Спорим?

У Славы плохо с драматизацией. Ну, то есть как… Может и хорошо: в моменте, в потоке, так сказать, в ресурсе. По каким-то отдельным темам, которые выбирает мозг. И да, сматываясь от Димы со скоростью звука, он здорово психует. Но это длится не так долго, как можно было бы себе представить. Наверное, всё дело в его бедовой, глупой, очень лёгкой голове, в которой едва-едва задерживаются сложные мысли. Но сначала истерический путь куда-нибудь в ванну, направленный на то, чтобы пойти и тщательно пропустить через себя все впечатления, успокоиться, пересекает Ярик с вечно нейтрально-счастливой мордой. Ему хочешь, не хочешь, а всё равно будешь отвечать. Потом, спустя три минуты терпеливых попыток не придушить болезного и объяснить, что юбка — это не знак того, что Слава наконец-то признал себя и накопил на полный трансгендерный переход, желание театрально умываться ледяной водой и разглядывать себя в отражении зеркала, оглушенно трогая ладошками красные щеки, улетучивается, потому что приходят желания куда более прозаические, упасть куда-нибудь и выпить ещё кофе. И… Выходит так, что Слава оказывается в глухом и плотном ахуе. Как в вакууме, только в ахуе. Как будто бы мозг ответственно сообщает ему, мол, дорогой друг, меня там, с тобой, не было, поэтому давай ты как-нибудь сам отрефлексируй всё, что с тобой случилось. Даже уйти обратно, к себе в квартиру совесть не позволяет. Обещал же. Проспорил. Слава просто максимально окружает себя людьми, охотно становясь объектом для шуток, провоцируя их самостоятельно, лишь бы в глаза никто не заглядывал, и старается не особо смотреть по сторонам, чтобы не наткнуться на предмет собственных мыслей, но то и дело ловит себя на том, что прямо посреди очередных разгонов по поводу того, кто, где, когда и как будет склонять другие команды на Рияде, залипает… Куда-то. В окно, в стол, в сложносочинённое лицо Ильи. Крутится в это время только одно простое: я поцеловал Диму. Почему-то, блять, как сразу после хлопка дверью, так и потом, спустя час, два, сутки и неделю, которая пролетает незаметно, это всё равно… Буквально единственная вещь, которая трогает его по-настоящему. Он пытается простучаться к себе туда, за стенки черепа, чтобы понять ещё хоть что-нибудь, но всё, что приходит — страшная неловкость и удушливая робость. Славе кажется: он по своей глупости похерил что-то хорошее. Он понимает это не сразу, но вот как только из жизни пропадают ежедневные практически суечения вокруг Белова, это чувство догоняет его и шибает по затылку. Его перекрыло, да. Причём самобичеваться по поводу того, что стало причиной этого «перекрыло» не возникает никакого желания: в конце-то концов, господи, боже, его трогали, да ещё как трогали, ещё где и… Кто? Блять. Кто — это Дима. И Слава удивительно спокоен по этому поводу, как будто бы всё так и надо, случается. А вот то, что утренние походы в зал и подтаскивание чашек чая под нос логически исчезает — это… Образует в его сердце небольшую, болючую, поднывающую дырку. Как будто что-то хорошее было, а теперь пропало, как будто Слава ужасно увлёкся этой игрой «окружи Белова собой», что даже не заметил, как в кратчайшие, стремительнейшие сроки… Привык? Подъебов стало не хватать ещё в первую неделю. А потом и вовсе стало виновато, стыдно, дохера тоскливо и печально, потому что что с этим делать, Слава не знал, а идти разговаривать и требовать сделать всё как было… Так это ж он сам объебался. И не то, чтобы после всего Слава предпринимает решение тотально игнорировать Диму в лучших традициях подростковых сериалов. Нет, нет этих шараханий по всем углам и диких взглядов исподлобья, всё просто становится как обычно — и ещё немного холоднее. С какими-то неловкими отстранёнными улыбками. Просто больше Слава не решается подвалить к залипающему в телефоне Диме, доебаться до него без повода или остаться с ним совсем наедине, потому что совсем, совсем, совсем не понимает, что делать дальше с чужой поруганной гетеросексуальной честью, собственным огромным «пиздец, как тоскливо и тошно» и ощущением, что крупно облажался. А ещё пониманием: после того, что он натворил, — к Диме почему-то ноль процента осуждения, наоборот, всё больше благодарности, что отпустил его бескровно и с целой челюстью, только с помятой честью, — как раньше уже не будет. Просто не получится. Даже на Рияде Славик ведёт себя прилично. Снимает Диму, когда надо, переговариваясь через объектив камеры и неспешно, скользко сливаясь, когда не надо, не куксится и не строит заломанных рук, просто фоново подскуливает где-то внутри себя. А лучшее лекарство от этого подскуливания для Славы, тем более для Славы, который перманентно в крепком ахуе — это собрать вокруг себя такую же компанию ебанько, которая в кои-то веки, ради разнообразия, разбавляется счастливым гоготом двух гусей — серого и белого, Маги и Дэна, по неизвестным причинам преисполнившихся друг в друге. Они вчетвером — плюс ещё вездесущий Ярик — тусуются на улице, дышат воздухом после групп, довольные, потому что билет в плей-офф выписан уже, что-то очень горячо обсуждают, но Слава, к своему великому сожалению, снова из разговора отлетает. Да так плотно, что, когда какой-то резкий звук возвращает его обратно, разбираться в сути диалога и строить из себя собранного человека приходится уже по ходу пьесы. Мага наставительно тычет Ярику: — …Потому что, блять, хуйнёй страдать не надо на картах, и нормально всё будет. Ты этого… Дурачьё, Тоху вспомни, он же чисто от настроения играет. А у нас — план, блин. Техника. А Найдёнов только скрещивает руки на груди и фыркает в сторону Дениса: — Вон, сидит рядом с тобой твоя «техника». Тоже как драфты, так не знаешь, с какой стороны чего ждать. Ну и Илья, вообще-то, тоже. Короче, нет, я буду просто верить и надеяться на лучшее, но опасаться худшего. — Да ничё не будет, ну, не начинай. Уж щас-то Илюха точно… И это оказывается отличный момент для Славика, чтобы влететь в беседу. На свою беду. — …Будет вести себя, как психически здоровый человек. Блин, вот кто-кто, а Илья сейчас точно выебываться не станет. У него даже какие-то аргументы есть. Всё равно нельзя не заметить, что пацаны бодрее и заряженнее, чем на Бали, в Берлине — через объектив всезнающей камеры так точно. И в Илью он поэтому верит абсолютно искренне. Но Ярик резонно кивает: — Да стопудово будет какая-нибудь дичь. Типа «Ярик, заебал, я себе щас пикну Бриста». Уже по ходу драфта. Поднимается смех, за которым Слава успешно пропускает, как Мага вскидывает взгляд куда-то ему за спину, за скамейку, на которой он скукожился. Но честь Ильи требует отстаивания, а душа, немеющая потихоньку в собственном мутном внутреннем конфликте, какого-то движа. — Спорим? Я в Илюху и в его благоразумие верю, пиздец как верю. Одного знаменитого, легендарного практически «спорим?» достаточно для того, чтобы все присутствующие не то, что заржали резко, но как бы… Продолжили гиенить, что, в общем-то, Славу не останавливает — только подогревает. — Да харош. Я… Рот ставлю, блять, никакого Бриста не будет. — Вот прямо рот ставишь? Наверное, сейчас для Славы этот голос прямо за спиной звучит как набат, как смертный приговор, как обухом по голове, вставьте еще с десяток максимально жестких сравнений, любые будут уместны. Хотя на самом деле всё это время, которые они проводят… как бы порознь, хотя как бы ничего всерьез не меняет, картина мира со стороны Димы выглядит совершенно не так, как ее рисует себе Ляднов. То, что он драматизирует и всячески выражает это в своем поведении — это более чем ожидаемо. Настолько ожидаемо, что Дима… Даже не лезет. Мог бы, мог бы как минимум подойти и объяснить, что не держит какого-то, ну, не зла даже, негатива по поводу всей той неловкости, что произошла утром в тот неудачный спор, но… Да хер его знает, почему не подходит. Может, потому что в няньки не нанимался. А может, потому что сколько ни пытался отрефлексировать произошедшее сам — так и не получилось. Серьезно, что он должен был испытывать? Приступы самобичевания по поводу того, что натворил хуйню, противоречащую принципам? Никак. Вот не самобичевалось от слова совсем, хоть ты тресни. Отвращение к самому себе или Славику? Упаси боже, себя Дима как любил так и любит, а Слава… Единственная эмоция, которую вызывал Слава всё это время — это какое-то родительское насмешливое с высоты своих лет без капли злобы сопереживание. Примерно как у матери с отцом, которые наблюдают за тем, как их сын переживает разочарование в своей первой влюбленности, которая обязательно должна была быть раз и на всю жизнь — вроде и сказать много чего можно, но сам должен пройти через этот опыт, сделать свои выводы и набраться ума. И более того — Дима тоже… Скучал. Если это можно назвать таким словом, потому что, опять же с высоты лет и общей фоновой флегматичности всё это ощущалось и ощущается гораздо сдержаннее и совершенно точно не так ярко влияющим на психику в моменте, но так или иначе — он тоже привык. Привык к тому, что Слава постоянно где-то… рядом. Но не как назойливая муха, нет, а в удивительно хорошем смысле слова. Когда просто в нужный момент есть кому подать кружку с чаем, выслушать дедовский бубнеж по поводу очередной головомойки от оргов турнира или составить компанию в утренней тренировке в зале. Но всё это время он держится максимально невозмутимо. Даёт это самое неограниченное время на подумать, уложить, успокоиться, понять, что от него здесь никто не шарахается и никто не гонит взашей, просто находится там… где находится, оставляя возможность подойти, если захочет, или наоборот раствориться в пространстве, если пока не готов. Ровно до этого самого момента. Пока не слышит ключевое слово, красной нитью проходящее через всё их общение. И в очередной раз дающее понять, что Слава… нихрена не меняется. Не делает никаких мудрых выводов из того, что уже произошло, не осознаёт, что его лудомания до добра не доведёт, не следит за своими словами и действиями, и это… Не выбешивает, нет. Скорее заставляет мысленно закатить глаза с каким-то немым «не опять, а снова», осознанием, что, похоже, даже такой встряски этому неугомонному ребёнку недостаточно, чтобы остепениться и наконец повзрослеть. И такое… кардинальное решение вываливается само собой — даже раньше, чем он сам успевает толком подумать. — Ловлю на слове. Непонятно, что для пацанов, наблюдающих за этой сценой оказывается более разрывным: сам факт того, что Дима, похожий на несущую справедливость тень отца Гамлета, подкрадывается к Славе вот так, то, как стремительно Ляднов белеет, или то, как он же подпрыгивает практически на месте, ещё даже не понимая, что вообще произошло. Но факт остаётся фактом. У Маги чуть слёзы из глаз не брызжут от общей нелепости картины, он заваливается на хохочущего Дениса, а Ярик просто пережимает переносицу двумя пальцами, пытаясь просмеяться в себя, но тоже заваливает эту задачу. — Да что ж ты, блять, пугаешь так, — выдыхается рвано и поспешно, пока оттенок лица несчастного Славика причудливо сменяется с ещё более белого, чем обычно, на пятнисто-розовый. Он ведь реально вздрагивает так, что в первую очередь пугается самого Димы, и только потом до него доходит, что, нахрен, он слышит. Да, это первый раз за прошедшие недели с той самой ссоры, когда они опять вспоминают про эту… Даже сложно сказать, что добрую, но всё-таки традицию. Почему-то больше со Славой никто особо спорить не хочет, а тут… Он на Диму оборачивается через плечо, весь на месте перекручиваясь вопросительной запятой, а в глазах — целое море неверия и недоумения. Неожиданно, причём, такого искреннего и честного, распахнутого, которое начинается с недоверчивой мысли «ты, что, со мной разговариваешь? так можно?». Где-то на фоне, пока Слава чужое лицо разглядывает, пытаясь определиться с происхождением целого вихря чувств, вызванного ровно одной буквально фразой, снова голос подаёт Ярик. Сквозь смех чуть ли не стонет: — Блин, Дим, я с ним спорить хотел, за такой-то ценный приз… И у Славы целый замес эмоций на лице: и недовольство, и вот то самое, одному только Диме предназначенное недоверчивое удивление, и смущение тем, что за его слова зацепились так неудачно, и вообще… Всё. Всё — крупными субтитрами на лбу. Он отзывается незамедлительно, огрызаясь сначала на Найдёнова: — Да иди ты. Я вообще… — и очень хочется сказать «пошутил», но нифига. Нет. Слава, блин, никогда не берёт свои слова назад и с упорством трактора в лютый снегопад, просто принципиально продирается сквозь всё, что нагородил, даже если. Его интересует, ему важнее всего другое, даже сейчас, пока ещё не до конца доходит весь масштаб проблем, которые устраивает собственный язык. Он от Ярика отмахивается, снова к Диме — с прищуром, зато без осознания, о чём именно идёт речь, зато с вопросом сразу и обо всём: — Шутишь, что ли? — Старшим надо уступать. Дима даже не смотрит на Ярика — но тот не будет в обиде, он слишком хорошо его знает. Слишком долго вместе, плечом к плечу, от самых истоков тех Спирит, которых имеют здесь и сейчас, почти в эти четыре руки команду собирали, так что должен произойти, пожалуй, какой-то вселенский апокалипсис и амнезия у обоих, чтобы нарушить это абсолютное взаимопонимание. К тому же, они оба знают, что Ярик прикалывается, а вот Белов… Про их относительно обоюдную с Лядновым лудоманию знают уже, кажется, даже не только внутри команды, но и за ее пределами. Правда, вряд ли сейчас он догадывается о том, что это уже не про азарт, а скорее про нравственно поучительную историю о том, почему с этим азартом иногда нужно думать головой и не заигрываться, чтобы не хапнуть слишком крепкого говна на свою голову. А может и догадывается. Найдёнов — слишком умный парень, гораздо умнее, чем могут предположить многие. В отличие от наивного Славика. Нет, он не глупый, просто… просто еще жизнью не наученный. А ведь Дима почти слышит это «пошутил». Даже более того — искренне надеется его услышать. Вот прям ради этого практически всё это и затевает, рискуя предположить, что может быть ну хотя бы здесь Славику наконец хватит здравого смысла, чтобы сначала подумать, а потом вписываться, но… Увы. Не хватит. Придётся переходить к плану Б, более жестокому, причем степень его жестокости будет измеряться исключительно благоразумием двух человек в команде — Ильи, как человека, который на самом деле может, вполне может выдать какую-то хуйню, просто потому что… умеет. Потому что может себе позволить выкатить почти любого героя в единицу и отстоять так, что претензий не будет, даже если это будет Оракул. А еще — Ярика, который с Ильей весьма неплохо общается и может вбросить всю эту предысторию Мулярчуку, простимулировав тем самым на практически безоговорочное участие во всем этом цирке. В конце концов, после трех таких мажоров терять практически нечего. — За базар нужно отвечать, Славян. Забьёмся? Во всём этом плане не учитывается буквально одна важная вещь: у Славы не складывается одно с другим и совсем чуточку другая мотивация, отличная от одного простого «я должен спорить и отстаивать себя всегда и во всём, даже если это тупо». Он во все глаза смотрит на Диму, который на своих классических максимально серьёзных щах вбрасывает ему очередной спор на… На что, блядь? На… Эту концепцию даже осмыслить сложно, но Слава не торопится, Слава зато в красках себе её представляет, так сказать, визуализирует с диким недоумением, а ещё думает о том, какого хрена вообще Диме может прийти в голову выкатывать вот это после того, что между ними… Да не произошло даже — стряслось. Это или какая-то извращённая проверка, осмыслить которую никак не получается, или… Или что-то другое, но что-то, от чего в груди и животе делается не то весело и азартно, не то волнительно и тревожно. То есть он ходит и думает, как бы так сделать, чтобы добыть стирающий память аппарат из «Людей в чёрном» и вернуть всё как было раньше, заодно вяло принимая сам факт того, что его потянуло полезть к Диме сосаться с каким-то неопределенным мрачным весельем, а этот вот, блин, человек, просто приходит и пытается вписаться с ним в спор на… Рот. Славе очень хочется спросить, хорошо ли Белов подумал. Но суть проблемы в том, что он даже сам не думает — ни хорошо, ни плохо, ни хоть как-нибудь, потому что его сходу простреливает всего ровно одной мыслью: что бы Дима ни творил, пусть продолжает, потому что пока нихрена не понятно, но очень интересно. И потому, что Диму просто надо… Обратно. Так что никаких вариантов отбрехиваться от спора и сбегать — только вперёд и с песней. На практике это выглядит, как рука, которая мгновенно взметывается в избитом жесте по направлению к Диме, и нехорошо сверкающие глаза, в которых ещё ни капли осознавания, к чему для него приведёт самый худший расклад спора. В конце концов… — Илюша — разумный человек. Ему и честь доверить не жалко. Давай, я говорю: никаких Бристов и хуйни. Ярик, — он оборачивается к Найдёнову, наблюдающему за ними двумя как-то уж очень пристально, пока Дэн и Мага просто откровенно веселятся. — Иди, разобьёшь. И абсолютно плевать даже, чем это кончится. Гораздо нужнее — разобраться, что там, блин, в чужой голове творится, кому всё это нужно, почему Дима даже не пытается замять то, что случилось, а легко вписывается в такую неоднозначную и попахивающую очередным потенциальным переломом психики затею. Вся проблема этих крепко сжатых и разбитых с какой-то очень лукавой усмешкой со стороны Найдёнова рук — в том, что Дима… Действительно не слишком хорошо подумал. То есть как бы подумал, но не до конца. То есть… Да, он понимает, как звучит формулировка этого очередного спора, который по своему дебилизму, если смотреть поверхностно, перебивает даже тот, всё еще висящий где-то в воздухе спор про айфон и стояк, который озвучивался в гораздо более трезвом уме и доброй памяти. Вот только… Это же действительно вбрасывается как какой-то изощренный воспитательный манёвр. Что-то про «припугнуть», как у родителя, который грозится ребёнку, что того сейчас оставят одного на детской площадке. Чтобы в лучшем случае — испугался сразу и понял, что вообще периодически вываливается из его рта и впредь думал, что говорит, прежде чем собственно говорить, в худшем случае — перетряс всю свою нервную систему в тот момент, когда наступит роковое продолжение банкета вместе с поражением, поспособствовать в котором Мулярчук вполне способен. А вот что будет дальше… С тем, как ему самому жить и какую тактику выбирать, если этот момент таки наступит — разобраться как-то проебался. Вот просто до банального полного отсутствия мыслей и планов по поводу того, а что он сам собственно будет делать, если рак на горе свистнет и прочие условия будут выполнены. Что, припугнуть до последнего и отпустить? Не по-мужски как-то, звучит практически как бесславно проёбанная репутация. Пойти до конца? Звучит еще более не по-мужски с учетом условий спора, а еще как бесславно проёбанная психика — и их нежно любимого хоста и своя собственная. Вот только путей к отступлению уже нет — ладонь уже сжимает чужие прохладные, влажные пальцы, которые еще через секунду размыкает третья рука, отзываясь где-то внутри черепной коробки очень нехорошим, нездоровым гонгом и не оставляя ничего, кроме как завершить весь этот всплеск будущего апокалипсиса одним коротким, но ёмким: — Заметь, Славян, не я это предложил. Слава замечает. Вообще всё замечает: и то, что парни продолжают ржать абсолютно беспечно, явно не предполагая, что по такому поводу и на такие ставки они с Димой прям по-серьёзке спорят, и хитрое ебало Ярика, и набор каких-то неопределенных, но явно потенциально угрожающих мыслей в чужих глазах. Он просто думает: ладно. Ладно, давай посмотрим, что из этого выйдет. Потому что Дима со Славой не спорят не всерьёз, они, блять, всегда идут до конца, как бы странно это ни выходило и в какие бы дебри, сюрреалистические ситуации на грани бреда и непролазные леса это не заводило. Даже когда оба не осознают, к чему это может привести. Вопрос только один, на самом деле, Ляднова волнует. Чего на самом деле хочется больше? Того, чтобы Илья вёл себя прилично, или того, чтобы он ебнулся? А потом смотреть на то, что будет твориться с Беловым от осознаний собственных перспектив, и как он будет отнекиваться, отказываться и изображать благородство. Потому что, разумеется, брать с него такой долг в конечном итоге не станет, как любой разумный, гетеросексуальный мужчина. И вот это, эти мысли — точно проблема. Как и комок в желудке, туго завязывающийся от внезапного прилива неоднозначной порции адреналина, разгоняющего кровь. Но Слава проблемы не решает, он их просто игнорирует до тех пор, пока получается. А потом надеется, что что-нибудь придумает в импровизационном порядке. И тут этот план на все времена тоже не должен подвести. * * * Сучий Илья Яторо Мулярчук решает выхуярить на первом же драфте. Это не смешно настолько же, насколько смешно: Слава сначала лезет всем под руку, пытаясь выцарапать контент для влога, потом отходит, наконец, в сторонку, туда, откуда можно спокойно наблюдать и изображать благодарного зрителя, отвлекается на ленту инсты буквально на секунду, оборачивается, а там… Не просто результат выхуяривания, а Бристлбэк. Охуенно. Вот так сразу, быстро, и… И охуенно, да. Кажется, в этот момент глаза даже предпринимают попытку проморгаться, чтобы точно поверить в то, что видят, а губы сами начинают расползаться в нервной и обречённой, знающей какой-то одновременно ухмылке. Похоже на ебучую шутку, подставу или то, что на самом деле в глубине души Слава — экстрасенс наоборот, пророчить умеет, а трактует всё с точностью до того, чтобы навредить самому себе. Дима сидит рядом. Слава в курсе, ему для того, чтобы это осознавать, смотреть на него и уж тем более поворачиваться не надо, некую угрозу, так сказать, можно чувствовать буквально кожей и всеми фибрами души. Но ему кажется, что большое, громкое и очень выразительное «я же говорил» повисает в воздухе, и ему просто необходимо дать хоть какой-то выход. Всё, что получается выдавить, выдохнуть практически, ощущая, как в лицо бросается подпекающая, густая краска, и внутри всё завязывается узлом: — …Пиздец. Короткое, резюмирующее, такое… Всеобъемлющее слово, как нельзя лучше способное охарактеризовать суть проблемы. После него выходит прокашляться и всё-таки попробовать скосить глаза в сторону, чтобы оценить состояние собственного, блин, оппонента. — Если б не знал тебя, подумал бы, что ты его подговорил. Брист, серьёзно? Именно он? — Мужики за базар отвечают, а за драфты — Айрат, так что я тут вообще ни при чем, ни с ним, ни с Илюхой словом не обмолвился. Вообще это тот случай, когда лишних слов даже не нужно. Гораздо красноречивее не то, что доносится со стороны Славика, а то… что загорается на большом экране в лобби, перед которым они оба залипают на диванах. Ничего ведь не предвещает беды. Ну брист и брист, Дима даже толком не вдается, залипает в телефоне, переписывается с Русланой по каким-то рабочим делам, одним глазом поглядывает, пока не… Пока на фоне колючего ежа не загорается не ожидаемое Collapse, а выглядящее как приговор одним-единственным словом и насмерть — Yatoro. Взгляд на лице Славы фокусируется сравнительно медленно, но сразу же различает, как и без того довольно бледная кожа практически зеленеет, и в то же время покрывается багрово-красными пятнами осознания. Осознания проигранности того манёвра, в котором самонадеянно думал, что выедет чисто на благоразумии другого человека, за которое отвечать не может никаким образом. Утопии, в которой Дима изначально пытался его убедить. На лице вроде бы должна расплыться победная ухмылка. И она даже расплывается. Только под ней, там, всё гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. С одной стороны — да, он же победил, и это торжествование не может не присутствовать в здоровом мужском духе, зараженном этой лудоманией в более… хочется верить, более адекватной и сдержанной форме. Но там, где должно быть понимание, что с этой информацией делать дальше — всё еще звенящая в обезьяньи тарелочки пустота. Такая, звенящая еще на протяжении всей карты, за которую Слава больше не роняет ни слова — даже когда пацаны выносят ее вперед ногами, очередной раз доказывая, что Илья… может себе позволить, если захочет. Вообще всё что угодно может себе позволить, даже Оракула или Лиона, не говоря уже про Бриста. — Так что там… Насчёт рта? Эдакая финалочка, озвученная сразу после финального горна под падающий вражеский трон. Финалочка, которая приходит сама с собой вместе с единственной более-менее здравой мыслью среди всего пиздеца — он же хотел воспитывать? Значит, нужно идти до конца. Не до того, который обычно такие условия спора, прости господи, должны подразумевать, а до того, который про воспитательный процесс. Про посмотреть, где же всё-таки находятся границы у несчастного Ляднова и в какой момент ему всё же придёт то самое осознание, что нужно сначала думать, а потом говорить и делать, ради которого всё это затевалось. К великому сожалению, в данном конкретном, мать его, случае «до конца» — это значит до конца во всех возможных, не только в воспитательном, смыслах. И разглядеть, как эта светлая мысль доходит до Славика, можно буквально по тому, как одна за другой меняются мимические маски на лице. Он хмурится, кусает губы, трёт переносицу, меняет цвета так, как будто не сидит в качестве хоста посреди шейховских владений, а подрабатывает где-то на окраинке Питера светофором. Так не только сейчас: он в целом куда более напряжённо, чем обычно, наблюдает за тем, как планомерно от чужой команды остаются только приятные воспоминания где-то по углам карты и остатки потоптанной тем же, блять, Бристом, на котором Илья выезжает в 8/3/6. И Дима… Пожалуй, только подбрасывает поводов чувствовать себя крайне… Неуютно? Нет, неуютно — не то слово. Это две отдельные мысли: за собственный проёб обидно безумно, почему-то ему упорно не фартит уже в который раз, и похуй, что конкретно в этом споре он вообще не может ни на что влиять, только за результатом наблюдает, но практически пофиг, зато обещающий настать час расплаты вызывает… Всё, что угодно, кроме неуютности. Неверие, сомнение и целую кучку панических размышлений по предмету. Славе не верится. Вот упорно не верится в то, что Белов прям не шутит. С другой стороны, хоть чему-то жизнь учит: понятно, что он целеустремленнее и непробиваемее, пожалуй, чем Мага на Коллапсе. Но… Сука, не настолько же? Не до той степени, которую живо рисует воображение, и которая заставляет всё в желудке сжиматься то ли от нервов, то ли от чего-то ещё? Нет. Нет, нет, нет, это хуйня. Дима просто давит его на слабо, но сам себе он никогда не позволит ничего… Подобного. Так, если собрать в кулачки весь имеющийся соответствующий жаргон: Дима — нормальный, ровный мужик, и то, что он так целеустремленно про спор напоминает — это очередная его неоднозначная провокация. Как там говорят? Только истинные гетеросексуалы могут позволить себе суровые гейские шутки? Вот и… Вот и да. Эти мысли не придают Славику здорового цвета лица, но по крайней мере брови он сдвигает упрямо и взгляд на Диму вскидывает такой… Не агрессивный, но подначивающий. В конце концов, может, хоть так рассчитается за свой позорный побег и демонстративно треснувшую в прошлый раз психику. О том, что от такого выбора в диалоговой ветке всё может стать ещё хуже, и простое нейтральное молчание между ним и Димой имеет шансы превратиться во что-то более негативное, не закрадывается. Зато любопытства по поводу того, где эти самые границы именно у него находятся — хоть отбавляй. — А что насчёт? Проебал, значит, проебал. Должен. Получается… Под Лядновым — охуенно тонкий лёд. Но он настолько не понимает, что у Димы в голове творится и чем он вообще руководствуется, что уже как будто бы… И не очень страшно. Ему просто надо разобраться в этом человеке и его системе мотивации. Поэтому он легко выдёргивает старую шутку из того самого разговора, предварявшего их, так сказать, размолвку. — Получается, законных прав у тебя ещё больше стало. Остаётся только приз… Вручить. — Прикинь, получу приз раньше пацанов. Ну… Пойдём тогда, что ли, коль не шутишь. Дима — кремень. Непробиваемая скала, у которой в этот самый момент на лице эмоций столько, будто он только что в споре десять евро выиграл, а не… Рот. