Atropos // Атропа

АФРОДИТА.

В конце концов решение даётся ему просто. Если Том ещё не принял решение до того, как Тисифона успела уйти из гостиной Слизерина, то уж точно принял после того, как посоветовался со Слизнортом. Хотя профессора явно ужасала сама мысль о том, что кто-то может создать хоть один крестраж (тем более несколько), никакой теоретической проблемы в этом не было. Возражения Слизнорта были основаны лишь на морали. Том использует смерть отца, чтобы превратить кольцо Гонтов в крестраж, и испытывает огромное удовлетворение. Он не замечает в себе никаких изменений — похоже, ритуал не причинил ему никакого вреда, кроме ожидаемого раскола души, — и теперь он вдвойне защищён от риска умереть. Если Том смог создать два крестража, то для него нет никаких причин считать, что нельзя сделать ещё больше, и уже подумывает о семи. Семь, в конце концов, — мощное магическое число. Второй крестраж уже в его руках, а в планах — ещё больше, и он готов обменять первый на любую дьявольскую сделку, которую она задумает с ним заключить. До её следующего появления остаётся почти ровно три месяца. Том краем глаза следит за календарём, при этом не отсчитывая дни, но всегда понимая, что они проходят. Он находится в Выручай-комнате (его любимое место, учитывая риски, связанные с повторным открытием Тайной Комнаты, пока он еще учится в школе), читает, думает и делает заметки, когда она опускается на диван, который только что появился напротив того, на котором сидит он. Кровь Тома начинает пульсировать в жилах; его тело готово к тому, что, как он знает, должно произойти. Он гадает, знает ли она, раз обладает знаниями о будущем, или его решение остаётся для неё загадкой. — Том, — приветствует она его. — Я пришла узнать твоё решение. — Я согласен, — говорит он ей. Наступает тишина. — Ты согласен? — Да. Ты дашь мне трахнуть тебя, — есть определённое удовольствие в том, чтобы произнести такое плотское слово в адрес дамы, — и я отдам тебе свой дневник. — Нет, Том, — говорит она, и Том на мгновение приходит в ярость от того, что она воображает, будто может менять условия, — ты отдашь мне свой дневник, и тогда я отдам себя тебе. — А какие у меня гарантии, что ты просто не исчезнешь? — А какие у меня гарантии, что ты не откажешься отдать его после того, как мы переспим? Это предсказуемый тупик, и ни один из них не хочет уступать. Тем не менее, когда она указывает на то, что он безжалостный серийный убийца с разбитой душой, а значит, из них двоих наименее надёжный, Тому трудно не согласиться. Он достаёт из сумки дневник. Тот аккуратно завернут в коричневую бумагу — в конце концов, это ведь подарок, — а на бумаге написано её имя. — Афродита? — с любопытством спрашивает она, отрывая бумагу, чтобы осмотреть свой приз. Недолго рассматривает его, делает паузу, как будто прислушивается, а затем щелчком пальцев заставляет его исчезнуть. Том старается не думать слишком много о его внезапном исчезновении. — Я ещё не сказала тебе, под каким именем буду сегодня. — Сегодня вечером, — бормочет он, пока не оказывается на расстоянии дюйма от неё, — ты моя, и я решил, что ты Афродита. — Значит, Афродита, — отвечает девушка, и впервые за время их долгой связи ему кажется, что она нервничает, как испуганный оленёнок, который в любой момент может броситься прочь. Том медленно поднимает руку и проводит пальцами по острым выступам ключиц, пока они не достигают гладкой белой ткани её платья: простого, с округлым вырезом, огибающим плечи. Том просовывает пальцы под ткань — рядом появляется роскошная кровать, любезно предоставленная Выручай-комнатой, но они оба слишком увлечены, чтобы заметить это, — и повторяет движение с противоположной стороны. — Можно? — тихо спрашивает он. Тому нужна её покорность, но он хочет и большего. Афродита кивает, и он видит, как вздрагивает её тонкое горло, когда она сглатывает. Без лишних слов он спускает шелковистую ткань с девичьих плеч и наблюдает, как платье падает на пол бледной лужицей. Она — первая обнажённая женщина, которую Том видит, не считая книг, и она восхитительна. Хотя девушка склонна к худобе, это только подчеркивает прекрасную хрупкость её тела, хрупкость, которая вызывает у него желание сжимать её до тех пор, пока она не рассыпется в его руках. Грудь у неё небольшая, бёдра несколько узковаты — Малфою она бы не понравилась, — но её неглубокие изгибы плавны, женственны и гармоничны. Треугольник коротких темных локонов скрывает от его взгляда её промежность, но Том может подождать. Всё это скоро будет принадлежать ему. Самое поразительное в её внешности — завораживающий шрам, пересекающий её торс. Он проходит почти от бедра до плеча, прочерчивая линию между грудями, и явно является следом какого-то страшного проклятия. В центре, почти на уровне сосков, он сливается в звездообразную вспышку яркого фиолетового цвета, которая к внешним краям повреждения переходит в сиреневый, а затем в серебристый. Шрам гладкий и перламутровый, и Тому не терпится провести по нему руками и языком. — Мы можем зачаровать его, если он беспокоит тебя, — она явно замечает направление его взгляда, но Том решительно качает головой. — Нет, — говорит он. — Ты такая красивая. — Когда-то ты так не думал, — напоминает богиня, и Том смущается от этого воспоминания. — А теперь думаю. Взяв её руки в свои, он ведёт её к кровати. Покрывала, замечает он в каком-то отдалённом уголке своего сознания, янтарно-золотистые, в тон её глаз. — Ложись, — говорит Том ей, и, возможно, впервые в жизни, она выполняет его просьбу, откидываясь на мерцающее покрывало. — Раздвинь ноги, — просит он, и она напрягается, поднимая голову и обвиняюще глядя на него. — Пожалуйста. Чуть поколебавшись, она делает это, а после еще одной секунды сомнений раздвигает их шире. Том смотрит на мягкие розовые складки её промежности: они выглядят мягкими, как бархат, и уже блестят. Он очарован, но в то же время опасается выставить себя дураком. — Ты потрогаешь себя для меня? — спрашивает он, и его голос такой низкий и грубый, что он едва узнёт его. — Покажешь, как тебе приятнее? Афродита дрожит, и ей приходится закрыть глаза, но она делает это. Скользит руками вниз по телу, поглаживая бока и обхватывая груди, обводя пальцами соски, и только потом добирается до места меж ног. Оказавшись там, она проводит ладонями по коже верхней части бёдер, всё ближе и ближе приближаясь к клитору, пока не проводит пальцами по влажным складкам. Неровно дыша, Афродита проводит средним пальцем вверх-вниз, разводя половые губы так, чтобы он мог видеть темноту её узкого лона. Хотя Том знает, что это физически возможно, его ошеломляет мысль о том, что его член действительно поместится, и ему приходится подавить вздох при мысли о том, как сильно ей придётся растянуться, чтобы принять его. Её пальчик продолжает собирать влагу из влагалища и размазывать её всё дальше, распределяя по складкам и обводя клитор, пока вся её промежность не становится скользкой и блестящей, будто её смазали маслом. Дыхание Афродиты постоянно сбивается, а бёдра совершают неровные круговые движения по матрасу. — Остановись, — задыхается Том, и она останавливается. — Ты готова? — девушка отчаянно кивает, тряхнув кудрями на подушках. Том до сих пор поглощён воспоминаниями о том, как она ублажала его своим ртом, и часто возвращается к этому поздно ночью или в душе. Он жаждет узнать, какова она на вкус, и, воспользовавшись тем, что она закрыла глаза и отвлеклась, опускается на живот и размашисто облизывает её. Афродита вздрагивает, открывает глаза, поднимает раскрасневшееся лицо, глядя на него снизу вверх, и инстинктивно сводит колени вместе. Том хватает её за ноги, чтобы не дать им сойтись. — Что ты делаешь? — её голос — писк, и Том снова приникает к ней ртом. На вкус она оказывается лучше, чем он ожидал. Терпкая, но чистая, с лёгкими нотками мускуса. Не обращая внимания на её вопрос, он использует язык, имитируя то, что она делала пальцами: вдавливает его в плоть, чтобы собрать влагу, а затем проводит им выше, пока не чувствует, как пульсирует её клитор. Она напрягается под ним и продолжает выгибать бедра, чтобы прижать складки к его губам. Проводя пальцем вверх и вниз по влажной плоти, Том тщательно смачивает его, а затем вводит внутрь, заставляя Афродиту вскрикнуть. Он двигает пальцем внутрь и наружу, наблюдает за тем, как она цепляется за него, и чередует моменты наблюдения с облизываниями и поцелуями. Когда он нажимает сильнее, от движения пальца по мокрым складкам исходят громкие, смачные звуки, которые явно унизительны для неё. Тома это не волнует — он делает так, чтобы этих звуков было больше, и, когда она, похоже, хочет возразить, прижимается ртом, чтобы отвлечь её. Когда Том погружает в неё второй палец (он растягивает её влагалище, хотя его пальцы не слишком толстые) и одновременно сосёт её клитор, она кричит и бьётся в конвульсиях. Она дико толкается тазом вперёд, и только его свободная рука, обхватившая её бедра, не дает ей разбить его нос. Она извивается, дрожит и сжимает простыни в кулаках, из неё почти льётся смазка, часть которой стекает между ягодиц. Проходит несколько минут, прежде чем она успокаивается, и когда Том извлекает свои пальцы — они липкие от её удовольствия. Он разводит их, как ножницы, наблюдая, как тягучая жидкость тянется и скользит, а затем вылизывает их дочиста. Афродита открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть это, краснеет ещё больше и тут же закрывает их снова. Том ползёт выше по девичьему телу и располагается толстым и твёрдым членом у её входа. Она снова открывает глаза, и её зрачки становятся расширяются и заливают глаза чёрным, когда она смотрит на него снизу вверх. Том толкается вперед и опускает взгляд вниз, чтобы увидеть, как его член проникает внутрь. Она мокрая, между ног смешались её соки и его слюна, но всё ещё такая узкая, что Том весь дрожит, стараясь двигаться медленно. Её пальцы впиваются в его бедра, и она тихонько хнычет от дискомфорта, раздвигая ноги и поднимая таз, чтобы ещё больше открыть себя для него. Том медленно выходит, и они повторяют этот процесс несколько раз, пока он не чувствует, как Афродита начинает двигаться навстречу ему сама, подстраиваясь под его движения. Секс — поразительно инстинктивная вещь, и они быстро входят в ритм. Её руки обвивают шею Тома, пока он толкается внутрь, и он может только поддерживать себя на руках, чтобы весь его вес не лёг на неё. Это всё — потно, пылко и безумно хорошо. Когда он кончает, то кончает с криком, ещё сильнее прижимаясь бедрами к её бедрам и оставаясь внутри, твердый и дрожащий, пока изливается в её нутро. В эту ночь Том кончает в неё три раза, и он благодарен, что еще молод и может достаточно быстро восстанавливаться между подходами. Во второй раз он встаёт, положив Афродиту на кровать перед собой так, чтобы видеть её всю: её груди, подпрыгивающие от его толчков; её лоно, широко растянутое вокруг члена, с влажными, пухлыми половыми губами, что растягиваются из-за его длины, пока он входит и выходит из неё; её обнажённое горло, когда она откидывает голову назад на матрас, сбивая свои кудри в клубок. В третий раз правильнее было бы сказать, что она трахает Тома. Он сидит у изголовья кровати на груде одеял и подушек, а она опускается на него, приоткрыв рот от удовольствия, когда её (красиво покрытое синяками) тело напрягается, чтобы приспособиться. Они оказываются нос к носу и грудь к груди, она жмётся к нему, а он трогает её повсюду — ласкает грудь, запутывает пальцы в её волосах, жарко целует её — пока она не кончает. Вскоре после этого кончает и Том, и к тому времени он уже настолько вымотан, настолько беззащитен и сыт, что слабо стонет ей в плечо. — Афродита, — он чувствует, как пульсирует в ней, и уже готов потерять сознание, — моя Афродита. Когда они наконец опускаются на кровать, Том сонно тянется за своей палочкой, намереваясь привести их в порядок несколькими быстрыми заклинаниями. Он удивляется, когда Афродита останавливает его, положив руку ему на запястье. — Оставь так, — шепчет она, и щёки её пылают под его растерянным, сонным взглядом. — Мне... нравится чувствовать тебя там. Том стонет от этих слов и требует посмотреть самому, и она раздвигает для него ноги, позволяя оценить, как их смешанные жидкости медленно вытекают из неё. Опустившись на матрас, Том притягивает её к себе и погружается в глубокий сон. Когда он приходит в себя, её уже нет.