько выходит за рамки того, что он мог себе представить, что едва осознаёт происходящее, а ведь он даже не знает, кто такой Гарри. Её рука падает с его руки — должно быть, она слишком слаба, чтобы удержать её, — и её голова опускается на его плечо. Она издает слабый, захлёбывающийся звук, а Том запоздало понимает, что она смеётся. Жгучая агония пронизывает его руки и ноги, и он прогибается под её лёгким весом, падая на пол. — Я должна была умереть много лет назад, Том, — шепчет она, заглядывая ему в глаза. — Было так тяжело. Мне удавалось избегать её, — он инстинктивно понимает, что она имеет в виду Смерть,— только с помощью её собственного плаща-невидимки. — Я могу спасти тебя. Предложение импульсивное — он и так спасёт себя, с крестражем или без, но ему невыносима мысль о том, чтобы потерять её. — Ты можешь, — задыхается она. — Ты мой крестраж, Том. Ты держал меня на привязи здесь, все эти годы. Я не могу существовать независимо от тебя. — Тогда почему ты умираешь? — замечает он и плачет, но боль настолько всеобъемлющая и всепоглощающая, что он не может точно определить источник своих слёз. — Это была не моя нить, Том. Это была твоя. Зрение Тома затуманивается, ему с трудом удаётся сфокусироваться на её красивом, родном лице. — Что? — переспрашивает он, пытаясь собрать воедино все кусочки своего заторможенного сознания. — Воспоминания, Том. Когда мы умираем, что от нас остаётся, кроме воспоминаний? Я сплела их воедино, но они все равно не были тобой, поэтому я взяла твои волосы, потом твою кровь, потом твою сперму, но этого всё равно было недостаточно. Только после того, как я добавила осколок души, всё вышло. Я почти умерла, когда извлекала его из дневника. По конечностям Тома ползёт холод, руки немеют, но он помнит о своём кольце. Это тело может умереть, но он будет жить. Кольцо всё ещё у него. Он вернётся. Том думает, что надо снять его, бросить через всю комнату, подальше от опасности, но когда его туманное зрение фиксируется на руке, кольца уже нет. — Моё кольцо? — он задыхается, голос слабеет. — Яд василиска, — с трудом сохраняя силы, Атропа указывает на свой брошенный огневиски. Том видит, что на поверхности жидкость бешено кипит. — Очень, — дыхание её яростно дрожит, — эффективен против крестражей. Тому ничего не остаётся, как позволить лёгкому телу опуститься на пол. У него больше нет сил поддерживать её вес. И всё же, когда она лежит в его объятиях, он чувствует, что она принадлежит ему. — Кто ты? — это одна из немногих мыслей, которые удерживаются в его всё более расшатывающемся сознании. В глубине души Том чувствует, что все кончено. Уже не в его силах что-то исправлять. Она играла с ним с самого начала — эта адская, исключительная тварь — и победила. Её веки дрожат, золото радужки играет на фоне чёрной бахромы ресниц, но ей удаётся встретить его взгляд. — Я давала тебе столько шансов, Том, — слёзы струйками текут из её прекрасных янтарных глаз, — я хотела, чтобы ты стал лучше. Я предупреждала тебя. Он хочет сказать ей, что знает, что помнит каждый раз, когда видел её, каждое слово, которое она когда-либо говорила, но он слишком далеко. — Кто ты? — снова спрашивает Том, заставляя себя произносить слова языком, который не хочет двигаться. Этот вопрос определил их историю, и он хочет получить на него ответ, как никогда раньше не хотел. Они лежат бок о бок на полу. Его рука всё ещё под ней, их лица повёрнуты друг к другу, кончики носов находятся в нескольких дюймах друг от друга. Её губы слегка шевелятся, как будто она с трудом выговаривает слова. Пытается снова, и теперь он может услышать это. — Гермиона, — говорит она, и это имя каким-то образом очень подходит ей. Забавно, что после всех её божественных прозвищ, её настоящее имя — одновременно классическое и необычное. — Том! — задыхаясь произносит она, и Том видит ужас на её лице, но также и свет удовлетворения. Атропа пришла, чтобы уничтожить его, и рада, что ей это удалось, хотя по её слезам видно, что она не испытывает настоящего счастья от его судьбы. Он дергается под ней — одно из немногих движений, которые он способен совершить, — и она слегка перекатывается к нему. Её глаза закрываются, чтобы больше не открыться. В Томе остаётся достаточно жизни, чтобы податься вперед и прижаться к её губам своими бесчувственными. Их слезы смешиваются на её коже и медленно скатываются на ковёр. Муки Тома переходят в оцепеневшее, застывшее небытие, и он задаётся вопросом, будет ли что-то после, и будет ли она рядом. — Гермиона, — шепчет он. Его тоже нет.