Sadron

Сумерки выползали из леса и медленно погружали тракт во тьму. Нума засунул руку в карман плаща и аккуратно погладил пальцами пушистое тельце мёртвой полёвки. Съесть её или оставить? Крохотные окоченевшие лапки царапнули руку острыми коготками. Нума поймал её днём, когда пришлось сойти с тракта, пропуская шастающих неподалеку орков. Переходя Мглистые горы, он с трудом избежал встречи с ними, но и здесь, в низине, их оказалось не меньше. Лихолесье раскинулось по левую руку, надёжно закрывая путь на восток. Уже много дней подряд Нума брёл вдоль него на юг, достаточно близко, чтобы ощутить дыхание безумного леса, и достаточно далеко, чтобы не поддаваться этому безумию. Другого пути у него не было. Когда сумерки сгустились и Нума перестал видеть дальше сорока шагов вперёд, идти стало небезопасно, пришлось сойти с дороги и остановиться для ночлега. Он привык ночевать под открытым небом, кутаясь в плащ и разводя бездымный костер, незаметный издалека. Больше, чем тепло, ему нужен был свет, без него он никак не мог обойтись. Все его вещи умещались в небольшом кожаном мешке, который он носил под плащом, перекинув широкий ремень через плечо. В нём хранились скудные запасы еды, фляга и всё необходимое для колдовства. Сухая трава быстро разгорелась, доверчиво лизнула пальцы и осветила его бледное. Он невольно сощурился, пряча под веками чёрные глаза. Огонь смирно умостился у него под боком, не пытаясь выбраться из ямы, защищавшей его от лишних глаз. Нума сел поудобнее, подобрав под себя ноги, и вытащил из кармана мышь. В его тонких пальцах она казалась игрушечной, аккуратной и почти живой. Он положил её на колено и достал из мешка маленький свёрток с иглами, не спеша вытащил одну из них, тонкую и абсолютно чёрную, будто покрытую спёкшейся кровью. Подготовка этих игл занимала много времени и стоила ему серьёзных душевных усилий, как и любая магия, это оставляло во рту привкус крови и пепла. Нума задумчиво покрутил иглу в пальцах и воткнул в голову полёвки с тихим хрустом. Он проделывал подобное такое множество раз, что это уже не казалось ему сложным или волнующим. Другую иглу он запустил себе под кожу на тыльной стороне левой ладони. Рана на этом месте никак не успевала зажить. Повинуясь движению пальцев, полёвка дрогнула, будто заново прожив предсмертную судорогу, окоченевшие лапки неуклюже зашевелились. Нума заставил её подняться, и полёвка послушно уселась на его колене, тараща в темноту мёртвые глазки. — Ещё не забыла меня? — прошептал он, наклоняясь поближе. — Мы виделись с тобой днём, но тогда, кажется, ещё не были друзьями. Мышь поднялась на задние лапки и задрала голову, приветствуя хозяина. Нума не спеша отпил воды из фляги, продолжая наблюдать за ней краем глаза. — Тебе стоит быть мне благодарной. Я мог бы поужинать тобой, а вместо этого вернул тебе жизнь, понимаешь? Должен признаться, это ненадолго, но всё же. Видишь ли, я ещё слаб — четверть века не такой уж большой срок, чтобы научиться всему. Но ты станешь ступенью на моём пути. Он запрокинул голову к небу, уперевшись руками в землю позади себя. Порыв ветра сбросил капюшон с его головы и растрепал тёмные волосы. После тяжёлого перехода через горы ночи в низине казались тёплыми. — Когда-нибудь я подчиню себе нечто бо́льшее и оно, может быть, будет служить мне дольше пары дней… Но пока это всего лишь ты, радуйся, пока можешь, скоро мы с тобой попрощаемся уже навсегда. Мышь покрутилась на месте, кое-как справляясь с собственными конечностями и снова уставилась на него. Вряд ли она могла радоваться. Вряд ли она могла хоть что-то, кроме повиновения воле некроманта. Толку от неё было немного, но каждый шаг на этом пути стоил потраченных усилий. Нума верил, что однажды эти попытки превратятся в мастерство, способное защитить его и повергнуть врагов. Тогда все усилия будут не напрасными. Спрятав оставшиеся иглы обратно в мешок, он погасил огонь и улёгся на бок, накрыв голову краем плаща. Угли мерцали в темноте, медленно покрываясь слоем белого пепла.

