Спорим?

Как говорил Ророноа Зоро из Ван Писа, когда мир обернулся против тебя — нужно принять вызов с поднятой головой. Против Славы, вообще-то, никто конкретно не оборачивается, но желанием вызов с этой самой головой принимать он преисполняется чуть более, чем полностью, больше, чем обычно, потому что намечается целое приключение. Сначала-то, конечно, тактически фидит, сливает катку и даже на удивление не отбрехивается от того, что можно посчитать вызовом. Успешно сбегает от Димы вместе с его охренительно эффективными советами, оставляя с уверенностью в собственной непоколебимости наедине, чтобы нянчить свою психотравму, очевидно. Сутки бродит задумчивый, условно говоря, фармит крипов и качается, размышляет минут пятнадцать об истинной ценности чужих гениальных идей. Но всерьёз идти к их местным экспертам в области соблазнения мужиков, естественно, не решается. Во-первых, потому, что они все сугубо не в настроении, так, что к Маге подходить страшно — очень колдоёбит, а к Мире — просто опасно для жизни. Во-вторых, потому, что даже со всем юмором и на максимальном уровне постметаироничного рофла с кем-то делиться такими совсем почему-то кажущимися личными приколами не очень хочется. Вроде как, это только их с Димой, локальное. Но сама по себе идея в голову вбивается даже на удивление плотно, при том, что Славик вообще-то лёгкий и ветреный, как бумажный змей в непогоду. И отступать от своих бескомпромиссно высказанных намерений не очень хочется. Поэтому он выбирает… Странную, очень странную тактику, которая на первый взгляд на тактику не похожа вообще и не имеет ничего общего с предметом спора. Остаётся, блин, собой, только активнее. Вроде как каждый удобный раз, когда точно можно, подсунуться под руку пытается с шутками, прибаутками, теми самыми манерными шутливыми подкатами на грани между кринжом и презабавной грацией. Но по факту его просто незаметно даже для собственных глаз становится вокруг Димы… Больше? Он рядом, когда некому тупо пошутить и разрядить ситуацию между напряженными матчами. Рядом, когда с Бали они с треском вылетают, но тогда — не шутит, а просто зачем-то невовлекающимся эмоционально в тотальный пиздец саппортом сидит с Димой, обнаруживая, что им может быть о чём тихонько помолчать, когда дела идут совсем хреново. И рядом даже, когда возвращаются домой, на буткемп: внезапно находится сто поводов обсудить что-то по работе, просто позалипать где-то поблизости, на глазах, вовремя принести и ненавязчиво подсунуть под нос кружку кофе. У всего этого, конечно, есть какая-то цель. И пари в разгонах возникает регулярно, про него никто не забывает. Но Слава совершенно не отсекает того, как за считанные дни, ну, пару недель максимум вдруг чем-то естественным, практически не наигранным для него становится лишний раз положить Диме ладошку на плечо, заглядывая в его комп, притиснуться поближе, когда надо что-то с собственного телефона показать, и, угарая над чем-то вместе со всеми, заглянуть именно в его лицо, чтобы убедиться, что тому тоже весело. Это всё отчасти где-то и как-то не осознаётся, отчасти, в большей степени, драматично воспринимается, как коварный план кривого и косого соблазнения, на него же списывается, и даже обхохмить эту тему вполне успевается. Но факт остаётся фактом. Спором дурацким, который никто ему не навязывал изначально, Слава увлекается крепко. А вопрос, который он даже не думает себе задавать: только ли спором? Вот так и в зал в одно прекрасно утро за Димой хвостом забежать кажется идеей ценной, нужной и важной. Слава — не спортсмен нихера, но даже он изредка совершает варварские налёты на беговую дорожку как минимум, когда в кайф и хочется чего-то активного. Но на этот раз не особо клеится: пока Дима делает все свои страшные силовые штуки на тренажёрах, он сам едва успевает взмокнуть на средней скорости и признаёт, что сегодня — нет, не вкатывает. А потому беззаботно меняет фокус внимания и идёт заниматься главной своей задачей по жизни — докапываться. Дима обнаруживается под штангой, которая выглядит как-то даже подозрительно не очень угрожающей по своим масштабам. Ну, просто на вид — так-то Слава не в курсе, конечно, как оно должно быть. В качестве повода начать диалог, обратить на себя внимание и прощупать почву чужого настроения — отлично, заворачивайте. В светлую голову приходит идея прислониться плечом к… Хуй его знает, как это называется, но к железной раме, которой положено удерживать штангу, когда страдающему под ней человеку она перестаёт быть нужна, и вот так, сверху вниз с любопытством заглянуть Диме в лицо, именно в лицо с привычной хитрющей улыбкой, чтобы не залипнуть случайно на том, как под кожей ходят литые мышцы — и идея немедленно исполняется. — Что-то как-то бедненько сегодня, нет? У тебя вроде блины обычно потяжелее, побольше. Притомился или возраст подступает, всякие артрит, цистит, заебит? Вообще… Нужно отдать Славе должное. Не то ему настолько нужен этот несчастный последний айфон, не то он всерьез так яро настроился на победу вне зависимости от призов, но это… Это, пожалуй, первый спор, в котором он не прёт напролом сразу, сходу, едва услышав хотя бы намёк на это самое безмолвное «спорим?», а выбирает… тактику. И тактику настолько ювелирно аккуратную, что Дима даже… Нет, конечно, не забывает о существовании этого спора совсем, но очень, очень близко к этому приближается. Первое время он искренне ждёт подвоха каждый раз, когда Славик оказывается в радиусе его видимости. Ну так, подвоха не какого-то глобального, когда нужно откровенно напрягать булки, но скорее снова настраивать гибкость собственных парадигм и быть в случае чего готовым парировать все лазурные темы, которые могут всплыть в рамках этого дурацкого соблазнения. Но… всё оказывается не так просто. Слава действует настолько аккуратно и ненавязчиво, что чем дальше, тем больше складывается впечатление, что это он сам забыл о существовании этого самого спора и просто… Существует в пространстве, что ли, при этом опутывая его паутинкой собственного присутствия настолько деликатно и плавно, что перемены не бросаются в глаза от слова совсем и просто входят в какую-то негласную привычку, которая не притягивает к себе внимание. Просто его действительно становится… Больше. В хорошем, на удивление, смысле этого слова. Как будто бы всегда есть, с кем поговорить, кого поддеть, когда настроение начинает портиться, кого попросить притащить любимую литровую кружку чая, когда работы накапливается так много, что жопу от кресла некогда поднять, кому пожаловаться на ебанутые изменения в регламенте турнира, когда основной состав отвлекать этим вообще нет никакого желания — и так настроение на нуле, и портить его дальше равносильно тотальной некомпетентности. С кем, в конце концов, просто сходить в зал, потому что Ляднов попадается под крепкую горячую руку даже просто рандомными утрами, хотя раньше его было не увидеть на кемпе ровно до тех пор, пока Машке не придёт в голову какая-то очередная креативная идея для съёмки. Собственно, ровно как и сейчас, когда звать даже не приходится — Славик сам увязывается щенячьим хвостиком, и даже искренне создает иллюзию бурной деятельности на дорожке, хоть и делает это с откровенной ленью и нежеланием, как будто бы больше за компанию, чем на какой-то мало мальский результат. Не то, чтобы это раздражает — Белову вообще глубочайше насрать, кто там что делает вокруг, хоть просто приходит пофоткаться для инстаграма, но ровно до тех пор, пока чужое распиздяйство не пытается вторгнуться в его личное, настроенное на тяжелое пахалово пространство. — Смотри, чтобы тебя не коснулся уебит. Штанга с характерным металлическим звоном ложится на раму, позволяя сесть на лавке и окинуть пиздливого ведущего очень, очень недобрым взглядом. Ходил бы почаще — знал бы, в чем разница между «на количество» и «на вес», но объяснять нет никакого желания, а вот огрызнуться для проформы — очень даже. — Ты моё «бедненько» хотя бы раз пять отожми, тогда попиздим, у кого тут бедненько. В том, насколько неожиданно и плавно Славы становится больше, есть пара жирных, несомненных плюсов. И один из них — повышенный уровень осведомлённости о чужих привычках. Он, конечно, один мощный раз убедил себя в том, что это у него такой план, чтобы, значит, не голой жопой, а харизмой заморочить Диму, как это бывает у него обычно, и там уж посмотреть, как пойдёт, но не то, чтобы прям каждую секунду об этом думает. Иногда, забалтываясь с ним, не думает вообще. Выходит всё, как говорится, без костей и рысти. И вот сейчас, просто потому, что и изучить успевает лучше, и понять, и привыкнуть, уже одного взгляда на неласковую медвежью морду достаточно, чтобы убедиться — на самом деле на него даже не пытаются злиться. Это так, для острастки, а ещё потому, что Дима и утро — понятия, сочетающиеся ну не то, чтобы плохо, но не идеально. Поэтому все попытки огрызнуться Славке — как с гуся вода. Он только жмёт худые плечи, на которых болтаются чисто номинально тонкие лямки майки и искренне настолько же, насколько легкомысленно тянет улыбку шире. — Смотрю. Пока вроде не касается, ни уебит, ни острая форма переебита, — кивает покладисто, не без чётко отмеренной ехидцы. Крутит головой, машинально абсолютно подхватывает с подоконника Димину же в сторону отставленную бутылку с водой и не ему даже протягивает, а рядом под руку подкладывает, чтобы удобно — всё равно ж вот, садится, значит, подход того, заканчивается. И трогает задумчиво, одними кончиками пальцев буквально, тяжёлый блин, насаженный на гриф штанги. Ну не верится вот так просто, что это настолько сложно, тем более, каких-то пять раз. Он же подтянуться в состоянии, и не раз? А в нём самом веса-то, наверное, побольше, чем в этих штуках? Изящная ебанутость, которая родилась вперёд Славы, пропустить чужие слова мимо ушей не может — это уже что-то вроде рефлекса, как у собаки Павлова. И подбрасывает очередную идею прямо по ходу пьесы. Вот, пожалуй, первый раз, когда он такое вбрасывает сознательно, с каким-то прям чётким намерением на результат, и в большей степени потому, что честно уверен — ну не может это быть так сложно. А ещё потому, что Дима в случае чего поугарает с его мытарств, если эта абсолютная уверенность всё-таки ёбнет привычными граблями по лбу. — Ну правда, блин, неужели настолько тяжело? Пять-то точно отожму. Да даже… И через этот самый гриф перегибается, складывая на него локти, всем весом повисая, чтобы аккуратно, совсем немного к Диме придвинуться и в глаза поближе глянуть. Своими, теми, в которых прям… Подсвечивается такое смутное: ну, давай, мы оба знаем, чего сейчас будет дальше. Очередной спор без смысла, цели и для поднятия боевого духа. — Хоть десять. Оба знают, совершенно точно и без капли сомнения. Это уже автоматический рефлекс, который вживается под кожу не только самому Славику-лудоману, но и Белову, который эту лудоманию в нем поддерживает, разжигает и из раза в раз подкрепляет. И казалось бы, они один спор еще благополучно не закончили, но Слава снова и снова продолжает лезть в новые, так сказать, побочные на уровне какого-то автоматизма, как будто ему этот азарт в крови нужен больше, чем непосредственно кислород. А Дима с тем же успехом ему этого самого азарта пополам с адреналином в топку подбрасывает, наблюдая за тем, как в конечном итоге полыхает за здравствуйте. Полыхает, но не обжигает, а скорее приятно греет, как дрова в настоящем камине. — Заметь, не я это сказал. Давай, десять не отожмешь — не мужик. И об этом узнаю не только я. Вперед. Белов даже не торопится никуда — какой смысл, всё равно никуда не денется — полотенце, на краю рамы лежащее, как-то даже нарочито демонстративно на плечо закидывает, бутылочку, заботливо предложенную подбирает, открывает и делает пару крупных глотков, прежде чем наконец подняться и заботливо расшоркнуться, приглашая самоуверенного хоста на лавочку в боевую позицию. Нет, ладно, он не садист, он даже встанет сзади и подстрахует, как приличный друг на реальной тренировке — ему нахер не сдался ведущий, переломавший себе к хуям все ребра посреди сезона. И сам остоебётся потом нытье слушать, и пизды от Руси с Машкой получит такой, что его собственные пиздюли общественности мёдом покажутся. Но в собственной победе он даже не сомневается — это только кажется, что вес небольшой. Но по факту в блинах главное не количество, а, так сказать, качество, и если их не целая гроздь, а всего по паре штук с каждой стороны, это еще не значит, что они весят по десять килограмм. А памятуя о том, как Славик так и не смог выжать даже один раз гирю на… сколько там было, двадцатка, чуть больше? Дай бог, чтобы этот маленький мазохист ее вообще отжал хотя бы один раз и не переломился пополам в своем тщедушном позвоночнике. Только проблема одна: Дима внаглую использует самый запрещённый из всех запрещённых приемов, причём делает это настолько в лоб и безыскусно, что Слава чуть не шипит, и, разумеется, разумеется, сука, ведётся, как Буратино, которому велели делать крекс, фекс, пекс, обещая кучу красивых денег. Где-то там внутри него сидит умудрённый жизненным опытом мудрец, который, спроси его, сказал бы, что Слава — конченый, но хороший дебил. Просто это такой плейстайл, и во все эти споры он врывается с подсознательной лёгкостью, каждый раз — как в самую крутую историю в жизни, с кайфом. Но, вообще-то, сейчас ему слегка не до рефлексий, потому что наступают на больную мозоль, которую надо холить и лелеять, а не ковырять. — Да в смысле не мужик? Блять, ну ты… Если до этого был хоть какой-то крохотный шанс, что Слава вдруг сам сольётся с им же с полного нихуя разогнанного очередного спора, то сейчас — всё, уши вспыхивают, глаза щурятся воинственно, оценивая чужую показательную неторопливость. Он ему сейчас покажет. Что покажет — другой вопрос, но что-нибудь, блять, обязательно покажет. Под насмешливым взглядом, гордо расправляя воробьиные плечи, Слава плюхается на лавку. Где-то тут и мелькает наидурнейшая, шальная мысль, напоминающая про собственный основной сюжетный квест: ну если проиграет, то хоть это… Как там, в соблазнении опыта наберётся? Поэтому худые бёдра по сторонам от сидения он разбросать старается уже изящнее, что ли. Тут ведь главное переиграть и чтоб никто ничего не понял, тем более, с его нулевым опытом в таких делах, когда посыпаться можно на каждом жесте. И укладывается, под штангой вытягивается, намеренно не пытаясь одёргивать подол майки, немедленно задирающейся и обнажающей совсем немного подвздошные косточки. Пальцами уже за гриф цепляется, все ещё не теряя уверенности, что всё это — разводка на лохов, но на Диму смотрит, смешно перевёрнутого в его ракурсе и возвышающегося где-то там, над ним, сканирует нехорошую, вот прям недобрую ухмылку, и внезапно понимает, что проебал один очень, очень, очень важный момент. — Погоди, а что значит «не только я»? Ты ходить и всем рассказывать что ли собрался в случае чего? Нет, ну не переиграть у Славика в этом случае получается, так сказать, фифти-фифти. С одной стороны, достаточно для того, чтобы это не выглядело как очень махровое и наигранное соблазнение, как у телочки, которая пришла в зал не накачать жопу или что-нибудь еще полезное, а конкретно соблазнить местных завсегдатаев с хорошей — что уж там скрывать — фигурой. Но недостаточно для того, чтобы не выглядеть как тот зеленый пацанчик, который первый раз пришел в зал и думает, что всё, что вокруг него вытворяют большие дяденьки — это хуйня из-под коня и щас он тут всем покажет, как надо, он же в инстаграмах этих ваших видел. Хотя на какую-то долю секунды эти самые пресловутые косточки тазобедренные, из-под футболки задравшейся торчащие, взгляд всё же цепляет. Но цепляет настолько стремительно, что хозяин этого самого взгляда распознать свои эмоции по этому поводу не успевает — не то это про Покормите пожалуйста мальчика, не то про что-то, что неоднозначно щекочется где-то рядом с пупком. И слава богу, что слишком стремительно, чтобы эту самую мысль не уловить, а перейти, так сказать, к делу, подставляя ладони под широкий гриф, не собираясь ни на секунду помогать неугомонному мальчишке в его нелегком деле, но в случае чего не дать случиться непоправимому. — Зачем рассказывать? Показывать во всей красе. Будешь целый день ходить по дому в юбочке, чулочках, что там еще приличным женщинам положено? Блузочки-хуюзочки. Ну тебе виднее, а если не виднее, то у Руси проконсультируешься. Давай, меньше слов, больше дела. Оно как-то… Само собой вываливается, всем этим цельным и ебанутым до глубины души монологом. В конце концов, ну сам ведь напросился? А то, откуда в голове