• • •

Едва утренняя серость сменила темноту, Нуму разбудило внезапное удушье. Он проснулся, болезненно содрогнувшись всем телом, и сразу начал судорожно выпутываться из плаща. Ощущение, будто легкие наполняются водой, а тело сковывает холодом, было ему знакомо. В последнее время оно преследовало его всё чаще. С трудом высвободив из рукавов непослушные руки он дёрнул ворот, подставляя шею холодным касаниям еще не рассеявшегося тумана. Тишина вокруг казалась пугающей. Пожалуй, следовало отойти подальше от Лихолесья, прежде чем устраиваться на ночлег. Постепенно дыхание выровнялось и перестало походить на судорожные всхлипы, Нума сглотнул густую слюну и оглянулся по сторонам, стараясь сморгнуть пелену. Никакой опасности поблизости не было, уже различимый в утренней дымке тракт был совершенно пуст. Полёвка сидела на мешке с вещами абсолютно неподвижная и сильно одеревеневшая за ночь. Нума окончательно успокоился и взял её в руки, отогревая мёртвое тельце дыханием. Жертва его колдовства не могла быть по-настоящему живой и, хотя она продолжала двигаться по его желанию, её тело было уязвимо перед холодом и надвигающимся разложением. Всё это в очередной раз напоминало о несовершенстве и ограниченности его умений, а потому Нума чувствовал глухое раздражение, глядя как согретая его теплом полёвка снова оживает. Игла в руке саднила и отдавалась болью до самого локтя, но он уже привык не обращать на это внимания. Правую руку Нума берег для кинжала, а левую отдал колдовству. Угли остыли и почернели. Нума поднял с земли свой мешок, посадил полёвку на плечо и тронулся в путь. — Если я прав, сегодня к вечеру, самое позднее — завтра, мы выйдем к южной границе леса, — заметил он, обращаясь к мыши так, будто она и правда могла понять его слова. — Ты ещё, наверное, будешь со мной в это время, а может и нет… Ты здорово замёрзла этой ночью, посмотрим, как это на тебе скажется. Нума впервые путешествовал по эту сторону гор, и, хотя к жизни в пути он давно привык, незнакомые земли слегка пугали его. Он знал их лишь по картам и слухам, а потому приходилось быть готовым к любым неожиданностям. Родной Эриадор, оставшийся далеко позади, не был к нему добр. Оставшись один после смерти отца, он вынужден был постоянно переходить с места на место, потому что клеймо колдуна и предателя преследовало его повсюду, пробуждая в людях страх и ненависть. Он принял это наследство вместе с разрозненными и поблекшими со временем знаниями о ядах, магии и некромантии. Его отец умер рано, отравленный собственным колдовством. Нума видел, как оно пожирает его кусок за куском, но не сделал ничего, чтобы избежать этой участи. Напротив, он взялся за дело своих предков с особым рвением и очень скоро навлёк на себя гнев живущих рядом людей. Они не хотели мириться с его присутствием. Дома́, где Нума жил, горели и вместе с ними он сгорал в ненависти к толпам торговцев и мельников, возомнивших себя всесильными, потому что их больше и в руках у них вилы. Он чувствовал свою слабость, и она причиняла ему такую боль, какую не могла причинить и дюжина некромантических игл. Убедившись, что преодолеть эту слабость с имеющимися знаниями он не сможет, Нума отправился на поиски. Преодолеть горы в одиночку казалось ему невозможным, но заплатить жизнью за попытку всё же лучше, чем вовсе не решиться. И вот он на этой стороне. Пусть в легких ещё остался морозный воздух, иногда причиняющий боль, и сон больше не снимает усталость полностью, зато он здесь, и все пути для него открыты. Солнце поднялось выше, но ощущение нереальности от этого не исчезло. Так влияла на путников близость Лихолесья. Нума то и дело бросал взгляд в сторону мрачно возвышающихся деревьев, чувствуя, будто кто-то наблюдает за ним из чащи, но так ничего и не заметил. — Остановимся здесь ненадолго, — предложил он полёвке, сходя с тракта на обочину. Он не любил задерживаться на месте ночлега по утрам, спешил отойти подальше и останавливался только, когда солнце разгоняло ночных призраков в его мыслях. — Тебе еда уже не нужна и беспокоиться не о чем, — продолжал он рассуждать вслух, доставая из мешка флягу и остатки лепёшек¸ купленных ещё по ту сторону гор. — Запасы на исходе, было бы кстати поохотиться, если представится случай. Вчера я шёл почти без остановок и не мог поймать никого, кроме тебя. А ты, что бы я не говорил, слишком маленькая для обеда или ужина. Он погладил полёвку по голове и, усевшись на землю, принялся за еду. Погода стояла тёплая и безветренная, но Нума чувствовал озноб, пробирающийся по костям. Он уже плохо разбирал, где признаки притаившейся болезни, а где последствия колдовства. Что-то подтачивало и ослабляло его изнутри, он старался не замечать этого и становился раздражительным каждый раз, когда головокружение или озноб напоминали ему о болезни. Без особого удовольствия он запил водой сухую лепешку и отряхнул ладони. — Ладно, пора идти дальше, пока удача нам улыбается и тракт… — он прервал себя на полуслове и прислушался, приподнимая подбородок. — Зря я заговорил об удаче, она слишком пуглива. Шум быстро приближался, но в нём не было ни лязга, ни топота копыт. Нума поспешно поднялся на ноги и невольно попятился от дороги. Где укроешься на равнине? Бежать к лесу? Приникнуть к земле? Времени на это уже не осталось. Примерно в ста шагах от него из леса появилась упряжка. Нума в оцепенении наблюдал, как она приближалась, он догадался, кого видит перед собой, ведь всего день назад радовался, что без приключений миновал его дом. — Радагаст Бурый, — зло прошептал он. — Нам не хватало только встречи с волшебником. Прятаться было поздно, потому он пошёл навстречу, надеясь усыпить бдительность волшебника приветливостью и сойти за простого путника. — Доброе утро. Неужели на этом безлюдном тракте мне повезло встретить самого хранителя лесов? Приветливость выходила у Нумы откровенно плохо, должно быть, ему мешали страх и презрение к собеседнику. Волшебник не спешил отвечать, внимательно разглядывая его с ног до головы. Нума знал, что Бурый маг предпочитал компанию животных и растений, должно быть, ему не часто приходилось беседовать с людьми. Под его пристальным взглядом Нуме снова пришлось заговорить, чтобы скрыть волнение. — Я уж боялся, что сегодня моё путешествие закончится, когда услышал ваше приближение. Говорят, в этом лесу развелось слишком много тёмных отродий, а мне так не повезло идти этот путь одному… Волшебник смерил его подозрительным взглядом и подошёл вплотную, оставив упряжку за спиной. — По этой дороге действительно не ходят в одиночку, — проговорил он. — Что ты здесь делаешь? Нума немного растерялся от того, с какой интонацией прозвучал этот вопрос. Будто его вина не только отлично известна волшебнику, но и несомненно доказана. — Я просто путешествую. Иду в Гондор, чтобы увидеть Белую Башню Минас Тирита. — Далековато ты от Гондора, путешественник. — На родине у меня никого не осталось, вот я и решил… — Тебе повезло избежать встречи с некромантом из Дол-Гулдура, — прервал его Радагаст. — Всего в паре дней пути к северу я нашёл тела других путешественников. Со следами черной магии, обескровленных и изуродованных так, что их вряд ли узнали бы родные… Нума почувствовал, как по спине разбегаются ледяные мурашки. — Это ужасно… Но родные вряд ли будут скорбеть о разбойниках, — пробормотал он. — Разбойниках? — переспросил волшебник. — Кому ещё быть на этой дороге? — Нума попытался улыбнуться. — Разве что путешественникам, идущим в Гондор, — без тени улыбки отозвался Радагаст. Тела этих разбойников были делом рук Нумы. Он встретился с ними пару дней назад и ничуть не чувствовал себя виноватым. Их было четверо, и он едва с ними справился. Они, не раздумывая, убили бы его, если бы смогли, потому он ответил им тем же. Нума знал, что его умений недостаточно для подчинения людей, но не мог удержаться от соблазна попробовать. Радагаст преувеличивал, говоря, что они были так уж изуродованы, Нума вовсе не пытался сорвать на них злость. Он выпустил кровь нескольким из них, пока пытался ослабить сопротивление — человеческая жизнь застыла в венах и мешала магии подчинить тело чужой воле. У него ничего не вышло и он просто потратил время зря, а теперь это грозило ему разоблачением. — Не ожидал, что тем, кого я ищу, окажется мальчишка, — голос волшебника привёл Нуму в чувства. — Зачем ты вышел из крепости? Он и впрямь был уверен, что Нума — некромант из Дол-Гулдура, но почему?! Радагаст перевёл взгляд на плечо Нумы и его лицо исказила гримаса скорби. Мёртвая. Мышь. Как можно было о ней забыть?! Волшебник крепче сжал пальцы на посохе и Нума понял, что у него нет больше ни минуты. Его самым последним отчаянным средством, последней чертой, за которой начиналась полная беспомощность, был ядовитый порошок, спрятанный в кармане плаща. Подлый, но действенный метод. Как только облако едкого дыма повисло в воздухе между ним и волшебником, Нума бросился бежать к лесу. Только в чаще он мог укрыться от упряжки, на равнине уйти от Радагаста было невозможно. Оставалось надеяться, что порошок задержит его достаточно, чтобы Нума успел улизнуть. В этом месте тракт подходил довольно близко к границе Лихолесья, но для измученного и голодного Нумы это расстояние оказалось очень тяжелым испытанием. Поравнявшись с первыми деревьями, он уже валился с ног и задыхался от бега, но останавливаться было рано. Шум за спиной не становился громче, а значит отрава достигла своей цели и подействовала даже лучше, чем Нума рассчитывал. Он был почти уверен, что убить волшебника ей не под силу, но вот насколько сильным окажется ущерб, предугадать не мог. Тяжёлый и влажный воздух Лихолесья не способствовал его дыханию, но Нума продолжал бежать, пока не упал, окончательно выбившись из сил. Звук гулко колотящегося в ушах сердца мешал услышать не приближается ли погоня, ему казалось, что его вот-вот настигнут, но он не мог даже поднять головы, не говоря уже о том, чтобы снова бежать. Холодные листья под пальцами Нумы надёжно скрывали землю своим многолетним слоем, а густые тёмные кроны плохо пропускали свет. Нума цеплялся за реальность с отчаянием. Он слишком глубоко вдохнул дурман Лихолесья, пока пытался восстановить дыхание после бега, и теперь оно усыпляло его, поглощая не хуже трясины. Он не мог оторвать головы от земли и уже почти нечего не слышал, но, сжав в кулаке скользкую листву, почувствовал боль от иглы, пронзившую его до самого сердца. Эта боль вернула его в мир живых. Нума разлепил тяжёлые веки, перевернулся на спину и с трудом приподнялся на локтях. Подгоняемый страхом, он забрался достаточно далеко и теперь нигде не мог разглядеть просвета, указывающего на выход из леса. Впрочем, думать о возвращении на тракт было пока рано, ведь найти его там не составит труда. Боль в руке усилилась и Нума, наконец, обратил на неё внимание. Кожа на ладони покраснела и ныла, как от ожога. Нума задержал дыхание, прежде чем использовать своё тайное оружие, но порошок должно быть попал на кожу. Чтобы хоть немного помочь несчастной руке, он должен был вынуть иглу и расстаться с полёвкой. Она крепко держалась за его плащ и осталась цела во время погони и падения. Нуме не хотелось оставлять её раньше времени, не хотелось чувствовать, что в безумном лесу он совсем один. Но разве это не глупость? Он нащупал в мешке небольшую бутылочку — единственное лекарство, которое у него было и, в последний раз с сожалением глянув на мышь, вытащил иглу. Полёвка так и осталась сидеть, вцепившись в его плечо, но стала ещё немного мертвее. Кровь, сочащаяся из раны, была почти чёрной. Нума с безразличием наблюдал за этим, пока она не приобрела нормальный цвет, затем обработал ладонь с обеих сторон и перевязал. Он отцепил полёвку от плаща и вытащил иглу из её головы, но вместо того, чтобы выбросить ставшее бесполезным тельце, зачем-то спрятал его в карман. Теперь ему оставалось только выбрать направление и шагать, надеясь, что когда-нибудь судьба выведет его на свет. В глубине души Нума понимал, что уже потерян.

• • •

Искать защиты у этой чащи было опасной затеей с самого начала. Нума понимал это уже тогда, когда, задыхаясь и падая, вбежал под её сень. Он знал, что, переступая границу леса, вверяет себя его воле, но тогда это казалось лучшим из имеющихся решений. Нума не знал сколько прошло времени. Наверное, не так уж много, раз вода ещё плещется на дне фляги. Он абсолютно не знал куда движется, но был уверен, что, остановившись, наверняка умрёт. За всё время, что он провёл в Лихолесье, ему так и не удалось вдохнуть полной грудью, смутная паника спутывала мысли. Он понимал, хотя и отказывался признавать, что скорее всего сгинет в этом лесу. Вопрос лишь в том — как именно? — Я хожу кругами или весь этот лес одинаковый? У него больше не было даже такого сомнительного собеседника, как мёртвая мышь, но он продолжал время от времени говорить вслух, потому что иначе звенящая тишина сдавливала голову и лезла в уши. Нума устало опустился на землю и опёрся спиной о замшелый ствол дерева. — Здесь нет солнца, не видно звёзд. Этот лес бесконечен… Он допил последний глоток воды и молча уставился на опустевшую флягу. С этого момента его время начнёт неумолимо таять, пока жажда не убьёт его или он не найдет какой-нибудь ручей, вода из которого совсем лишит его рассудка. Чтобы немного отвлечься, Нума размотал повязку на руке и принялся обрабатывать раны. Ожог на ладони совсем не уменьшился, но радовало уже то, что он не стал больше, ведь речь шла о яде. Отверстие от иглы всегда доставляло много проблем, но привычная боль отрезвляла и возвращала в реальность. Лес не бесконечен, Нума помнил, как вошёл в него, видел его на картах и знал, что у него есть край. Лес не бесконечен, но огромен настолько, что добраться до этого края живым почти невозможно. — Мне нужна ещё одна попытка. Я не хочу закончить всё вот так… Когда он был ребёнком, во дворе их дома стояла большая бочка, в которую стекала дождевая вода с крыши. Поднимаясь на цыпочки, Нума заглядывал в бочку и часто видел, как в ней барахтаются пчёлы. Они собирали пыльцу с цветов, оплетающих изгородь рядом с бочкой. Неповоротливые под тяжестью своего груза, они то и дело падали в воду и барахтались там до самой смерти. Иногда Нума протягивал им травинку, и они немедленно цеплялись за неё. Обсохнув на краю бочки они поднимались в воздух и улетали, а Нума удивлялся тому, как их тонкие крылышки выдерживают столько испытаний, и снова заглядывал в бочку. Ему нужна была травинка. Он понял, что задремал только когда странный звук заставил его проснуться. Нума прислушался. Это было похоже на свист ветра или вой. Звук был совсем тихим, он прерывался и раздавался снова всё так же далеко, но это был настоящий звук. То, что его издавало, не могло быть иллюзией, потому что иллюзии всегда тянули Нуму вниз, убаюкивали… А этот звук заставлял чувствовать себя живым — он внушал ужас. Хотелось подняться на ноги и скорее бежать от него прочь, но Нума не мог себе этого позволить. Он заставил себя идти ему навстречу и с каждой минутой шагал всё быстрее, опасаясь, что звук стихнет раньше, чем он отыщет его источник. Наконец, деревья расступились, и он увидел впереди высокую крепость, чёрную и угрюмую. Дол-Гулдур. Вот где он оказался. Вой раздавался из крепости, но не внутри неё, ни поблизости никого не было видно. Нума понимал, что, шагая вперёд, вряд ли спасет свою жизнь, но и вернуться в лес он не мог. Выбирать не пришлось, не успел он сделать и шага, как вой оборвался — его заметили. На стене крепости мелькнула какая-то тень, а потом вой раздался с новой силой, пробирая его насквозь и сковывая ужасом сердце. Нума не смог удержаться на ногах. Сознание покинуло его, спасаясь от этого звука, в глазах потемнело, и земля толкнула его в спину, выбивая из лёгких последний воздух.