ортодоксального менеджера вообще берутся подобные… совсем не ортодоксальные мысли — это должно остаться загадкой и тайной за семью печатями, которую даже максимально любопытному и доёбистому хосту знать не обязательно. Точно так же не обязательно, как и, походу, для самого ортодоксального менеджера. Иного объяснения тому, что вообще выкатывается из Димы, у Славы, нахер, нет. Он привык в наказание страдать какой-то бодрой хуйнёй, но тут не может не распахнуть пошире глаза, в немом ахуе чужое лицо, спокойное такое, блять, каменное абсолютно, как будто сами собой разумеющиеся вещи выдал, разглядывая. Делается странно. Прям даже дико странно, так, что веко дёргается. Во-первых, Славе… Как это сказать? Возмущённо от слова «каково». Потому что Белов абсолютно точно охреневает в своих наказаниях, но кто б набрался смелости ему об этом сообщить, если всё по-справедливости — заранее надо было уточнять правила. Во-вторых, по-привычному, по-спортивному так адреналиново: такое на кону, сейчас ещё обосраться только не хватает. И ведь знает, что не шутка нифига, Дима всегда топит за то, чтобы все держали данное слово, если что, силой в юбку запихает, узлом завяжет и скажет, что так и было. Или даже не скажет, а честно припечатает, мол, ну да, сделал, а что, что-то не так? В-третьих, ну… Дико. Живой, активный мозг немедленно, сию же секунду подкидывает картинку самого себя в каком-нибудь уебищном лоли-платье и от этого аж дурно делается. По крайней мере, об этом активно сообщает собственный организм, в котором что-то скручивается и пресловутым узлом завязывается на секундочку. Но анализировать собственные впечатления времени нет — есть дело. Слава только вздыхает обречённо, чисто риторически самым простым вопросом задаётся: — И как на меня ещё пять кредитов не повесили и десять микрозаймов? Этот ваш, блин, мелкий шрифт в договорах… — выражая вялое согласие. И собирается — делать нечего. Вообще-то, его уже начинает активно напрягать то, что Дима руки свои под штангу протягивает. Он не то, чтобы сильно гиперопекающий — уж точно нет после того, как чуть сам же его не прибил на Бали, и если решает страховать… Как-то это слегка разубеждает в собственных воинственных намерениях одолеть ебучие веса. Хотя, может, просто настолько сомневается в том, что у Славика получится? Да стопудово. Искренне пытаясь строить по-прежнему настолько же уверенную рожу, он тупо и ужасно неловко вцепляется в железку. Пробует сначала хватом снизу, нихуя неправильно вообще, понимает, что что-то, как говорится, тут нечисто, потом ещё сильнее собирается, вспоминая, что видел, как это Дима делает. Ну, и… Тянет штангу на себя, обманчиво легко скидывая её с подставки. Внезапно оказывается, что это пиздец. Глаза чуть не выкатываются к хуям из орбит, тело всё выгибается, чуть ли наизнанку выворачивается в попытке рукам помочь удержать ебанину, которая весит по его внутренним ощущениям тонну, из горла всхрип, полный немого изумления выдирается. Ни о какой технике речь не идёт, вообще, никак, совсем, только о судорожных попытках сохранить лицо, но это сложно. Потому что Слава — в ахуе. — С-сука… Блять, по… Погоди, щас, не… Не трогай… Ладно, он хотя бы зажмуривается чисто машинально, и Диму не видит. Но жопой чувствует, что тот каждую секунду готов его героически спасти. И это вот прям то ли до слёз, то ли скорее даже до абсолютно искреннего смеха обидно, как бы странно ни звучало — потому что обидно абсолютно невинно и в первую очередь на себя, долбоёба. К чести Славы, он старается, хотя уже в этот момент понимает, что просрал всё, что мог. Честь, совесть, достоинство, мужество. Какие десять? Тут бы один, два. Штанга почти касается тощей груди, но на одном чистом упрямстве и адреналине он как-то худо-бедно отрывает её на добрый десяток сантиметров от себя и поднимает кое-как, решая, что и это зачтётся. Один раз. И после одного единственного раза у него уже начинают ходить ходуном руки. Следом идёт второй, а третий— сука, да кто только придумал эти ваши ебучие блины, которые выглядит мелкими, а на самом деле могут использоваться в качестве орудия убийства и чтобы топить преступников на дне моря, — отбирает вообще все остатки сил и Слава с диким, неподдельным ужасом вдруг понимает, что вот прямо сейчас эта хуйня на него рухнет. Вот в эту же самую секунду. И тут уже, извините, вообще нифига не до гордости и не до размышлений о том, какой размер одежды у Руси и подойдут ли ему её шмотки. Какая гордость, если из глотки скулёж сам по себе вырывается тонкий, щенячий, жалобный, блин, что только обнять и плакать? — Дим… Дим-Дим-Дим, блять, возьми… Дима-то берет. Он, вообще-то, всё это время процесс контролирует целиком и полностью, настолько внимательно, что даже если бы малой сдался и начал ронять на себя инвентарь, с которым с самого начала откровенно просчитался — всё равно бы не убился, максимум словил лёгкий испуг и мокрые штаны. Но для пущей острастки и временного — судя по Славиному энтузиазму, буквально на несколько часов — снижения уровня азартности в чужой крови тянет до последнего, с искренне ироничным выражением лица наблюдая за тем, как тот краснеет, давится воздухом, пыжится и до последнего верит в себя и собственные силы, которые с самого начала были откровенно переоцененными. Намеренно даже совсем чуточку издевается, потому что знает, в какой момент силы реально закончатся, поэтому позволяет себе еще пару лишних секунд потянуть на этом жалостливом «Дим-Дим-Дим», и только когда мышцы реально заходятся судорогами полноценными — с чуточку утрированно-демонстративной легкостью подхватывает гриф, в одно уверенное движение водворяя его на место и этим самым характерным металлическим звуком ставя жирную точку в споре и будущей судьбе девичьей чести Ляднова, который теперь по совести не отмажется от проигранного, пусть и чуточку грязно навязанного условия спора. — Ну прости, малой, Руся тебе в помощь. Только честь по чести — без всяких джинс там, юбка, чулки, всё по полному фэшну. Парик не обязательно, и так сойдёт. И пусть это звучит как полный кринж, но коль уж в него начали — надо идти до конца, даже если идея дебильная, а реализация может оказаться еще более лютой. А может… а может и нет. В конце концов, всё равно дальше своих эта трэшатина не уйдёт, максимум — на какие-нибудь интимные фоточки только для своих, которые будут беречься, как зеница ока в той же степени, в которой обычно хранятся всякие условные дикпики и…как там это называется, когда наоборот. — Вот, блять, от души спасибо… Как ты эту хуйню вообще… — доносится задыхающийся хрип оттуда, снизу, такой несчастный, что даже не все слова остаются озвучены. Слава мог бы вообще начать думать о том, что, кажется, на этого менеджера, отца, мать, старшего брата, священника и кто он там, блять, ещё в одном лице очень плохо действует младшее поколение, и надо бы их друг от друга изолировать. Потому что представить в здравом уме, что он будет бросаться такими сомнительными требованиями, практически невозможно, и никакой другой причины для этого нет. Если это, конечно, не дурное влияние хостовской натуры. Но Слава не начинает. Слава не может: ему сначала надо отдышаться и хоть как-то попытаться осознать, что он всё ещё человек, а не желешка, медуза дрожащая, раскидывающая руки и ноги в стороны с невыносимым просто по силе самым обычным физическим облегчением. А потом уже вглядываться в своё будущее. В будущее в чулках, блять, это и так было ясно сразу, как только дёрнул на себя ебучую железку. То, что Дима немножко снисходительно его спасает — на это похуй. Не дал пасть смертью тупых и храбрых, слабоумных и отважных — уже Слава премного благодарен, и в том, что тут рядом с ним находится ебучий супермен, сомнений изначально нет. Да, Дима сильный, Дима классный, Дима просто охуенный, Дима… Ёбнулся в края не то от переработок, не то от скуки, если реально ждёт, что Ляднов вот просто так возьмёт и пойдёт к Русе за юбкой посимпатичнее. Нет, он пойдёт, конечно. Как минимум потому, что заранее опасается не то… Блин, того, что Дима его пиздаболом посчитает, то ли того, что наказание нагрянет насильно, и ещё пойди пойми, что хуже. И потому, что это теперь, когда в очередной раз становится ясно, что он тощая и хилая немужественная сосиска, это единственный способ сохранить это самое мужество. Но не просто. Сначала весь изговнится и изжалуется, и первым на очереди выслушивания будет инициатор этого пиздеца. Шмотки и Руся — где-то там, в неосознаваемом мозгами «нигде», эта перспектива до конца ещё не вырисовывается, потому что кровь в ушах к голове от напряжения прилившая стучит, а Дима со своими подъебами — вот он тут. Слава, все ещё пытающийся восстановить дыхание, явственно демонстрирующий, что встать не в силах и сейчас умрёт, запрокидывает голову так, что аж вся шея натягивается, чтобы нашарить взглядом его ухмыляющееся лицо. И просто на автомате, обречённо, жалостливо вкидывает то, что само идёт на язык. Не ему же одному должно быть неловко? — Трусы-то хоть свои можно оставить? Ну, не будешь же проверять? Или мне Русю ещё и на бюстгальтер разводить?.. Если, правда, он думает, что такими вбросами может заставить Диму испытывать хоть какое-то чувство неловкости — он глубоко, просто непреодолимо глубоко заблуждается. Глубже заблуждался разве что только тогда, когда искренне верил в то, что сможет десять раз от груди отжать гриф с немногочисленными на первый взгляд блинчиками. Хоть на маркировку веса бы посмотрел, дурак малолетний, что ли. — Я к тебе под юбку то не полезу, ну и еще за пару человек ручаюсь, скорее всего, насчет остальных не знаю. Но в целом для полноты образа мог бы и лифчик попросить. Ну и труселя кружевные звучат не так уж плохо, смотря насколько короткую юбку наклянчишь. Так и рвётся наружу финальное неосознанное «И вообще тебе пойдет», но вот тут Белов, имеющий чуточку больше здравого смысла, чем всё коллективное молодое поколение вместе взятое, успевает вовремя поймать себя за язык. Потому что правило «всё, что сказано, может быть использовано против вас» никуда не девается, а такая финалочка звучит ну уж слишком неоднозначно. А еще она может подать очень нехорошие мысли. Потому что тот самый спор всё еще висит Дамокловым мечом над их со Славой трогательными взаимоотношениями, и, честно говоря, Белов уже не особо помнит, до чего они там в итоге договорились — до Рияда или до Инта, но в любом случае, даже сам Рияд еще только в перспективе, и спор пока в самом разгаре. И не то, чтобы Дима искренне опасался соблазнения кружевными бабскими труселями, натянутыми на тощего хоста с очень даже не бабским членом, на который ему уже довелось посмотреть практически во всей красе, но почему-то на упреждение вписываться в такие форматы соблазнения, сквозящие ядрено голубым, и еще и не просто голубым, а глобально извращенным контекстом, нет жгучего и непреодолимого желания. По крайней мере, по собственной воле и с собственной еще и подачи, а не по чужому креативному разуму, сопротивляться которому он не имеет права по законам справедливого спора. На счастье Димы, Слава не думает об их споре. Пока. Куда больше его заботит то, какими глазами на него будет смотреть Руслана, когда он придёт к ней с просьбой одолжить пару вещичек. Хотя, разве может женщина, если не воспитанная, то уж точно прошедшая огонь, воду и туман войны любой плотности вместе с дотерами, удивляться хоть чему-то? Вот то-то и оно: скорее уж поржёт и шкаф пошире откроет. Но «пока» — это такое удивительное, всегда многообещающее слово, которому никогда нельзя доверять. И пусть Диме удаётся не пиздануть лишнего, своими окольными путями исключительно творческий и загадочный, как русская душа, Славин мозг добирается до всех нужных мыслей. — Вот в шлюшку рядиться не буду, — отзывается в ответ, не поднимаясь, и даже демонстративно морщит морду недовольным котом. — Вам, мужикам, всё лишь бы юбку покроче, даже если не заглядывать под нее. Нет, чтобы о прекрасном, высоком подумать. И даже не стесняется сделать голос наигранно, манерно девчачьим, легко поддерживая шутку. Слава неожиданно ловко стряхивает с себя жалобность показательную и проскальзывает все положенные стадии принятия неизбежного. Вообще-то, кажется, и правда ему сейчас полагается ныть, убиваться и отчаянно переигрывать, но… Зачем? Сам втягивается в спор, сам опиздюливается, сам достойно принимает наказание, и, кажется, даже формирует какое-то конкретное мнение по этому поводу. Спор спору рознь, и хотя его мужская гордость вполне очевидно, ощутимо задета, но в основном тем, что блядская штанга оказалась настолько неподъемной, что прям обидно, и это почему-то… Не тот случай, когда торжественная расплата за самоуверенность выглядит тем, что ему действительно сложно, непобедимо непреодолимо сделать. Вообще не так. В конце концов, в театре-то зря что ли столько лет гонял? Чего только за это время делать не приходилось. И Диму искренне хочется подъебать по этому поводу на той же лёгкой шутливой волне, а ещё… Вот тут что-то азартное просыпается, чему не нужно никаких заветных «спорим?». Если Дима думает, что выиграл будущую клоунаду, и надеется на то, что Славик, неунывающий практически и гибкий ментально как пластилин Славик реально будет кринжевать и умирать от неловкости в короткой юбчонке, еле прикрывающей ляшки, то хера с два. Это не Славу заперли с Димой — а Диму заперли со Славой. И кажется, это ещё один повод понадавливать на чужие нервы и заставить язык проглотить от изумления. Потому что нет ничего более мужественного, чем с достоинством выруливать даже из такого восхитительного, яркого, цветастого пиздеца. Слава, наконец, подбирает разбросанные руки и ноги в кучу, приводит себя в вертикальное положение и на всякий случай обиженно косится на штангу, как будто та может его понять. А следом переводит взгляд на Белова и щурится уж слишком недобро. — Я же говорил, никаких секретных техник соблазнений мне не надо, одна природная харизма. А ты всё не веришь. Не надо даже объяснять, о чём речь — это так незатейливо Слава намекает на их преинтереснейший ебанутый бэкграунд, заранее предвещая какой-то небольших масштабов пиздец и объявляя начало очередного не вражеского столкновения, ни в коем случае, но дружеского матча. — Шмотки сам буду выбирать. Ну и завтра уже. С утреца нагряну, чтоб, значит, убедился, где там чулочки, юбочки. Ждать-то будешь? И неизменная беззаботная, тёплая до ужаса ухмылка на лице расцветает, когда к все ещё стоящему над многострадальной скамейкой Диме Слава придвигается, повисая локтями на грифе, с утрированно заигрывающим видом. — Нам, мужикам, всё правильно говоришь, вживаешься в образ заранее. Дима ухмыляется во все наглые тридцать два — было ли так задумано или нет, но если нет, то по Фрейду оговорка очаровательная, а если да — то Славику бессовестно идет. Даже с этими манерными нотками в голосе. Вот есть, кому они совершенно не идут — причем даже из рядов тех, кто так разговаривает абсолютно всерьез в силу вполне себе определенной ориентации. И речь тут не про кого-то ближнего и родного несмотря на неожиданно образовавшиеся предпочтения, а про гостей заведений, которые вот вот, с учетом ужесточения законов, в России должны прикрыть. А есть Славик, который конкретно играется, но от него это звучит удивительно… не органично, конечно, он всё-таки, хочется верить, не махровый пидорас, но весьма трогательно забавно, а не приторно мерзко, как в случае, упомянутом выше. А еще к Ляднову нельзя не проникнуться даже своего рода уважением — потому что свое поражение он умеет принимать с честью и гордостью, даже когда наказание за это поражение звучит весьма… ну не унизительно, конечно, хотя для некоторых очень даже, но очень неоднозначно и где-то на грани между стыдно и очень смущательно. А его как будто бы не смущает вообще — вернее, в первый момент, конечно, смущает, когда Дима только озвучивал условия спора, но сейчас он слишком реалистично втягивается в процесс, и даже опережает все честные ожидания менеджера. Он ведь даже не озвучивал конкретных сроков — не то, чтобы это значило, что можно завалиться в платьях на базу и через год, но как минимум можно было догадаться дождаться отпуска, когда там не будет вообще никого, а условиям спора это противоречить не будет. Но Славик настроен максимально решительно, чем шокирует, пусть и шокирует так, что в лице Дима не меняется от слова совсем. Вот прямо завтра… Это сильно. Тут главное, чтобы от такого стремительного напора не выпала в осадок уже сама Руся, которая хоть и привычна максимально до пиздеца, которые любят творить ее подчиненные, но такой формат — это что-то новенькое даже для их изощренной фантазии. — Еще как буду. А если еще и завтрак в постель в юбочке принесёшь, может быть даже и соблазнюсь ненароком раньше времени. Самое смешное, что Слава даже не задумывается о том, что можно было бы поканючить и потянуть время до каких-нибудь более удобных моментов. Такая идея вроде бы должна голову посещать человека, который не очень сильно хочет на весь буткемп позориться, но… Чего ради, если он видит цель и абсолютно не видит препятствий? Да и спор, вообще-то, сам себя не выиграет. Ну, тот, который основной. Тем более, Дима сам таким абсолютно бесстыжим образом подставляется, а Слава слишком точно знает, что хорош. Просто хорош. И что ему чисто теоретически реально подойдёт всё то, на что Дима его подписывает, а остальные, кто станут свидетелями этого бардака и блядства, в целом, с первого взгляда поймут, что Славик опять проспорил — абсолютно ничего нового и поразительного в их жизни, кроме острых впечатлений и небольшого количества контента для неприличных фантазий. Одно только не складывается: пока никак не удаётся представить масштаб серьёзности своих намерений за плотной стеночкой в виде «да это всё просто шутка». Вроде как, чтобы победить, это хоть в каком-то смысле должна быть не шутка. Вот и представить даже хотя бы на секунду, что все вот эти юбки-платьюшки должны как-то… Повлиять, блять, очень сложно. Но Слава очень лёгкий. Слава не парится по хуйне, пока это хуйня не начинает настойчиво тыкаться ему в бочину и активно мешаться, а пока этого не происходит, можно не начинать решать потенциальные сложные вопросы и проблемы. Зато можно пиздить Диму той же палкой, которой тот пытается достать его своими подъебами. — Раньше времени? То есть, ты уже сдался и себе срок назначил, когда соблазняться, а я не в курсе? Смотри, Дим, самого себя на проигрыш программировать так себе затея. Улыбается, как маленький сатанёнок. — Можешь считать, что я уговорился. Будет тебе шоу. Естественно, он шутит. Это искристое тепло в глазах читается, как и то, что Слава от околоперегибающих этих лазурных вбросов самым честным образом кайфует. Но не повысить совсем немного градус абсурда не может: руку протягивает и широченную ладонь Белова ловит, сжимая, тыльную сторону оглаживая показательно так… Нежно, аккуратно, что ли, и странным образом подвисая на фоне от того, как это ощущается. Как именно — непонятно, но как-то точно да. — Только зачем сам-то свои слабые места сдаёшь? Приходится ненадолго залипнуть. Как минимум потому, что последнее настораживает в силу того, что Дима, по своему скромному мнению, своих слабых мест не сдавал, по крайней мере пока. И что там уже умудрился вычислить из немногочисленного сказанного и сделать определённые выводы Славик — одна большая и жирная загадка, которую раскрыть сразу не представляется возможным, дабы не спалиться в собственном недоумении. Он же должен держать морду кирпичом до последнего. Даже, когда Ляднов вроде бы начинает перегибать раньше времени, а вроде бы этот совершенно не изящный байт можно ещё больше поддержать и разогнать, зарывая кого-то ещё глубже — пока, правда, непонятно кого именно, его… Или себя любимого. Но коль уж начал — играй до конца. Перехватывай эту самую цепкую ладошку и в идеально дозированной степени наигранно оглаживай шершавыми пальцами слишком неприлично нежную для парня кожу на внутренней стороне — так, на грани чего-то вроде бы даже приятного и откровенно мерзко щекотного. — Считай, что я даю тебе фору, как положено настоящим мужчинам. А шоу я вроде как не заказывал, но ловлю на слове. Можно даже стриптиз, только тогда точно придётся просить ещё и бельё. Но у каждой приличной женщины всегда есть парадно выходной кружевной комплект, так что ради такого случая Руся просто обязана поделиться. Честно, за такое зрелище Белов даже заплатил бы едва ли не столько же, сколько за пресловутый айфон. Чтобы посмотреть на то, какова будет реакция Русланы, у которой смущающийся до пунцовых ушей хост придёт клянчить юбки-платья и кружевное бельё. Но… Есть смутное подозрение, что этот контент, к сожалению, останется сугубо в моменте и не войдёт в какой-нибудь новый буткемп-влог по понятным, но весьма обидным причинам. Слава немного с толку сбивается, но это не касается того, о чём Дима толкует. Вообще, под шоу он имел в виду демонстративный завтрак с честно спизженным каким-нибудь подносиком, цветочком в крохотной вазочке и себя, драгоценного, в проспоренном туалете со всей этой кринжово-прекрасной красотой наперевес. А под слабыми местами, исключительно шутливо, — подъеб по поводу того, что теоретически Белов рассматривает возможность на всё это дело соблазниться под аккомпанемент завтраков и юбок. И он так активно разгоняет всю эту пургу дальше, явно подхваченный ураганом Катрина — или уж ураганом Слава, что любо-дорого смотреть, разуверять нет нужды и хочется просто из принципа подхватывать и дальше любой возможный вброс в попытках выяснить, как далеко может чужая фантазия зайти вместе с его собственной. Правда, хочется, даже повод какой-то вроде бы Слава пытается искать. Но… Что-то идёт не так. Может, дело в ебучем басовитом голосе и в читающейся наигранно-покровительственной, не обидной, но какой-то… Совсем слегка по-хорошему смущающей, вызывающей неопределенные эмоции интонации, с которой он вещает про фору и настоящих мужчин. А может, в том, что для чуткого Славы вот это самое утрированное прикосновение никаким откровенно мерзко щекотным не выходит. Неожиданно — просто самую чуточку щекотным и… Приятным для жутко чувствительной кожи, что ли? Тёплым. Таким, что Слава зависает, как кот на стиралку, утыкаясь в эти руки взглядом и чувствуя, как кончики ушей начинает нездорово подпекать. — После такого хамского использования каждая приличная женщина свои трусы сожжёт в ближайшей мусорке. Брезгливо же, пожалел бы хоть Русю, — отзывается чуть задумчивее, чем это планируется, хотя на автомате развивает тему. И кажется, что это причина отмазаться, да. Так бы и было, так бы удачно и считалось. Только там у Славы что-то загадочное в мозгах происходит, неконтролируемое абсолютно, потому что руку он так и не отодвигает то ли в длящейся попытке разобраться, а какого, собственно, хера это так залипательно, то ли просто забывая это сделать, то ли по какой-то другой неизвестной причине, и даже пальцы покрепче сжимает машинально, а сам самым наглым образом сверкающий буквально всем, чем можно, включая неуместное вроде бы смущение, веселость, азарт, слабоумие и отвагу, взгляд вскидывает на Диму и припечатывает, резюмируя их рассуждения: — Сам себе куплю ради такого дела. Не слабо же. Мало ли, пригодится ещё когда такое в арсенале иметь. И кому он могилу копает, рассуждая о вероятности того, что вроде как абсолютно гетеросексуальному парню такое может пригодиться — себе или Диме — большой-большой вопрос. Но ощущения от этого какие-то подозрительно восхитительные. Ощущения, и вправду, восхитительные. По крайней мере, у Димы по поводу всей той пурги, которую без зазрения совести несет Славик, закапывая себя всё глубже и глубже. Нет, возможно и его с собой за компанию — но это в глубокой перспективе, а в моменте здесь и сейчас прямо урыть, заставляя даже железобетонно держащее маску невозмутимости лицо Белова подрагивать в отчаянном желании вздернуть бровь от недоумения. — Каждая приличная женщина с радостью купит себе новый комплект. В крайнем случае, если совсем поддавит жаба, хотя ради такого зрелища я бы и безвозмездно на ее месте пожертвовал, можно содрать с тебя бабки на хорошенький викториас сикрет комплект в качестве компенсации за моральный ущерб. Не то, чтобы Дима был таким знатоком высокой моды в нижнем женском белье, но все-таки солидный жизненный опыт, особенно в том прошлом, в котором ему не приходилось тратить всё свое время на подтирание то говна, то слюней за пятью… ладно, четырьмя, если убрать Илью с Яриком, но добавить Славика, малолетними дебилами, и его было достаточно, чтобы вести более-менее активную личную жизнь. А там, где личная жизнь, там красивые мужественные подарки, так что и с луи виттон, и с викториа сикрет, и с прочими базовыми понятиями типичных дам Белов знаком не по наслышке. А вот к Ляднову в этом аспекте большие, очень большие вопросы. — А можно поподробнее про «еще пригодится»? Ты рассчитываешь проникнуться и начать носить лифчики для поднятия уверенности в себе на съемках? Или заранее подбиваешь перспективу уйти в травести, на случай, если мы дальше покатимся по той же пизде и нас распустят к хуям в полном составе? — Раскрыл мой запасной план, — легко отбривает Слава, добавляя себе ещё очков уверенности в том, что в состоянии поддерживать чужие фотки. Вот только поддерживать — это сейчас ключевое для него слово. Такое ощущение, блять, что на самом деле, глобально, каким-то образом они с Димой умудряются заключать ещё один спор: кто кого перепиздит. И каждый, абсолютно каждый раз Дима справляется с этой задачей, разъёбывая бедного Славика в щи. Нет, можно было бы конечно и дальше разгонять, до тех пор, пока по шее не получит, и топить себя ещё больше в попытках ну хотя бы заставить это суровое каменное лицо дрогнуть, но… Славе делается непонятно и сложно. Он подвисает, лагает, очаровательно мерцает ушами, и вообще чувствует себя как-то совсем странно, снова заглядывая в чужое лицо, хотя искренняя улыбка не девается никуда. Поэтому тактическое отступление — это его выбор, тем более, когда катка уже проебана и Дима, грубо говоря, снёс все бараки и вышки. — И именно в травести, да. Потому что что? Правильно: красота на первом месте. Может, я себе и платье заранее прикуплю. Вот сейчас этим и займусь вместо этой вашей физкультуры. Это не побег, нет, Слава бегает ещё, собирает по залу свои вещи, но всё-таки да — сматывает удочки, оставляя за собой только хитрющую многообещающую улыбку, которая достаётся Диме, справедливо решает, что впечатлений за утро он получает достаточно, а впереди — ещё целый ебанутый день. Даже два. Два ебанутых в разной степени дня. И ему это, на самом деле, охренеть, как нравится. * * * Слава смело может сказать о себе, что неплохо разбирается в сортах кринжа. Но внезапно выясняет, что их гораздо больше, чем можно себе представить. Хочется сразу вспоминать старые добрые пупы и Лосяша: безусловно, такие решения называются кончеными, но он действительно идёт трясти Русю. Нет, блять, извините, а кого ещё? С женским полом у них всё не то, чтобы в порядке, а мать всея команды как никто закалена характером. Но даже она крутит пальцем у виска, стоит Славику проблеять робкое: — Слушай, тут такое дело… А платье какое-нибудь не одолжишь? Ну, покрасивее. Прям пиздец как надо. Зато на то, чтобы закончить ржать после рассказа о споре без некоторых совершенно лишних деталей, у неё уходит всего минут пять. Сильная духом женщина потому что, вот почему. Естественно, Руслана сочувственно и очень ехидно предлагает Славе походить к психологу на тему своей ебучей лудомании, СлавЯщейся уже за пределами команды. Естественно, послать её в задницу не получается — шмотки-то нужны. Но она ещё не понимает, на что подписывается, когда наконец-то распахивает дверцы заветного шкафа. Кажется, что приключений на двадцать минут — зашёл и вышел с тем, что минимально, удовлетворяюще женское, потому что большего не надо, вот только… Славе «минимально» не надо. Слава начинает выбирать. И в этом — всё. Через пятнадцать минут Руся начинает страдать, потому что так тщательно свой гардероб не перерывает, кажется, даже она сама, а ещё через десять — плюет и отходит в сторонку, позволяя Славе ёбаться окончательно и вообще развлекаться в этом диснейленде. Честно, неловко им обоим только на первой примерке. А вот к третьему луку на всю комнату уже стоит практически конский ржач, потому что придирчивый Слава разыгрывает для неё в качестве моральной компенсации отдельную клоунскую и крайне придирчивую миниатюру на тему «Модного приговора». Уходит и вовсе, кажется, только через добрые пару часов, заряжённый всем необходимым и настроением выхуяривать так, как только сможет. Только бельё у Руси всё-таки не просит. Стесняется. Но о том, как именно добывается ровно один комплект, об охуевших глазах консультанта в магазине, когда парнишка с вопросом о подарке для дорогой сердцу девушки сгоряча ляпает на вопрос о том, какой размер нужен, «ну вот у меня где-то эска» и о том, что впредь он на всякий случай будет обходить этот магазин за три километра, не узнает никто и никогда. Никогда-никогда-никогда. И это только первая, вводная, так сказать, часть цирка. Хочешь чувствовать себя ловчее в таком контексте: кринжуй сам, первым, на максималках, и Слава делает буквально всё для того, чтобы не ударить в грязь лицом. Позориться с бессменной беззаботной лыбой на всё лицо ему только предстоит. Но вот следующим утром — самое сложное, и главное, что надо сделать — заявиться к Диме на порог достаточно рано, потому что Ляднов слов на ветер не бросает, завтрак — так завтрак. И сделать это в сучьих чулках, даже тогда, когда первая пачка, сука, рвётся от попыток натянуть скользкую, мерзкую, и, честно, со всем уважением к женщинам, абсолютно отвратительную эту колбасную шкурку. Слава пиздец какой упорный. И пиздец какой отбитый. Потому что поочерёдно достигает успеха во всём: застегивает все пуговички и крючочки, натягивает все резиночки, с каждой секундой ощущая себя всё большим дебилом и краснея, кажется, вплоть до шеи даже наедине с собой, но тут надо только успеть прыгнуть в ледяную воду раньше, чем окончательно зассышь, а дальше тело уже согреется и будет активно делать вид, что всё так и надо. Остаётся только не забыть соорудить ебучий подносик с честно покупным завтраком и кофе, а ещё ебало поувереннее нацепить. Но вот как раз-таки с этим он справляется успешнее всего, потому что ещё во время выбора шмоток, походу, преисполнился в своём познании настолько, что ему даже… Нравится то, что он видит в зеркале? Да, это пиздец как странно. Но ему, реально, идёт. Пластика легко перестраивается под всё то, что должно было стать седлом для коровы, но становится… Блять, да даже на травести-шоу это не тянет. К Диминой комнате подходит кто-то, мучительно напоминающий не то современный косплей не нежную тургеневскую девушку, не то не лишённую изящества чуточку строгую суфражистку, молодого учителя, что-то такое. Слава выбирает одну из самых неброских своих серёжек, поправляет ворот ужасно женственной, но простой, деликатной по ткани, летящей светлой блузки, которая круглым вырезом лежит на открытых ключицах, и ещё раз убеждается в том, что подол плотной юбки надёжно прикрывает не только колени, но и всё то, что должен лишнего между ног прикрывать, попутно накидывая бёдрам плавности, а талии небольшим пояском, без которого никак, иначе всё свалится — узости. Сука, может, и стоило не выебываться, просто найти в ближайшем торговом центре самую короткую юбку, самый блядский топик и колготки в сетку. И губы ещё вымазать ярко-ярко розовым, а веки синим, чтоб точно всем было очень смешно и весело. Но у него задачка другая, он хочет заставить удивиться, показать… Что-то да показать. Одному конкретному человеку. Обнявшись крепче с абсолютно нечитаемым набором эмоций. Поэтому раньше, чем внутренняя ссыкуха окончательно впадает в истерику, стучится в дверь, поудобнее перехватывая трижды клятый подносик. И готовится посмотреть на чужое лицо, на своём заранее заготавливая соответствующее лукавое, улыбающееся тонко выражение на тему «Не происходит абсолютно ничего странного». Вообще, если честно, Дима рассчитывает именно на что-то такое. На то, что Славик в своих начинаниях пойдет в максимально утрированный спектакль одного актера — по крайней мере, это максимально понятно, очевидно, типично и вообще сразу даёт понять, кто тут проебал спор и теперь страдает на всю Ивановскую. Какая-нибудь бешеная кожаная мини-юбка, колготки в сетку, розовая помада цвета «в паспорте семьдесят, в душе шестнадцать», голубые тени, тушь, слепившая ресницы в три жирных маслянистых комочка… Да, это был бы самый каноничный канон подобных розыгрышей, споров и вообще всей истории типичного мужского кроссдрессинга. Нет, если прямо совсем честно, просыпаясь утром от тихого, но настойчивого скребыхания в дверь Белов вообще не сразу вдупляет, что происходит. Не то мозг просто за ночь забыл, что происходит и где была явь, а где сон, не то до последнего подсознательно не верит, что Славик в принципе настроится настолько серьезно, что реально уже на следующий день припрётся на кемп при полном параде, не то еще больше не верит в то, что он вообще среди всего этого цирка вспомнит о том, что где-то в их разговорах мелькал завтрак в постель. Но все эти сменяющиеся как картинки в калейдоскопе недоумения вообще не идут ни в какой сравнения с тем эффектом, который приходит вместе с распахнутой в ответ на невнятное «открыто» дверью. Это… Вообще не то, чего ждёт Белов. Это вообще не похоже на ту блядскую проститутку, которую он представлял себе в тот момент, когда объявлял почти противозаконные условия спора. Более того — это вообще не похоже на Славу. И на какую-то пусть и очень короткую, но долю секунды заставляет задуматься, откуда на их базе оказывается пусть и относительно коротко стриженая, но стильно, хоть и очень деликатно и сдержанно одетая девушка, коих в этом месте бывает только две и только знакомые до боли, так, что не перепутать ни с кем. Ладно, да, он бессовестно залипает с медленно ползущими на лоб бровями — можно счесть это лучшим комплиментом Ляднову. Залипает не так уж и мало, добрых секунд десять, а то и все двадцать, пока наконец не прокашливается и не возвращает обратно своё привычно-каменноебельное выражение и беззлобно ироничную, весьма одобряюще оценивающую ухмылку, усаживаясь поудобнее, завернутый в одеяло ровно до пояса. — Если ты хотел превзойти все мои ожидания, то у тебя получилось. Чего встал? Заходи, хочу поближе рассмотреть. Слава едва удерживается от того, чтобы на лице проступила всё-таки победная, короткая, но яркая ухмылка. В отличие от Димы, который явно только-только разлепляет глаза, он замечает сразу и всё — долгий взгляд, выражение лица, по которому ясно видны все усилия, прикладываемые, чтобы проснуться, и даже растерянность эту лёгкую, может, неизящно, но тщательно перекрываемую выученным уже выражением в стиле Идущего к реке. И, честно, пусть Дима находит лицо быстро, от этого даже дышать становится немного, но всё-таки легче, как-то эйфоричнее даже, идиотом таким он себя чувствовать перестаёт, несмотря на то, что узкий ремень непривычно давит на не сам пояс, а повыше, ровно туда, куда поступает вдыхаемый, оказывается, воздух. Господи, как же сложно женщинам жить… — Хотел, да. Доброе, в общем-то, утро. В Славе не оказывается наигранной манерности, её просто не требуется добавлять туда, где сам по себе от образа каждый жест становится немного более аккуратным и женственным, гибким. Он несёт себя почти точно так же, как и обычно, как и всегда, с ненавязчиво, привычно, мягко-гордым выворотом покатых плеч. Просто сейчас, под тонкой тканью, где, если внимательно присмотреться, совсем немного выступают кипенно-белые ремешки… Того, что нельзя спутать ни с чем, ни с одним другим атрибутом одежды, это выглядит иначе. Плавнее, сдержаннее, более завораживающе. Так он ловко прикрывает за собой дверь, так пересекает комнату, так… Без лишних раздумий опускается на край постели наглой, но очень деликатно наглой задницей, рассыпая подолы юбки, и водружает рядом этот самый дурацкий подносик, на который возложено минимум настоящих надежд, но с которого, по крайней мере, тянет необходимым каждому нормальному человеку ранним утром кофе. И так же, держа подбородок совсем чуточку приподнятым, не с какой-то эмоцией даже конкретной, а с тем настроением, которое ловит во всём этом параде, на Диму смотрит. Дима сонный, мятый и полуобнажённый. Вот до этого самого одеяла. Это ожидаемо. Какой нормальный муж… Хочется сказать «мужик», но Слава запинается почему-то и думает: «мужчина», будет спать во всём, чём можно, укомплектованный для начала боевых действий? Никакой, правильно. И это вроде бы не смущает совсем, а вроде бы кажется таким катастрофическим нарушением личных границ, что впору извиниться. Извиняться он, конечно, не планирует. Зато планирует аккуратно, как следует истинной леди, перебросить ногу на ногу. — Из плюсов: у тебя есть кофе, ради которого не надо спускаться вниз. Из минусов: у тебя есть я, весь день будешь рассматривать, — смеётся открыто и чисто. Чёрт знает, что его внезапно дёргает, но… Ему абсолютно не нужно выходить из образа, чтобы одёрнуть складки ткани самую чуточку беспокойным, в лучшем смысле смущённым жестом, а следом абсолютно искренне, даже как-то доверительно, так, как может быть доверительно в таких вопросах по отношению к кому-то глубоко не чужому, на одной только лёгкой улыбке спросить: — Скажи, прикольно, да? Я даже сам… Не ожидал. И пальцы сами ненавязчиво оправляют ворот, чтобы нелепая тонкая ткань никуда не убегала, ненавязчиво отмечая, как смотрится рядом этот светлый тон и молочная кожа, натянутая на худощавое, изящное плечо, как переливаются подчеркивающий тонкость запястья браслет в виде чёток. Слава не красуется, не пытается просто одной беспардонной картиной проломиться, а сам для себя делится впечатлением, и, несмотря на привычные для них обоих подъебы, абсолютно не переживает по поводу того, что делится этим… Ну, с Димой? С тем, с кем любой другой провернуть такое побоялся бы, но только не он. И вот в этом, пожалуй, самый большой парадокс всего происходящего. Ожидание категорически не стыкуется с реальностью. Вот вообще по всем фронтам. Ладно, допустим, первый шок, когда ждешь размалеванную проститутку в каком-нибудь блядском топике, а получаешь весьма со вкусом одетую выпускницу пансиона «Небесные ласточки», плавно проходит. Но следом картинка приходит в динамику, и эта динамика… Снова до встающих дыбом волосков на руках диссонирует с ожиданием. Казалось бы, здесь должна была быть та самая манерность, в которую Славик уже пытался, только возведенная в абсолют, утрированная донельзя, с обязательно выпущенными вперед губами уткой, с какими-то дурацкими ужимками, картинно закатанными глазами, демонстративными жестами… А выходит нечто, с трудом поддающееся адекватному описанию. Вроде бы, это мимика, жесты, поведение не совсем свойственное адекватному Ляднову в обычной жизни. Но в то же время и уцепиться и ткнуть конкретно, в чем именно что-то идёт не так, что меняется, достаточно сложно. Он просто как будто становится более… изящным, воздушным, действительно в духе очень прилично воспитанной девушки из высшего общества, которая знает всё, вплоть до того, как лучше выгнуть запястье или расправить плечи, чтобы показать лучшие тени на собственных ключицах, но при этом совершенно нигде не бросается во внимание своей манерностью. Дичь. Просто дичь. Не может нормальный, свой пацан, пусть и дрыщавый, крашеный и с длинной сережкой в ухе так перемениться за одни гребаные сутки. А он каким-то образом умудряется. Как будто вместе с новой одеждой надевает на себя что-то еще. Что-то незримое… и совершенно незнакомое. Только в каком смысле незнакомое — пока сказать сложно. Но сказать в плохом — язык в упор не поворачивается. А следом взгляд падает ниже. И замечает тот самый… маленький изящный нюанс, который очень деликатно скрывает в качестве той самой загадки, которая должна быть в каждой женщине, достаточно длинная юбка. Падает… И безбожно приклеивается, заставляя на еще пару десятков секунд забыть напрочь о принесённом кофе и чем-то там еще, что Белов даже не успел оценить. А следом… да, проявить чудеса медвежьей беспардонности и потянуться рукой вперед, накрывая крепкой ладонью чужое бедро и окончательно убеждаясь в собственных предположениях, когда кожа явственно ощущает проступающий под тканью юбки ремешок. — Ты… Серьезно всё-таки затарился по полной? — Я… Слава пытается ответить незамедлительно, поддерживая этот самый вроде как необходимый шутовской вайб, но с какими-то более или менее подходящими ситуации словами не находится. С толку сбивает эта неожиданная прямота, тяжеленная лапа на собственной ноге, которая неожиданно воспринимается, откликается внутри… Неоднозначно. Вроде бы с их общими представлениями о личных границах даже обращать внимания смысла нет, тем более, это Дима, Диме, если криво выражаться, можнее всех творить любую дичь в этом плане, но мозг не пропускает сам жест сквозь привычный фильтр, а наделяет его каким-то лёгким, похожим на покачивания светлого тюля на ветру, удивительным чувством. И вот тут-то, внезапно, до Славы докатывается ебучий сюр ситуации. Просто один вопрос: а чего он так… Расстарался-то и перевдохновился? Зачем срезать хорошую, просто замечательную шутку и пытаться выебываться там, где всем было бы смешно и очень весело? Слава, конечно, любит быть… Красивым, прости господи, и не очень-то терпит явную безвкусицу, но ему точно так же ничего бы не стоило изобразить максимально карикатурную шаболду из села Нижние Залупки и сделать всем охуеть как весело, а тут вот — сидит. Сидит у Димы в комнате, на постели, весь такой… Вот такой, что аж сам себе нравится в лучшем из возможных смыслов, не видя в этом ничего предосудительного особо или даже связанного с ориентацией, и спотыкается об то, что рука, нашаривающая линию… Как его, блять? Гартера, что ли, стрепа, похуй, резинки, которая уходит выше и цепляется за пояс, спасая скользкие чулки от сползания, обращает на себя его внимание. Славе приятно. То, что Белов, походу, действительно, практически язык проглатывает от удивления, приятно ужасно, но не до самодовольности одной только, а до щекотки в животе и широкой, по-доброму насмешливой улыбки, но ни хохотать открыто, как, возможно, было бы, ни подъебывать его откровенно, сбивая смутный складывающийся настрой не тянет. — Ну да. Сказал — сделал. Руся теперь меня боится, потому что весь её шкаф перерыт и раскритикован в пух. И слегка психику поломал ещё там… В общем, несу наказание максимально возможным образом. Всё, как велено, полный комплект. Он смеётся коротко и тихо, искренне, осторожно трогает ладонь, лежащую на бедре, не накрывает даже — так, задевает только кончиками пальцев выделяющиеся на тыльной стороне вены, потому что никак не может выбрать дальнейшую линию поведения. Скинуть и пошутить что-то про «руками не трогать»? А вдруг будет звучать слишком серьёзно? Прижать покрепче, разгоняя старые-новые шутки про все эти ваши соблазнения? Пошло, просто пошло, и никак не подходит ни настроению, ни желаниям. Слава ловит себя на том, что на языке вертится ровно одно. Что-то типа: «ну, как, тебе нравится?». Только, блять, это супер алогично, потому что последнее, что ему интересно, это нравится ли что-то там Диме в таком, блять, смысле. И, пытаясь выплыть, выбирает что-то третье. В конце концов, Белов сам виноват в том, что бессовестно и заметно залипает. А их спор все ещё существует. Поэтому, что там… Трогательная харизма — главное оружие? Собственные пальцы убирает, так и не решаясь ничего делать с рукой на своём бедре. Решая: пусть лежит, можно посмотреть, чего там дальше. Находит своей ладони более подходящее место — на покрывале как-то ужасно близко рядом с чужим коленом, но, в целом, если вспоминать, что в этом нет ничего особенного, то и нормально. — Между прочим, приличных леди за коленки трогать можно только на третьем свидании. Но тебе, получается, можно, раз уж мы уже на стадии завтраков в постель. Само собой — от того, что утро, от того, что Дима сонный — даже привычно много и активно трепаться у Славы выходит и тише, и равномернее. И всё-таки не удерживается, хотя бы в других формулировках, но со сверкающими лукаво глазами спрашивает то, что и хочется: — Выполнениями условий доволен? А сам себе позволяет чуть боком повернуться и склониться совсем немного ближе, так, чтобы стал яснее слышен… Совсем лёгкий, свежий, немного цветочный аромат каких-то духов, которые теоретически подошли бы и достаточно молодому, незапаренному стереотипами мальчишке, и логичнее — девушке. — Прямо полный комплект? Слава всем богам, в том числе и Аллаху, яйцам и тому, что там еще в таких случаях обычно благодарят, что и без того лишняя фраза, сваливающаяся с Диминого языка по крайней мере ограничивается этим. Потому что в оригинале за этим следует такое же необдуманное, рвущееся само собой откуда-то из бессознательного «а дашь посмотреть?», но сейчас, в такой формулировке, без прелюдий, без окружающих это недвусмысленных шуток, зато предшествующего залипания слишком красноречивого это будет звучать… как безоговорочная капитуляция. Не полностью проигранный бой, там всё-таки немного другие условия, но примерно как тот самый момент, когда тебе сносят последний барак и уходят, а ты остаешься с радостной мыльной задницей дефаться от мега-крипов. Вроде бы выиграть в глубокой теории можно, а вроде бы выглядит как утопия с очень ярко выраженным привкусом обреченности, горчащим на корне языка. Стрёмно другое. Что это реально… хочется, блять, увидеть. Хер знает из каких соображений — у Димы вроде бы до сих пор всё в порядке с мировоззрением, принципами и ориентацией, но отчего-то… во-первых этот блядский стреп под пальцами слишком не дает покоя разбуженному вниманию, а во-вторых… это интригует. Пиздец как интригует. Хотя бы в контексте того, что если вместо шлюхи из села у Славы получилось создать вот… такой удивительно сдержанный и аккуратный образ, то насколько ему удалось подобрать всё, что скрывается дальше… Да блять. Это всё равно не должно его интересовать. Не должно, но продолжает чесаться где-то под кожей той самой ладони, которая всё еще лежит на худом, но даже так ощутимо жилистом в лучшем смысле слова бедре. — Так я и не за коленки. И что, хочешь сказать, что те прекрасные вечера на Бали были не свиданиями? Я считаю, что давно имею законное право не только на коленки. Вот так — более грамотный план. Сначала прощупать обстановку, подвести тематику разговоров так, чтобы смотрелось органично, как бы между делом, а не посередь высокозалипательной тишины, и вот тогда уже подвести к апогею своего любопытства так, чтобы это не смотрелось как что-то искреннее, а как будто бы так и нужно по сюжету обоюдных подъебов. А пока — подобраться поближе во всех смыслах и бесцеремонным образом откинуть то самое одеяло, приглашающе кивая на место рядом с собой. — Завтраком в постель положено кормить. Тогда буду доволен. Проблема у Славы одна: может, он и неплох в понимании людей, но он настолько уверен в утопичности своих планов и чаяний, что даже представить не может, как рука на бедре и чужое любопытство может оказаться чем-то, что действительно по своей сути можно сравнить, ну, как минимум, со сломом башни. Ему, наоборот, с каждым словом всё больше кажется, что Дима подхватывает этот неоднозначно-ироничный настрой. Что они оба просто настолько преисполнились в гейских шутках и вечном дружеском противостоянии, которое длится уже чёрт знает сколько, как один большой спор, вечно выливающийся в уморительные дополнительные квесты. И чего-то где-то непонятно колется в бок тут только ему одному. Поэтому попытки Димы в ухищрения проглатывает, не замечая, что эту самую обстановку щупают. И продолжает делать своё дело. То есть, как обычно — быть самим собой даже в такой версии и пытаться перебить чужую повышающуюся ставку абсурда, от которого до щекотки в животе весело: кормить — так кормить, поближе — так поближе, сам ведь напрашивается. — Комплект — полный. А по поводу свиданий… В курсе, что на них хотя бы целуются? Цветы дарят, комплименты говорят. Так что весьма и весьма сомнительно, можно засчитать только из большого уважения и высокодуховной близости. Что конкретно плетёт язык, Слава уже не особо пытается контролировать. Главное — это забавно и толкает в какую-то вроде бы правильную сторону, а ещё вроде бы даже честно: за те самые балийские вечера, которые он может вспоминать с теплом, высокодуховной почти неироничной и традиционно подъёбистой близости было — хоть ложкой ешь. Зато ему удаётся ловко и как-то совсем по-девичьи пристроиться рядом, на освобождённом для него месте. Подтянуть и уложить набок сложенные вместе колени, чтобы занимать как можно меньше места для удобства, не постесняться плечом к плечу Диму подоткнуть осторожным воробушком. Юбка от движений слегка задирается, обнажая выступающие круглые косточки, обтянутые тонким слоем светлого, как Славина кожа, капрона. И Слава её не поправляет со смешанным ощущением азарта и доброй насмешки над самим собой. Только подтягивает поближе поднос с ещё дымящейся чашкой и чем-то, что напоминает завтрак чемпиона, комбо из белков, жиров и углеводов для того, кто так нежно любит качалку, в виде рыбы, салата и гренок, немо предлагая с этим разбираться. И ляпает следом то, о чём вполне может потом и пожалеть, но, судя по внутренним ощущениям, порождающим лукавый прищур и улыбку, делает это все же целенаправленно: — И просто интересно, на что ещё, по-твоему, у тебя законные права? — Так подожди, в смысле, за коленки трогать значит можно только на третьем свидании, а целоваться — получите распишитесь? Где-то вы, мамзель, запутались в показаниях. Насчёт комплиментов и цветов Дима разумно тему опускает — мозг очень старательно раскручивает шестерёнки, пытаясь вспомнить хотя бы что-то из того, что можно было бы хотя бы с огромной натяжкой, но припомнить за комплимент, но вместо этого в упор выдаёт хлюпиков, пусек и дрыщей, щедро отсыпаемых в совместных походах в зал, и «я этого человека в первый раз вижу» в ответ на сообщения о дружбе со стороны Славика. Как-то даже вот практически некрасиво, но да ладно. Зато появляется прекрасная возможность эти самые коленки потрогать уже в прямом смысле слова. Вот прямо взять и внаглую накрыть своей широкой ладонью, которой можно целиком, кажется, обхватить всю голень. Не то, чтобы это какой-то прямой осознанный ход конём в этой шахматной партии, где нужно так идеально ферзя собственного любопытства в чужие дамки провести, чтобы по дороге не растерять все остальные фигуры и не остаться с одним голым королем. Нет, это всё ещё не оно. Это что-то автоматично бессознательное, безбожно палящееся, но в целом, если включить мозги, уже довольно неплохо вписывающееся в общий контекст, несмотря на первоначальную мотивацию. Мотивацию, которая почему-то неожиданно залипает на этих самых острых косточках, показывающихся из-под юбки — косточках, которые видел в шортах уже не один десяток, если не сотню раз, но которые почему-то выглядят неожиданно иначе, затянутые в тонкий, шелковистый и явно весьма недешёвый капрон, безбожно разжигающий ещё больше интереса к тому, что же там скрывается ещё дальше, если даже к блядским чулкам Ляднов подходит настолько скрупулёзно в своём выборе. — Ну… Если мы уже дошли до стадии коленок и успешно её прошли, то, в общем-то, вообще на всё. Есть возражения? Слава проглатывает начавшийся было оправдательный разгон на тему того, что коленки — это личное, а целоваться — ещё не настолько. Разок моргает, удерживая невозмутимое лицо и как будто выпадая на мгновение из сути разговора. Устремляет взгляд на эту самую руку, неожиданно любопытно ощущающуюся сквозь тонкий капрон. Как-то, блядь, выходит, что до этого момента Славину голову такой поворот событий, даже мысль о нём не посещает. Такой — в смысле тот, где Дима преисполняется в своих шутках настолько, что трогает его за коленку и спрашивает, есть ли у него возражения. Но это всё равно… Случается прямо на его глазах, а как на это реагировать — непонятно от слова «что за херня». Вроде бы, а что такого? Ну, коленка — это коленка, шутки — это шутки, и он, может, правда, в юбку обрядился, но от этого краснеющей тургеневской барышней на самом деле не становится. Наверное. Сука, ведь не становится же? Почему тогда реально чувствует себя, как девица на первом свидании в киношке перед кавалером, настойчиво лезущим под юбку? Неловкость начинается ровно там, где твоё внутреннее зрение начинает её видеть, а психика — перерабатывать и испытывать отторжение. Не в негативном, в глобальном смысле отторжение. И Слава явно… Чувствует какие-то чувства. Какие — поди разбери, но это не что-то… Плохое? Просто очень сильно недоумевающее? Что-то, что никак не коннектится с Димой? Что-то как будто весёлое, ужасно, прям ужасное весёлое, робкое, удивлённое, азартное, смущающее, неверящее в то, что Дима реально не угарает или угарает не во всём. В общем, набор благородной институтки в полном комплекте. И куда это девать? Ответить что-то, и быстро, — не просто надо, а хочется. И Слава с неожиданной ясностью опрометчиво решает, что это такой разгон, который, как обычно, проиграет тот, кто капитулирует раньше. Наверное, по мнению Димы он должен уже сейчас вскочить и разораться на тему того, что вот т а к о е точно в условиях проигрыша не оговаривалось. Ну, это же типично для их с Димой вечного легкомысленного противоборства, да? А значит… Значит, отступать он не будет. Тем более, чисто теоретически, зная, что у него там, где «вообще всё»… Может, у него ещё и шанс спор выиграть есть. Или просто окончательно Диму смутить и победить тут. Славик бежит прямиком в свою могилу, теряя тапки. И, в целом, в этом нет совершенно ничего нового. Такой плейстайл. — Смутно помнится, кто-то что-то говорил про юбки и заглядывания. Но, в общем-то, кажется, не обещал. Так что, раз такие дела, то возражений… Нет? В глазах у него — одна сплошная искрящаяся, мягкая, но всё-таки провокация. И с ней он не делает практически ровным счётом ничего, но — разворачивается к Диме полноценно, прислоняясь к изголовью плечом, придвигается самую малость ближе, тычется острым коленом в нездорово горячую ладонь. И таким… Не пошлым, аккуратным, скромным жестом снимает до этого мирно лежавшую собственную руку со своего же бедра. Ювелирно, филигранно почти метафорически развязывая Белову руки. — Только права-то есть… А пользоваться ими или нет — вопрос такой, интересный. Да? Наверное, это тот самый случай, когда невинная овечка, определенная в роли жертвы плотоядно оскаленного хищника, сама радостно скачет в искусно выстроенную ловушку. И при этом, такое чувство, будто еще сама думает, что дразнится, ощущая себя ведущей, контролирующей ситуацию, когда ее судьба уже давно предрешена. Удивительно в своей наивности и восхитительно настолько, что впору радостно хлопать в ладоши — но Белов не настолько прямолинейный дебил, чтобы так легко сдавать все свои коварные планы и намерения, как бы дико в контексте происходящего это ни звучало. Планы, блядь, по тому, как забраться под юбку к парню, чтобы посмотреть, как на нем смотрится почти наверняка кружевное женское белье и при этом не выглядеть совсем больным извращенцем. Охуенно. Просто охуенно, Диман, лучше просто не придумаешь. Звучит как эпиграф к самому тупейшему в мире некрологу. Но если вот хотя бы на минуточку заставить себя об этом не думать и не называть вещи своими именами, то торжество еще не случившейся, но неминуемой победы даже согревает душу и заставляет старательно сдерживаемую в своей опасной плотоядности улыбку расплываться на наглой кирпичной морде в предвкушении, которое даже не обязательно реализовывать вот так сразу — можно еще потомить момент, помариновать немножко красиво упакованную булочку, которая совершенно точно не зачерствеет, а только пропитается получше, как хороший бисквит, прости господи за такие сравнения. — А ты хочешь, чтобы я ими воспользовался? Рука выше не торопится, не пытается вот так сходу задрать эту несчастную юбку. Наоборот — поддразнивает так, между делом, оглаживая нарочито медленно ту самую подставленную коленку, затянутую в нежный, шелковистый капрон в прекрасном ощущении того, как его блондинистая институтка сама подаётся навстречу — и не важно, сознательно ли или бессознательно. Самое забавное, что определить, сознательный это жест или бессознательный, не может даже сама блондинистая институтка, которая обязательно бы поспорила с определением «его». Пока что — своя собственная, хотя не очень определившаяся с тем, что же такое толкает искать приключений дальше. И точно так же, как разобраться в собственной системе мотивации, Славе очень, очень трудно осмыслить концепцию, в рамках которой то ли начальник, то ли коллега по смежным цехам, отец всея ростера Спиритов и просто ортодоксально-гетеросексуальный человек Дмитрий Белов добровольно, в здравом уме и трезвой памяти гладит его по коленке и задаёт такие охуенные вопросы. Тут как с обвинениями в харассменте: расскажи кому — ещё у виска пальцем покрутят. И спросят, как вообще такое придумать в голову пришло? А сверху досыпят, что Дмитрий Батькович наверняка-с шутить изволили, а вы так и не поняли ничего, фу такой… В смысле, таким быть, без чувств юмора и прекрасного в этой жизни. Нюансов два. Во-первых, это так бредово, что воспринять иначе, как не в свете одной большой крайне юмористической миниатюры, просто не выходит. Особенно в сочетании с вот этой полной подъеба устрашающей улыбкой. Во-вторых, жаловаться никому Слава, вроде как, не испытывает особенно сильного желания. Да даже не очень сильного. Вот сейчас же прям заебись момент для того, чтобы развозмущаться. Ну, по-честному, Дима перегибает откровенно. Да? Ещё бы спросил, можно ли сразу не правами, а им воспользоваться, и там всё, финишная прямая ебанутости. Все плачут и машут платочками, провожая две утекающие крыши. Трэш, разврат и блядство в чистом виде, пересиливающие любые аргументы «это просто шутки». Но Славе так хочется… Рогом упереться. Он настолько, блять, не верит в подлинность этого подъеба, и настолько уверен в том, что Дима просто, как и он сам, крепко упёрся в свою позицию, что это можно сравнить разве что с привёдшей его сюда уверенностью, мол, хуйню весит эта ваша штанга. Хуйню весит штанга, хуйню несёт Дима… Вот тут бы задуматься, конечно, но когда Боженька мозгов не дал — чем тогда? Чувствуя, что победа у него буквально перед носом, Слава растекается. С тем же упорством, с которым он пытается доводить Диму, можно в одно лицо идти бить Терзателя. Просто Шард нужен очень, вы не понимаете, это не долбоебизм, это план. У него очень, очень херово получается врать и строить из себя что-то там, но на руку играет то, что, в целом, Слава и не пытается: у него все эмоции на лице написаны, вся эта лёгкая, перемешенная с кучей всяких разных дополнительных оттенков смущённость, поэтому институтка выходит воодушевлённой, самоуверенной, и, как в лучших поэтических пассажах, дерзновенной. Вот бы ещё это была неправда, господи, мать твою. — Как-то даже не знаю. Всё одни обещания. Да, можно было бы ответить что-то на низкосортном про «хочу безумно». Или на чём-то своём, реальном: «давай, очень хочется айфон». Но Слава, кажется, вообще думать перестаёт, полностью захваченный этой сценой, в которой не играет — живёт. А живёт он рука об руку с неприкрытыми провокациями, благодаря им и во имя них. — С другой стороны, обидно, никакого результата, хотя стараешься, наряжаешься… И вот это — что-то вообще, блять, охуенно незапланированное. Старается-то кто? И ради чего? И нахрена вообще на нём сейчас то, что есть, если нет такого плана, чтобы… Нет, всё, похуй. Слава выбирает не думать, потому что с каждой секундой у него к себе всё больше вопросов. И у Белова, возможно, тоже, но дай бог, чтобы нет. Вместо того, чтобы думать, Слава только совсем мягкой кошкой расслабляется, чуть голову на сторону склоняет, прислоняясь виском к изголовью и озорно заглядывает в чужое лицо снизу вверх. — Так что было бы неплохо, если бы всё же решился. Вот сейчас у Димы должна не выдержать психика. Потому что Слава едва дышит, эйфорически поддавливает, словно снести осталось только трон, не замечает, как мощно влетает по собственной базе, и аккуратно разгибает колено, потягивается, буквально вынуждая юбку ещё немного задраться из-за руки, проскальзывающей от движения на пару сантиметров выше. Нет, ну тут уже даже какими-то этими сравнениями с овечками не обойтись. Это прям какой-то… фол последней надежды, рапира последнего шанса, а самое главное — слишком опрометчиво быстрая и неожиданная. Ну то есть как бы времени еще — целый день, они ведь оговаривали именно такие условия, Славику еще добрых часов десять, а то и все двенадцать шариться по кемпу в таком виде, торопиться вообще некуда. Можно было еще смело поторговаться, поломаться, построить из себя праведную девственную институтку, девочку-целочку, тем более, что с таким образом ему это весьма бы пошло. А в итоге получается не правоверная невинная девственница, а та самая девственница, которой уже двадцать пять и попробовать, каково оно, уже хочется пиздец. Плохо ли это? Скорее нет, чем да. Потому что двенадцать часов еще впереди, а любопытство накрывает уже сейчас. И более того — есть вероятность, что в какой-то момент господин Белов наконец осознает весь пиздец ситуации и вернет себе здравый смысл, который вообще не подразумевает подобные поступки, а если еще начнется какая-то рефлексия на тему этого самого собственного любопытства к какому-то лютому пиздецу — вообще всему апокалипсис и пиздища размером с черную дыру. Так что пока тот самый здравый смысл отдыхает, а любопытство, с которым крутил коварные полубессознательные планы, пылает в самом разгаре — нужно брать быка за рога. Главное — органично. Тем более, что бояться ему нечего — ну не совсем же он больной человек, чтобы… скажем так — проиграть айфон при виде тощего пацана в кружевном белье. Ну… скорее всего кружевном, но в любом случае — женском. Значит можно смело идти в этот баттл до конца, по тому самому старому доброму правилу — кто первый сдался, тот лох. Так заведено в мужских коллективах и работает неизменно, даже если ты этому самому коллективу начальник, отец, воспитатель и нянька в одном лице. — Ну раз ты специально ради меня старался и наряжался. Как я могу обделить такие подвиги вниманием. И да, он реально это делает. Ладонь, на колене уже уверенно пригревшаяся, неторопливо приходит в движение, скользя по затянутому в капрон бедру — намеренно по внутренней стороне, более чувствительной к любым прикосновениям, чтобы жизнь мёдом не казалась… ну или наоборот казалась — выше, сантиметр за сантиметром, плавно задирая ту самую юбку, пока не добирается до изящной широкой резинки, увитой качественным, чуть ли не вручную вышитым — тут Дима не настолько спец, так близко никогда не вглядывался, обычно оценивая картинку в целом — кружевом. И снова замирает, не торопясь дальше. — Ну что, девица-красавица, как ощущения, коленочки задрожали, невинность пошатнулась, или хочешь еще больше результата? Славу почти разбивает чуточку нервным весельем, потому что не к месту живущий своей, сугубо отдельной жизнью мозг переделывает старый добрый анекдот. Как говорится, у Димы рука на бедре, и у Славы рука на бедре, но есть… Опять, блядь, нюанс. И кто из них в большей степени больной извращенец, тот, кто сидит в чулках, или тот, кто осмеливается их трогать, — отличный вопрос. Все эти секунды, которые тратятся на увеличение объёмов и масштабов пиздеца, наблюдать за чужой рукой приходится с постепенно расширяющимися зрачками. Сказать, что он в ахуе с отбитости Белова — не сказать ничего. Всё очень, очень странно: то ли дело в ткани, которая делает привычное ощущение непривычным, слишком гладким, то ли в чём-то ещё, но… Слава Аллаху, Слава сидит. Если бы стоял, дела были бы совсем плохи. Потому что он явственно чувствует странную, тянущую слабость в коленях. И пялится вместе с Димой на нежную полоску кружева, не смея оторвать взгляда, с одной только мыслью: он реально не свернул лавочку и это сделал. Нет, походу, Слава определённо придаёт происходящему слишком много значения. Так быть не должно. Ничего стыдного тут нет: обещал — сделал, и тонкой работы ткань подобрана так, чтобы никаких сожалений. Не кипенно-белая, как почти просилось, потому что Слава, ебучий модник, знает, что самый холодный чистый белый его светлую кожу уничтожит, а деликатный, тёплый айвори. Бедро обнимает мягко, не перетягивая. Выглядит так, что… Одним словом: выглядит. Но сейчас за эту ювелирность почему-то хочется провалиться под землю, а ещё никак не удаётся вспомнить, чем же, помимо бешеной жажды повыпендриваться и что-то там доказать-показать он руководствовался, когда выбирал. Вот, показывает теперь. И от комментариев Димы не смешно вообще ни разу, потому что именно девственницей с пошатнувшейся психикой, невинностью, нервной системой Слава себя и чувствует, но почему-то это ощущается так хорошо, что впадать в кризис он, по природе лёгкий, как ветерок, упорно отказывается. Потом, очень сильно потом его догонит, конечно, всем. И с этим придётся как-то разбираться. Но сейчас не хочется вообще, как и думать о том, что, реально, впереди ещё — целый день, и этот день он проживёт с понимаем: Белов захрена-то знает какого цвета на нём бельё. Да что за пиздец. Поднять взгляд удаётся хотя бы ради того, чтобы посмотреть, уточнить, а что там у Димы с лицом и нервной системой. А вот пытаться скрывать стремительно набирающие густую розовую краску щеки выходит из рук вон плохо. — По-моему, тебя не совсем это заинтересовало. Так что можешь себе ни в чём не отказывать. Палится он там, не палится, чёрт разбери — палит именно в эту сторону увиливающим ответом, потому что изначально Дима цепляется именно за тонкий ремешок, который будет выше. На более внятную речь сознательности нет, голос и так звучать как-то слишком осторожно начинает звучать, пока сам Слава теряет связь с реальностью и ещё немного сам, весь, всем телом подаётся вперёд. А вот это всё ощущается, и ощущается как-то слишком неожиданно ярко. Даже не то, чтобы как-то абстрактно ярко, а… не просто появляется мыслью, как фактом, где-то в черепной коробке, а откликается в теле. Откликается не напряжением, не зудом каким-то противным, как должно было бы по хорошему у нормального человека, трогающего за ляжки, блять, мужика. Да, мужика — изначально совсем не то определение, которое можно применить к Ляднову даже в обычной жизни, а сейчас и подавно, но… нет, тут даже близко не оно. Тут скорее какая-то вибрация странная, в руки, в пальцы кровью приливающая, и это настолько странное. непривычное ощущение, что сразу распознать, про что это, крайне сложно. А «это» — это не про само кружево, не про дороговизну ткани, вообще не про что-то физическое. Это — это про реакцию Славика, которая… на уровне подсознания, не сознательного, работать отказывающегося, перестаёт казаться чистой воды шуткой. Нет, когда люди хуёво шутят и им за это неловко — это выглядит совсем иначе. Это не румянит щеки, не ускоряет пульс, который наполняется до такой степени, что кажется, будто его слышно. У шутящих, как минимум, не начинают дрожать колени — а рука, лежащая прямо на бедре, не может этого не чувствовать. Тут бы в пору прекратить шутку, пока она не зашла слишком далеко. Потому что для кого-то из них двоих она уже начинает в это самое «слишком» заваливаться. Но… Но Дима, в конце концов, что, пуська, что ли? Сдавать позиции и поднимать флаг капитуляции здесь, вообще-то, в первую очередь должен Славик. А он, вопреки всему, кажется, настроен идти до конца, а раз он настолько гордый, смелый или всё и сразу, то… Пусть пожинает плоды. Это ведь практически спор внутри спора — спор на то, кто первый сдастся, и проигрывать в нем даже без объявления войны Дима не намерен. — Ну раз ни в чём себе не отказывать… Скажи честно, ты вспомнил, что я приличный мужчина и обещал свадьбу, поэтому подобрал соответствующий комплект для первой брачной ночи? Это, кстати, первая бессознательная ассоциация, которая приходит вместе с лицезрением этого изящного кружева цвета айвори — любимого цвета всех невест, но вот только в тот момент, когда она озвучивается вслух, картинка ярко вспыхивает в сознании и заставляет руку, ту самую, что лежит на бедре, чуть вздрогнуть — но не подать виду и двинуться выше. Еще выше, почти до самой паховой складки, лишь в последний момент, дабы не коснуться того, чего касаться уж точно не планировал, свернуть вперед, к стрепу на передней стороне бедра, и уже вдоль него повести ладонь еще выше, полностью открывая взгляду всё, что вообще ни при каком раскладе не должен был видеть в своей жизни… Но что просто обязан увидеть с раскалившимся докрасна любопытством в моменте здесь и сейчас. У Димы большая рука. У Димы большая, широкая, шершавая, тёплая рука — и это буквально одна единственная мысль, которая бьётся об стенки черепа бедного Славы, который окончательно перестаёт понимать, что происходит… В первую очередь с ним самим. Он знает, что Дима видит. Тонкий стреп тянется выше. Проходит над полупрозрачным кружевом в тон, мягко и широко обнимающим бедро, выступающую косточку таза. И это не какая-то крохотная тряпочка, которая может смотреться на нём, как олицетворение понятия «звенящая пошлость», нет. Сложная в смешанных оттенках белого, более насыщенная ткань, которой достаточно для того, чтобы закрывать не только складку бедра, но и всё, что ещё должна закрывать. Ничего откровенно выбивающегося, ничего лишнего — чисто, аккуратно, дорого не по цене, а по виду, скромно, но без жеманства. Вся обозримая кожа — гладкая, матовая. Но и это не всё: ощущения подсказывают, что Дима видит больше, и в том числе то, что полоска та самая цепляется за прилегающий к низу живота не слишком широкий пояс, который упирается в эти самые острые выступы и обхватывает талию. Узорчатый край повторяет линию белья, составляя совершенную композицию, и уже как будто не сложно догадаться, что там, выше, ещё можно увидеть. Это сдержанно. Даже хрупко. Изящно. Это выглядит так, что при всём желании не способно вызвать яростного осуждения. Нет ничего лишнего: ни бахромы неуместной, ни блёсток никаких, упаси господь. Но Славе… Славе так сильно плевать в момент становится, что и как там выглядит. У него проблема серьёзнее: он не знает, что делать с собой, потому что у него вдруг сердце биться начинает, как бешеное, и это никак не получается остановить и продышать. Точнее, при попытке дышать всё становится хуже — дыхание становится частым и поверхностным. И кто-то бы, наверное, думал вдогонку: хорошо бы, чтобы Дима этого не понял и не дал оскорбленных пиздюлей за такое, но пока до таких страхов дело не доходит — оперативки для них не хватает. Нет ни единого повода считать, что кто-то из них ещё контролирует ситуацию. Мыслей никаких конкретных не остаётся: полная пустота за неимением лучших опций и понимание того, что ничего плохого, вроде как, все ещё нет. Только странно. Странно, что хочется не смеяться и стремать Диму за то, до чего он докатился — этому мешает волна жаркой щекотки в животе, а пристально в него вглядываться. Слава формулируется наконец-то: он чувствует себя раскрытым. Просто раскрытым, а не объектом для шуток. Просто… И одновременно неуместно сложно, потому что никакая из этих эмоций здесь возникнуть не должна была. Инстинктивно он сводит бёдра. Совсем немного, но этого достаточно, чтобы ощутить длящееся прикосновение руки, которая смещается по коже. Это вроде бы попытка прикрыться, которая даже выглядит так, как будто он — трогательная, робкая невеста, да, но вместе же с этим тело так же аккуратно смещается, чуть вытягиваясь, прогибаясь в пояснице, чтобы добиться идеальной картинки. А мозг выдаёт бессознательно, цепляясь за чужие слова: — Не соответствующий. Не до конца. Подвязки нет. Ты же говорил, новые условия, если что — до свадьбы не ждать, слова заберёшь. Так что… Зачем? Нет ни малейшего представления о том, что именно плетёт язык из кусочков предыдущих разгонов, и о чём на самом деле спрашивает это «зачем?». Но Слава весь упорствует в своих начинаниях и пытается прочитать чужую реакцию на себя — без конкретной цели, потому что хочется. А ещё смотрит. Смотрит прямо Диме в лицо удивительным, заворожённым и завораживающим, глубоким взглядом, который теплотой, искристостью и легко различаемой взволнованностью буквально затягивает в себя. Нет, вот теперь — это точно рапира. Рапира на герое, у которого нет ни одного эскейпа — ни инвиза, ни форсстаффа, ни еулов, ни даже аганима леорика, чтобы в случае чего ее засейвить. Эдакое всё на кон, пан или пропал. Самое главное, что при всём желании не понять, а чего в конечном итоге добивается Славик? У него есть какие-то конкретные мысли, план, или он просто ляпает первое, что придёт в голову, не думая о последствиях? Или всё-таки думает и надеется, что ему удастся какими-то отчаянными шагами добиться… результатов, которые приведут к победе в основном споре? Нет, Дима, конечно, еще не настолько шизанулся, но, кажется, впереди его ждут очень серьезные моменты рефлексии от тех ощущений, которые приносит с собой зрелище, открывающееся взгляду. Да, Славик, сука, превосходит все его ожидания. Умудряется абсолютно всё, включая нижнее белье подобрать настолько идеально, что… Что нет вообще никакого когнитивного диссонанса, как бы неправильно это ни было. Диссонанса между мальчишеской — пусть и худощавой, немного андрогинной фигурой и всем тем, что он для себя подобрал. Без права на ошибку — стоило бы выбрать чуть более короткую юбку, вызывающую блузку, более дешевые чулки или другой фасон… Нижнего белья — и вся картинка бы треснула по швам и просто развалилась. Но всё сделано настолько ювелирно, что вопреки всем установкам и здоровому вроде даже при всех нюансах подконтрольного коллектива мировоззрению дыхание на какую-то незаметную для Ляднова секунду всё-таки перехватывает. Примерно в ту самую, когда звучит это обезоруживающее «Зачем?». Где-то внутри что-то бессознательно скалится. Как будто бы самое время наконец закончить всё это, пока никто не сделал ничего… ну не непоправимого, конечно, но… что-то категорически против. Что-то молодецкое — в его возрасте именно молодецкое, а не инфантильное, хочет идти до конца и наказывать за эту самонадеянность, испытывая на прочность чужие нервы, не думая о том, что может наказать таким образом и себя. — Не ждать, значит? Выпрямиться на одной руке, освобождая больше свободного места на разворошенной после сна постели не составляет никакого труда — ровно так же, как и толкнуть затянутое в нежную ткань плечо, буквально роняя спиной на измятую простыню. А следующим движением дернуть запястье вверх, откидывая лежащую на предплечье юбку, выставляя напоказ всё, что было под ней скрыто. Резкая смена положения производит на Славу странный эффект. Сначала заставляет задохнуться на мгновение чем-то. Не то возмущением, не то непониманием, удивлением безразмерным. И всего этого ещё больше становится, когда холодок по коже проскальзывает вместе с гладкой тканью взметывающегося подола. Потом помогает понять, что случается ошибка — до этого ещё не был он раскрыт в действительности, а вот сейчас — более чем. Сейчас это форменный беспредел позволяющий увидеть полную картину: то, как пояс чулок рисует и подчёркивает одновременно тонкую линию талии, окружает впалый живот, и то, как ткань белья аккуратно, пусть и не до конца, не полностью гладко скрывает всё то, что должно наконец-таки смутить любого ортодоксального мужчину. А следом… Следом до Славы с нечитаемым набором эмоций вдруг доходит ровно одна простая мысль: Дима тоже в душе не чает, что творит. Слава действительно не замечает заминку чужого дыхания до этого, но всего остального достаточно для того, чтобы преисполниться уверенности: вот эти два более резких, чем все остальные, жеста, сдают в Диме кураж и отрыв от реальности. Всё равно, что с увлечением расшатывать карту, вести по нетворсу и килам, но не замечать того, как набирает силу керри противника где-то в лесу и потихоньку падают важные постройки. Это, в свою очередь, подсыпает в кровь к безосновательной взволнованности яркой-яркой и чистой эйфории, которая прочитывается ровно одним словом: повёлся. На что повёлся, мозг, радостно не ищущий поводов себя огорчать, не уточняет, да и кому вообще это нужно? Слава в настолько компрометирующем положении, насколько это возможно: вот теперь уже буквально уронен в чужую постель с юбкой, взметывающейся к рёбрам. Как будто бы задранной, но… Слово не то. Это ощущается иначе: даже так со своим внутренним изяществом он оказывается скорее деликатно полуобнажён, никак не расстаётся с тем эфемерным образом, который накинул на себя вместе с одеждой. И, несмотря на это, начинает чувствовать себя… Лучше и увереннее, что ли? Переживает атаку неловкости сразу, как только понимает, что чужая провокация имеет вполне конкретную цель: перебодать его. И вряд ли была сильно спланирована. А поэтому можно собраться с силами и попытаться взять буквально всё от ситуации. Что это за «всё», зачем оно ему и что делать с этим дальше — пока задумываться нет ни сил, ни возможности. Щеки все ещё отдают густой розовизной, но поднять глаза прямо Диме в лицо вот так, снизу вверх, раскинувшись по мятой простыне, чужим парфюмом насквозь пропахшей, получается. И Слава даже понимает, каким по степени урона должен быть такой взгляд, учитывая, что теперь над ним буквально возвышаются. И главное здесь — не переборщить. Не дать фальшивой ноты, не дать сорваться и заруинить всю игру, которая уже едва ли похожа на шутку, но которая всё ещё длится. Поэтому узкая ладонь с ювелирной аккуратностью и ненавязчивостью касается — не накрывает, не прижимает, просто касается — чужой, легко, принося немного прохлады, а улыбка на тронутом краской лице становится шире и мягче. И такая она полушутливо-деликатная, подкрашенная только азартом, через край в радужках плещущим, что не поехать крышей от неё шансов ни у кого быть практически не может. — Я понимаю, темперамент. Но не ждать — не обязательно так торопиться. Можно было просто попросить. И Слава чуть вытягивается, выгибается, словно бы устраивается на своём новом месте с большим удобством, ненавязчиво проскальзывая по чужой руке от запястья до локтя. — Мадемуазель, вы уже определитесь, не ждать, или не торопиться. Там от одного до другого — тридцать сантиметров ваших, так сказать, подолов. Слава богу, что не пятнадцать, иначе звучало бы так, что топиться в лучшем духе Муму можно было бы идти прямо здесь и сейчас. Но ситуация и без того катится в такую лютую пизду, что света белого не видать. Видать только белое кружево нижнего белья. Простите, не белое — благородное айвори, каким-то магически идеальным образом сочетающееся с молочной, но не сливающейся, а наоборот еще больше подчеркиваемой в своём оттенке этими цветами кожей. И самое главное, что ну вот сейчас должен был наступить момент, когда что-то противоречащее здравому смыслу должно было броситься в глаза и отрезвить хотя бы какую-то часть сознания. Вот то самое, что не может быть прижато женским бельем полностью гладко, что всё равно будет выделяться характерным рельефом, уходящим немного в сторону, в направлении острой тазобедренной косточки, еще более ярко выделенной отходящей от резинки на талии ленточкой, ведущей к кружеву на чулках. А оно, сука, по какой-то неведомой причине не отрезвляет. Вот не отрезвляет от слова совсем, и обоснования этому нет ровно в той же степени. Можно было бы хоть как-то предположить, что т а м Дима тоже уже практически всё что мог видел — спасибо Бали и слишком тонкой ткани от Кельвин Кляйн. Но… как будто бы это — не есть причина и правильный ответ, а где его искать в таком случае — неясно от слова совсем. А еще хуже — что пока искать и не хочется. — И потом, разве барышни не любят темпераментных мужчин? Похуй, гори сарай, гори и хата. Когда дошел до того, что в твоей постели с утра пораньше лежит с задранной юбкой, демонстрируя кружевное белье и чулки чужой мужик — мелочиться поводов не остается, а рефлексировать придётся всё равно. Рука, даже накрытая чужими прохладными пальцами, ложится на подтянутый и рефлекторно вздрагивающий от прикосновения живот — подцепляет грубоватыми подушечками резинку пояса, доходит до одного из стрепов и поддевает уже его, плавно спускаясь по нему вниз, прямо до плотного кружева — не чулков, нет. Того самого, которое в полной красе открывается только сейчас, ненавязчиво, будто невзначай щекоча чувствительную кожу вдоль самого края. Славе кажется, ощущается: пальцы касаются низа живота. Он не знает, он не смотрит, он не в состоянии на это смотреть и вообще не отрывается от чужого лица, для него целиком и полностью потерянного, потому что Дима явно увлечён… Чем-то другим. Но почему-то очень ярко и точно они стимулируют не нервные окончания там, где нежнейшее кружево прилегает, а мозг. Потому что он ловит инсайт. Очень простой, ясный, и точный инсайт по поводу того, как закончится ситуация, в которую они оба угодили. Или отступит с криками сам Слава — а он делать этого не будет, потому что дело чести, или отступит чересчур пристально разглядывающий хитросплетения ткани Дима, что тоже вряд ли, потому что он такой же упёртый и какой-то слишком преисполнившийся, если гнёт свою линию, видя буквально всё, или… Или будет мордобой. Почему именно мордобой? По одной очень простой причине: это самый естественный, разумный и логичный способ отреагировать на то, что происходит со Славой для того мужчины, которым является — все ещё, блять, вроде бы является — Дима. Славу шибает этим прикосновением, потому что оно… Очень нетипичное. Ни одной девушке не придёт в голову сделать хоть что-то подобное, трогать так резинку даже от Кельвин Кляйнов просто не интересно, мужское бельё вообще существует по большей части для того, чтобы мгновенно исчезать по необходимости. И от такого внимания, которое обычно достаётся прекрасной половине человечества, Славу разламывает на куски пониманием, что ему… Даже не ему, окей, его телу это нравится. Где-то внутри, как раз там, где бока обнимает пояс, по капле начинает собираться привычная характерная тяжесть, а кожа покрывается видимыми мурашками, которые все ещё можно как-то объяснить, хотя тоже трудно. И это проблема. Это также целый список вопросов к самому себе, которые задавать как-то не очень-то и хочется, но в первую очередь это проблема, потому что Дима поймёт всё в ту же самую секунду, как только произойдёт то, что обязательно произойдёт, если эта бессмысленная и беспощадная, как русский бунт, борьба продолжится. Просто интересно, он просто поржёт и выгонит взашей или всё-таки воспользуется годами в качалке? И что будет всё-таки хуже? Но кроме всего этого существует ещё слабая надежда на успех. Или Слава думает, что она существует, потому что иных объяснений собственному поведению нет. Но он продолжает оставаться на месте вопреки тому, что от каждого лишнего движения по чувствительной, очень чувствительной, совсем как у девчонки тонкой коже волнами разбегается ещё больше блядских мурашек, дыхание мельчит и частит, пальцы цепляются за чужую руку, не останавливая, но удерживаясь за неё, а всё тело слабо вздрагивает, невольно прогибаясь, втягивая живот, чуть сводя колени и всем своим видом остро реагируя на чужое воздействие. С этим он поделать ничего не может — но Дима нарывается сам. В конце концов, это просто… Физиология и дурацкая ситуация, ведь так? И всё, что подвластно Славе: продолжать гнуть свою линию дальше. — Всё ведь должно быть к месту. И… Темперамент, и не торопиться. А иногда, например, и про решительность стоит не лишним вспомнить. Ну, ведь не мне тебя учить обращаться с барышнями? — Не тебе — это точно. Самодовольная ухмылка — как своего рода защитная реакция психики, которая всё равно ощутимо трещит по швам в когнитивном диссонансе. Когнитивном диссонансе между запалом азарта, который заставляет его делать вещи, не просто нехарактерные для себя и своих принципов, но при этом очень нездорово откликающиеся где-то внутри — особо даже не разобрать, в теле или на уровне каких-то морально-душевных материй… И непосредственно этими принципами, которые скрипят, шатаются и очень не хотят падать там, где это вообще не было запланировано ни под каким соусом. Но это не озлобленно, это даже как-то… Уместно, что ли, в контексте этого иронично искрящегося адреналином диалога, в котором слишком много мальчишеского азарта, готового идти до конца во что бы то ни стало. Одна проблема — как должен выглядеть этот конец, никто не представляет. Ни Дима, ни Слава. Очень забавная игра, где двое куда-то бегут с желанием победить, а куда бегут — ни один, ни второй понятия не имеют. — Значит, ты хочешь больше решительности? И уже прямо совсем за девичью честь не переживаешь? Взгляд пристальный щурится, вглядывается в будто бы слегка помутневшие от каких-то неподдающихся пониманию эмоций или ощущений глаза, но рука никуда не исчезает — наоборот, увереннее на этот кружевной край ложится, впитывает дрожь, волнами прокатывающуюся по чужому животу, и будто бы намеренно пытается вызвать еще одну, новую — когда пальцы, прости господи и совесть, подцепляют этот самый край и шершавостью своей дразнят кожу, скрытую под ним, пока вторая рука… ложится на такую же кружевную резинку чулка, прямо с внутренней стороны бедра и давит, раскрывая его в сторону самым непотребственным образом. А Слава не переживает за девичью честь — Слава переживает за лицо. Оно красивое, он его очень, прости господи, любит, и ему совсем, совсем не хочется его портить даже по объективным и честным причинам. Но, кажется, без этого просто не обойтись, потому что Дима… Дима, по его сугубо личному мнению, формирующемуся сейчас, в процессе, в моменте, в потоке, даёт ебу. Боязно даже вздохнуть слишком громко. Потому что совершенно не ясно, какую реакцию тело выдаст в ответ на попытку хотя бы немного разжаться, в то время, пока чужими стараниями и его, Славиными, словами то, что начинается, как шутка, постепенно превращается в долбаную прелюдию, которую надо, вот теперь уже всё, баста, точно, абсолютно надо завершать, но желания на это… Нет. Просто нет. Белов хватает его, как девицу, и разводит перед собой его ноги. Если называть всё своими словами. И это вящее безумие, сущий ужас, билет в дурку, и ещё целый набор других слов, которые будут синонимами к слову «пиздец». А азарт в крови как будто меняет свой тон, и Слава чувствует себя… Да той самой институткой, которая стесняется и отказывается, но на самом деле ждёт, когда её достаточно тщательно уговорят. Уговорят на что? Уговорит кто? Не миловидная девчонка, а Дима? Дима Белов, вот этот человек, который сейчас намеренно, целенаправленно, уверенно тонкую, безумно чувствительную кожу трогает уже там, куда действительно благонравные девицы пускают только после свадьбы? Что, сука, с ним происходит и почему это чувствуется так, как будто Слава не способен, не хочет, не имеет ни малейшей возможности остановиться? Это все ещё спор или что-то ещё, чему названия нет никакого? Может быть, хотя бы поиски этих ответов оправдывают то, что Слава до сих пор не предпринимает ничего резкого и продолжает упорствовать. Как будто вот-вот должно, наконец, случиться что-то, после чего всё станет ясно. Вместо этого он плавно и податливо соглашается с давлением грубоватых, но ужасно тёплых наощупь пальцев. Отводит бедро в сторону, не просто как попало, а изящно: раскрывается, присгибая колено, повторяя это движение вторым, невольно прогибаясь в пояснице, потому что мурашки сбегают ниже, через живот — туда, на спину, и заставляют вздрагивать снова, вызывают ту самую волну, новую, сильнее прежней, которую ищет чужая ладонь. А ещё бессознательно сгребает простыню длинными, тонкими, почти девичьими пальцами, сжимает её по обе стороны от себя, вытягивается на простыне, крепче вжимается в неё затылком, демонстрирует натянутые жилки шеи. И градус вызова в стремительно мутнеющем, но таком же упорном взгляде набирает обороты. Беда близко. Беда так близко, как никогда, Слава даже не понимает, на что именно провоцирует, но судя по разрастающемуся теплу внутри он в полной заднице. И от этого самым приятным, тем самым напоминающим эффект от колющихся пузырьков шампанского образом кружится голова, а уголки губ трогает улыбка с нечитаемой эмоцией. — Зачем переживать? Наше с девичьей честью дело маленькое: выбрать галантного кавалера. Ещё и темпераментного, как выяснилось. И решимости этой самой ждать. Что-то неумолимо меняется даже в воздухе. И запал этот искристо-шутливый, ироничный, никак не хочет угасать, а Слава… Слава просто добавляет в свою очередь порцию топлива, внимательно следя за Димой. И совсем немного движется — так, чтобы чужие пальцы на коже сами стекли ещё чуть ниже. Нет. Нет, Дима не настолько пизданулся на голову, чтобы в этом споре двух упёртых баранов, которые даже не понимают, о чем вообще спорят, но рогами уже сцепились, докатиться до того, чтобы трогать чужого мужика за член. Даже если этот мужик максимально андрогинного вида, свой в доску и сейчас в охуенном нижнем белье женской половой принадлежности лежит с широко раздвинутыми ногами в его постели. Господи, какой пиздец. Кажется, он буквально слышит, как шарики в голове заезжают за ролики и там скрипят с таким звуком, как будто внутри черепной коробки огромный товарняк резко дернул стоп кран. Вот только если бы этот стоп кран кто-то дернул… Он бы двадцать раз перекрестился. А выходит, что звук есть, а тормозов — нет. От слова совсем. До такой степени, что требуется буквально секунда для того, чтобы ощутить кончиками пальцев легкую шероховатость — именно шероховатость кожи, а не что-то колкое, что, по идее, должно быть в этом самом месте, осознать, где именно он касается в этот самый момент не девчонку, одетую в чудесные кружева, а их блядского хоста с лудоманией на всю голову… и почувствовать, как эта самая мысль отщелкивает каким-то тумблером, автоматом отработавшим, который просто говорит — мне похуй, я вырубаюсь, а вы тут как-то дальше сами. Но ты всё равно не понял, что отключилось, так что всё окей, едем дальше. Всё окей и нихуя не окей одновременно. То есть как бы сейчас отщелкивает с осознанием — ему нормально. Вот прям нормально, не противно, не дико, а как будто бы… так и надо. Но вот потом будет нихуя не нормально, когда придётся рефлексировать по поводу того, что в моменте было нормально. А вот сейчас — нормально. Настолько нормально, что даже машинальной попытки назад дернуться нет. Рука лишь замирает почти там же, совсем немного смещаясь в сторону и чуть глубже пробираясь под кружево возле тазобедренной косточки и накрывая собой чувствительную складку бедра, пока вторая рука касается практически этого же места снаружи, все еще удерживая широко отведенное в сторону бедро возле нижнего края кружевных… не шортиков, но как там это называется у девушек Дима особо никогда не вдавался. — И на что же решимости ждет девичья честь? Вопрос — как говорится, не в бровь, а в глаз. И у Славы на него ответа нет. Нет хотя бы потому, что он сам… Не понимает и внезапно утрачивает способность отшучиваться дальше. Потому что дальше уместным выглядит только однозначное и прямолинейное, как фол последней надежды, заявление или всё-таки побег, спешный, громкий и такой же недвусмысленный, а Славу разъебывает до состояния дрожащего желе тем, как твердо и будто бы даже спокойно, чуть ли не привычно, как будто в этом нет ничего ненормального, Дима удерживает его в таком… Положении. Его пальцы т а м. Только вот так робко, стыдливо и без возможности назвать вещи своими именами об этом удаётся подумать прежде, чем голос Димы звучит, и уже это все внутренности скручивает тяжко, до узла, так, что это не поддаётся никакой логике и никаким объяснениям. А потом… Может, он едет крышей и это ложь собственной больной фантазии, может, оно и есть так на самом деле, но разобраться в этом не выходит, а факт остаётся фактом: голос Белова звучит… Как будто чуть более хрипло и вкрадчиво. Иначе. Просто иначе, гуще, весомее, и это пиздец. Полный, бесповоротный пиздец, такой, что перспектива выхватить по лицу уже не кажется пугающей: пожалуй, это единственное, что сейчас может остановить поезд, на всех парах несущийся один чёрт знает куда. Потому что… Всё. Всё, этот голос, сама структура вопроса, уже едва-едва напоминающего плывущему в ощущениях Славе шутку, перешибает и вынуждает вздыхать шумно, громко, отрывисто, влажно. Густой комок тепла скатывается в низ живота. Остаётся там. И спутать это, посчитать чем-то другим, кроме чистого возбуждения, невозможно: кровь приливает сильными толчками, бросается в щеки до яркой розовизный и даёт… Даёт удивительно чёткий и прямой ответ на вопрос о том, чего, прости господи, девичья честь ждёт, который в таком раскрытом положении скрыть просто невозможно: нежная ткань белья откровенная и честная, ничего не скрывающая. Стыдно. Стыдно ужасно, так, что Слава теряется окончательно без возможности сбежать, отшутиться или отреагировать, напрягается всем телом до едва ощутимой вибрации, сжимает простынь в кулаках, бедро сопротивляется давлению ладони, слабо пытаясь дёрнуться, чтобы свести колени снова, и всё это — один сплошной автоматизм, машинальные движения, на фоне которых мозг пытается понять, почему, блять, никто до сих пор никуда не бежит. И буквально всё, на что его, в конце концов, хватает — это немного жалобное, словно беспомощное, неизвестно, что на самом деле в себе несущее, но безумно органично смотрящееся со всем таким Славой вместе, со всем его образом, состоянием: — Дим… Просто — так. Может быть потому, что ему безумно надо разобраться в том, что Дима сейчас будет с этим делать. А может быть, потому, что надеется: и это засчитается за провокацию в их странном, очень странном споре. За провокацию это не засчитается, к сожалению, по одной простой, но очень крепкой причине. Ради осознанной провокации невозможно поднять собственный член. Нет, в теории, конечно, возможно, но для этого нужно долго и очень старательно думать о чём-то, что должно возбудить до такой степени, чтобы это из каких-то приятных, щекочущих сознание мыслей превратилось в полноценную физиологическую реакцию, которую невозможно спутать ни с чем другим, особенно — в таком раскрытом состоянии. Причем раскрытом как в прямом, так и в переносном, моральном смысле слова. Но это — совершенно точно не то, чем последние несколько минут занимается Ляднов. Он слишком… Здесь. Слишком в моменте здесь и сейчас и ни на секунду не отвлекается на что-то еще — глаза ведь зеркало души, по ним можно это прочитать без всякого труда. И в этом самом моменте здесь и сейчас у него… Стоит. Не просто как факт, а это можно даже отследить в процессе. Потому что взгляд всё равно всё это время находится где-то там, ниже пупка, следом за руками перемещается от одного бедра к другому через всё кружевное непотребство, и… И можно, блядь, отследить, в какой момент тени на этом самом кружеве начинают видоизменяться, менять свои контуры, подаваться навстречу и приближаться к рукам, фактически накрывающим обе паховые складки. Это пиздец. Это фиаско и апокалипсис для любой нормальной психики, и, наверное, для психики Димы в том числе — только в его случае с отложенным эффектом, как отложенная стирка у стиралки. Она обязательно разъебет всю ванную и снесет нахуй унитаз — но только попозже. Часика через три. А пока бессознательная реакция, окончательно захватывающая контроль над нервной системой, в том числе и центральной, реагирует гораздо быстрее, вываливая с языка первое, что приходит в воспаленный мозг, пока пальцы бесконтрольно сильнее сжимаются, оставляя розоватые пятна на молочно белой коже в самых противоречиво-провокационных местах. — Кажется, ты немного перепутал условия. Слава не выдерживает: с губ слетает короткий, нервный смешок. И даже не выходит сразу подобрать ответ, что-то помимо каких-то не то виноватых, не то жалобных звуков. Всё дело оказывается именно в этом ебучем когнитивном диссонансе, который выдаёт чужая психика. Перекладывание ответственности, малодушие — да, да, как угодно, в каких угодно позициях, просто… Любой, абсолютно любой нормальный человек от того, что на его глазах происходит вот это, уже десять раз если бы не сломал челюсть, то как минимум выставил бы из комнаты таким, как есть, или хотя бы… Блядь, хотя бы остановился бы. А уж точно не сжимал бы кожу крепче, так, что невозможно не ёрзать неловко, пытаясь не то уйти из-под них, не то подставиться — опять же, под них, потому что это приятно, потому что кожа внезапно горит и просит ещё этих прикосновений, потому что бёдра слабо выгибаются, живот поджимается и всему телу так сильно плевать на то, что Дима — это мужчина, оно просто реагирует даже на его голос явственным подёргиванием там, под тканью, на всё, что вот этот человек делает. И такой… Вязкий, густой темп правит этой ситуацией, что Слава, бедный, слишком сосредоточенный на Диме и его гребаных руках, поплывший Слава просто не в состоянии резко замахать руками, вскочить, начать извиняться или что там ещё положено делать в таких ситуациях. Он, вообще-то, в первый раз в жизни в чём-то подобном оказывается. Сам дружный со своей ориентацией, в постели мужчины, с разведёнными ногами и… И, сука, ладно, со стояком. Как будто та самая лягушка, которая не чувствует медленного повышения температуры в воде, а в итоге просто превращается в какой-нибудь гастрономический изыск. Вот и он… Сварился, блядь. — Тебе… Тебе тоже так кажется? Первое, что приходит в голову. Просто — первое, что ещё говорить, Слава не имеет ни малейшего представления, и что ему, главное, делать в такой ситуации — один большой, большой вопрос, включённый в список тех, что стоит себе задать на досуге. Там же. например, очевидное: что это за переходящая все границы разумного реакция на Диму? Мысли с неконтролируемой реакцией на сминающие кожу совсем, совсем, катастрофично близко к месту, где гореть начинает внезапно и сильно огнём, расходятся. Расходятся страшно, но Слава всё же догадывается схватиться за подол отброшенной юбки вместо простыни, которую он, прости господи, уже мнёт в кулаках, и осторожно, плавно, словно боясь спугнуть потянуть его вниз в попытке прикрыться. Правда, прикосновения от этого никуда не деваются, дрожь в теле очевидная и явная — тоже. Мучительно краснеющий Слава, беспомощный и явно тронувшийся умом, умудряется спросить только об очевидном, и то с такой жалобной неоднозначной интонацией, что хочется себя ударить. — Отпустишь?.. И самое, пожалуй… Топящее Славу во всём этом — то, что всё происходящее — точно не те действия, которые можно чисто механически перепутать с кем-то другим. С другим — в смысле с женщиной. Ну если теоретически… ну прям совсем глубоко теоретически — если, например, закрыть глаза, отключить обоняние, не трогать толком руками и поцеловаться с гладко выбритым мужчиной — там как бы… Рты у всех одинаковые. И можно было бы сослаться на то, что эта та самая пресловутая «естественная реакция организма». Но так девушки в постели точно не поступают. И дело даже не в том, что они не лезут мужчине под юбку и не оглаживают кружевное белье, а в том, что женщина крайне вряд ли будут властно раздвигать мужские бедра, и если Славик не скрытый фанат фемдома… У них большие проблемы. У обоих, блять, большие проблемы. У Славы — потому что его возбуждает до крепко вставшего члена такое доминирующее поведение со стороны мужчины, а у Димы — потому что его… Не смущает? Где-то в глубине души смущает, но только в контексте разрыва шаблонов и бьющихся в агонии когнитивных диссонансов. Не отвращает, не вызывает ни малейшего негатива? Да, в точку. Когда совершенно точно должно было бы у любого нормального натурала. Хотя сука, они бы и не полезли в женские трусы парню. Слишком много вопросов и слишком мало ответов. И эта капитуляция в одном единственном слове со стороны Славы — пожалуй, та редкая капитуляция, которая не вызывает какого-то победного торжествования, а лишь смятение и потерянность где-то глубоко внутри, чудом просто не трогающие опытом многолетним выработанное каменное выражение лица, отражаясь лишь в том, что на нем не появляется никаких победных усмешек, ухмылок — лишь бровь одна чуть вверх дергается… и пальцы медленно разжимаются, выскальзывая из абсолютно непотребных мест и возвращаясь обратно на свои собственные колени так, будто… Будто вообще ничего не было. — Ты… Условия спора вспомни, если выиграть хочешь. А то не видать тебе айфона, как своих ушей. Такое — нейтральное до возведенности в абсолют, абсолютно спокойное, не тронутое эмоциями, которые могут хотя бы мало мальски задеть, наоборот — будто бы… пытающееся не только в свой собственный, но и в чужой мозг привнести вот это чувство «а что, что-то было? ничего не было, мы просто шутили». Намерение Славу не задеть — оно прекрасное. Чистое, доброе, вечное, и, наверное, очень благородное, достойное того самого благородного кавалера, которого ищет себе любая барышня. Но всё идёт по пизде, кажется, именно благодаря ему. Может быть, Ляднов перегрелся. Или так сильно врос в женское бельё и юбки, хотя это сексизм чистой воды. Может быть, в конце концов, он просто шибанулся, но он не делает сразу того, что стоило бы: нет ни нервного кивка, ни попытки сразу и тихо слинять из чужой комнаты, вообще без слов, чтобы навсегда-навсегда забыть о том, что тут происходит. Вместо этого он, осознавая, что вот этих удерживающих его рук больше нет, а Дима отстраняется с максимально возможным тоном и умудряется его подъебнуть ещё этим дурацким спором, остро, всей кожей буквально, всем своим существом вдруг чувствует, как накатывает… Блять, обида? Такая смешная, нелепая и ужасно жгучая, как у ребёнка или девушки, которая ужасно старалась, выбирая, в чём встретить дорогого мужа с работы, а тот просто мимо проходит и идёт сразу за комп. По уровню силы и безосновательности эмоций — вот где-то ровно там, но по смыслу… Господи, да он не знает, что там по смыслу. Ему просто резко и без прелюдий становится обидно чуть ли не до слёз. Образно говоря. Потому что он тут… Сука, его развело так, что впору сгореть со стыда, а Дима просто — ноль эмоций, ноль хоть чего-нибудь, одно каменное лицо и в дураках, в проигрыше, получается, остаётся один он. Хер там. — Я помню, — отзывается, отлаивается даже Слава нечитаемым голосом. И сдерживается. Очень сильно сдерживается, пока одним движением оправляет ткань, вот только теперь чувствуя себя глупо и распадаясь напополам, вылетая из образа со свистом. Ещё сильнее сдерживается от любых необдуманных поступков, пока одну или две секунды неловко и шумно дышит, глотает воздух, которого, оказывается, всё это время не хватало. А потом… Просто не выдерживает. У него вообще так себе с терпением. И не просто садится на постели — расправляется, как пружина, резко, вырастая перед Димой очень, очень близко, совсем лицом к лицу. — Ты… Ты вообще… Это какой-то уморительный гормональный пиздец и апокалипсис, потому что он даже слов подобрать не может, настолько много в нём оказывается этого беспричинного возмущения. И мозг не думает, просто пальцы мгновенно вцепляются в Димино плечо с одним ясным посылом: просто так никто никого никуда, блять, не отпустит. Точно не так легко, как это сделал Дима, которому до обидного похуй. Или не похуй — потому что какого хрена тогда так старательно лез, куда только можно, как будто это в порядке нормы? Какого чёрта это вообще было? — Это ты начал. Если бы я… Если бы я так же это… Ты бы тоже не вспомнил. Уверенности в глазах — целый вагон. И смотрят они требовательно, как-то даже незло, но угрожающе, что ли, пока Слава каждое из этих слов выталкивает тёплым дыханием, слишком близко к чужому лицу рассеивающимся. И он почти, почти готов сделать ещё одну большую глупость, почти даже понял, какая это глупость сейчас будет, но для этого нужно ещё немного решимости. Благо, что Дима слишком дубоват и прямолинеен, чтобы в этих самых потенциальных глупостях разбираться. Нет, он не то, что не тупой, он вообще крайне умный мужик, и очень много что подмечает во всем этом поведении Славика. Но вот чужих мыслей по поводу того, какую еще хуйню можно натворить на этом гормонально эмоциональном всплеске… увы, не читает. Зато невольно всё же начинает улыбаться — нет, не надменно и ярко, а совсем едва заметно, одними уголками губ, наблюдая за этим порывом, который, на самом деле, нихрена не выходит из той роли, которая прекрасно сочетается со всем…воссозданным Лядновым образом. Ничего ведь не случилось. Почти. Просто хрустнула по швам психика обоих, но физически они еще не наделали ничего предосудительного. И Славик первым зассал, первым выкинул белый флаг, именуемый одним словом — «отпустишь?», а Белов лишь, как галантный кавалер, попытался свести всё недоразумение на нет, вместо того, чтобы по типично мужицки застебать за всё — и за стояк, и за поражение, и вообще за весь произошедший пиздец. А вместо немой благодарности и скорейшего замятия темы Славу перекрывает типично женским порывом «меня поматросили и бросили». Требующим крови и возмездия за поруганную узретым стояком честь. Пиздец. Форменный пиздец, но… Что уж там — отчасти даже… Милый. Особенно милый в том, как выглядит со стороны. Во всех этих дерганых движениях, в оскорблённости утрированной до глубины души во взгляде, в попытке как-то не то перевести стрелки, не то оправдаться, но в итоге звучащей просто как нечленораздельная белиберда, которую Диме не удается понять при всём желании. Зато вызывает другое желание. Потянуться навстречу рукой — теперь, благо, не туда, где они только что были, а к щеке, полыхающей розовым огнем, которого Славик, кажется, даже не замечает, легонько сжать ее между большим и указательным пальцем, и не то подергать так, как с ребенком, не то в то же время успокаивающе погладить подушечкой большого, как со взрослым. — Родной, ты это… Если тебе неловко — или тоже сделай вид, что ничего не было, или если уж очень хочешь поговорить — давай четко и по фактам, что я начал, что бы ты «так же это», и что я бы не вспомнил. У Славы глаза в ответ на весь этот снисходительный беспредел сверкают так ярко и обиженно, что можно было бы обжечься, будь эти эмоции ещё хотя бы немного острее, глубже или темнее. Но это… Не так. Такое оно, блин, всё странное: он вроде бы злится, сильно злится, вспыхивает абсолютно искренне, потому что неискренне невозможно, раскрывается слишком, а всё равно во всём этом… Что-то не то. Как будто за время, проходящее бок о бок с Беловым, он совсем адаптируется и смело решает, что вот так с ним, с Димой, — можно, или вроде того. Как будто где-то сохраняется ещё какая-то нелепая шутка, которая длится, длится, длится подо всем этим диалогом красной нитью и не заканчивается вместе с тем, как лицо Белова принимает этот долбанный вид непробиваемом Моаи, даром, что не на острове Пасхи вроде родился. — Мне не неловко. Мне… Я… И рука эта, за щеку прихватывающая, и тон, и сами слова — всё на него на секундочку действует так, что выглядит, будто всё вокруг взорвётся. Проблема в том, что взорвётся явно не чем-то плохим, а скорее как долбаное конфетти, громко, немного пугательно, но совершенно безобидно, да ещё и с дурацкими абсолютно блестяшками. Даже голос как-то мяукает всё больше, губы подрагивать начинают немного по-детски, и он их кусает, хватая воздух, пытаясь хоть как-то в себе уместить всё это честное совершенно возмущение, высказать его в словах, разобраться в своей мотивации. Но в конечном итоге просто надувается, как воздушный шарик, спутывается в одновременном острейшем желании и Диме пребольно врезать по тому же плечу, за которое держится, и сбежать с поля боя и доказать, что… Что-то, в общем, блин, доказать. Ещё секунду, ещё всего одну секунду взгляд Славы по Диминому лицу мечется, пока он весь вибрирует звонкой стрункой натянутой, рот приоткрывается в попытках что-то сказать умного, но вот эта улыбка, прячущаяся у Димы в тенях на лице, доводит до абсолютного беспамятства. Обидно, обидно, обидно ужасно, ничего не понятно, внутри закипает целый котёл эмоций, которые никак не могут быть испытываемыми по отношению к Диме, а ещё они чудовищно похожи на все те чувства, которые поднимаются во время буквально каждого их спора. И шарик… Закономерно лопается, трескается с хлопком, когда вместо каких-то идущих на ум бессмысленных «я вообще» и «ты вообще» Слава с невнятным смазанным звуком, полным недовольства, дёргается вперёд. Тонкие прохладные пальцы сжимаются по обе стороны от широких Диминых скул, а сам он просто жмурится и влетает, вжимается в чужие губы своими, потому что это кажется ему одним-единственным способом смести с лица титаническое спокойствие и пусть и добрую, но всё же насмешливость. Вот просто интересно, что всем этим Славик хотел… донести? Сказать? Сформулировать? Добиться? Нет, у Диминой фантазии реально есть пределы, и один Ляднов все-таки только что пробил. Фантазию, но… не выдержку, которая, внезапно, вопреки всякой логике здравой нормального поведения ортодоксального натурала, оказывается сильно крепче и непробиваемее, чем он даже сам мог о себе предположить. Ну серьезно, что должен сделать любой нормальный мужик, когда его на полном серьезе засасывает другой парень? Ну пусть не такой же здоровый и меховой мужик, как он сам, а андрогинный мальчишка с шелковыми крашеными волосами и в женском кружевном белье, но тут, к сожалению, еще большой вопрос, облегчает ли это или, наоборот, усугубляет ситуацию. Наверное, должен сурово, просто и по-мужски — уебать. Крепко так, с разлёта, чтобы немножко вернуть в реальность и напомнить, где и с кем находится. Только вот такого желания. Даже на горизонте не возникает. В какой-то момент Дима, по всей видимости, преисполняется до такой степени, что бегунок скилла невозмутимости улетает в какой-то ебучий космос, и вся телесная реакция, которая происходит в первый момент, ограничивается лишь ещё выше подлетевшей в недоумении брови и широко распахнутых глазах, вперивающихся в отчаянно зажмуренные Славины. Ну пизданулся мальчик, ну что с него взять? И он с ним за компанию, похоже, если уловить ту секундную мысль, пролетающую в голове — мысль о том, что губы у Ляднова как у девчонки. Такие же мягкие, пусть тонкие — но всё равно нежные до неприличности. Всех вылечат. И Славу вылечат, и его самого вылечат. Парика только нет, чтобы стащить с себя для полноты каноничности картины с озвучкой Крачковской на заднем плане — да похуй, молодое поколение всё равно почти наверняка не поймёт, что это за отсылка. Это не что-то намеренно мстительное, это просто то… как это ощущается. Слава из кожи вон лезет, чтобы вывести его на эмоции, а получается только укрепить в них еще больше, потому что ни бить, ни орать Белов не планирует. Наоборот — уголок губ там, под чужими губами, сам вверх вздергивается, и рука, на скуле все еще лежащая, машинально обводит ее всю целиком большим пальцем, чуть поддавливая, но не до такой степени, чтобы насильно отстранить. — Эй, мне не шестнадцать, у меня от такого по стойке смирно не встанет. Точно так же отчаянно, как и жмурится, в ответ Слава распахивает ошалелые глаза. И комом, обиженным полыхающим огнём в нём стоит такое подлинное непонимание, такая беспомощность и окончательная уверованность в собственной глупости, что смотрится… Кажется, смешно и жалко настолько, что даже он сам может понять это со стороны и где-то в глубине, тем самым неслышным мудрецом, который очень сильно потом будет раздавать ему пизды за все содеянное, это принять. Провал. Пиздец. Катастрофа и ебучий апокалипсис, который Слава всеми силами попытался отменить, но вот теперь чувствует себя бьющимся об оконное стекло комариком. Оно большое, комарик — маленький, и, судя по всему, ещё вдобавок тупой, ёбнувшийся окончательно. Слов таких нет, чтобы это обозначить, кроме как топ-1 в списке главных факапов года. Жизни. Ещё и при том, что он успевает прочувствовать чётко: может, у него губы, как у девчонки, а вот у Димы… Как у Димы. Со всеми сопутствующими. И где-то там, внутри, это не смутило его вообще. На это похуй. Не похуй — на отношение Димы, на то, что сам прямо сейчас к своему большому сожалению творит, но ещё не может в полном масштабе осознать, ведомый эмоциями, гормонами, чем угодно ещё. А вот на что, у него борода, блядь, похуй, вот такая вот история. Не очень понятно, что именно происходит внутри в момент, когда Дима… Осадить пытается словами? То ли всё лучше становится, потому что Слава действительно осаживается, то ли хуже, потому что сиюминутная обида здесь и сейчас перекрывает с головой, целиком и полностью. — Да ты, блин… Выдох горячий чужую кожу обжигает ещё, но руки с лица пропадают быстро. Соскальзывают даже, слетают, обвисают плетьми. И Слава следом вырывается — не то, чтобы его вообще держали, но ощущается это почему-то именно так — тоже практически мгновенно, одним юрким движением скатывается с кровати вовсе. Идти надо. Бежать. И это чувствуется в том, как кратко и неловко он переминается. Но ответить хоть что-то хочется больше, хотя бы для того, чтобы не оставлять этот разговор вот таким. А поводов для рефлексии и битья головой об стенку и без того достаточно, так что можно не зажиматься. И поэтому срывается одно… Не злое, даже не сильно-то негативное, но исступленно-эмоциональное, жалобное, максимально растерянное: — Другому кому-нибудь, блин, айфон купи. Чурбан. А следом он только гордо одёргивает ебучую юбку, расправляет узкие плечи, и — всё, устремляется к дверям, намереваясь хлопнуть ими так громко, как только выйдет в лучших традициях оскорблённых девиц. И плевать уже, если честно, зачем. Такое ощущение, как будто все мыслительные процессы у Димы сейчас проходят на уровне интуитивно подсознательного. Ну просто потому, что если всё это будет обдумываться сознательно — он просто пизданется. Такие вещи нужно переваривать постепенно и дозированно, а не с наскоку на ходу, доводя мозг до добровольного инсульта. И вот это самое интуитивное подсказывает — так правильно. Славика сейчас ебашит по мозгам когнитивный диссонанс слишком противоречивых вещей. Вроде бы гордость какая-то практически девичья требует ответных эмоций каких-то, а не вот этого образцово показательного спокойствия, но вот только каких именно — он сам не имеет ни малейшего понятия. И если всё-таки их добьётся — хуево потом будет всем. По факту им обоим уже более чем достаточно почвы для рефлексии на дай бог ближайший месяц, если не больше, и делать что-то дальше стоит не раньше, чем оно хоть как-то перевариться. И вот тут слава богу, что это всё ещё всё на уровне подсознательного — потому что сознательное бы надавало бы само себе огромных жирных лещей за одно только это «дальше». Какое нахуй дальше, с чем? С тем, что лапал под женскими трусами пацана, или с тем, что не дал ему пизды, когда тот полез сосаться на одухотворенном эмоциональном порыве? Так или иначе — здесь можно было бы ещё поотвечать за базар, и за свой, и за чужой, осадить как-то эту обиду, попробовать привести в чувства и напомнить, как всё это смотрится со стороны, но… Дима не делает ничего. Ровно ничего, от слова совсем, лишь провожает взглядом абсолютно по девичьи и при этом удивительно органично взмахивающего юбкой в направлении двери Ляднова, оставляя и себя, и его с… Временем на подумать и порефлексировать. Себя — всё понятно, там без бутылки вискаря не разберешься, а его — без вот этого волшебного пиздюля в моменте здесь и сейчас, чтобы просто не перегрузить нервную систему. Потому что если он осознает свои действия слишком быстро — это может быть слишком сильным потрясением для юношеской психики. А так пока поживёт со своими обидами — хотя бы начнёт утрясать это всё постепенно, более деликатно. В глобальном смысле ведь всё равно никуда не денется. «Спириты» — не та команда, из которой с радостью бегут по собственной инициативе, и это — отдельная гордость всех, кто стоит у её истоков, в том числе самого Белова.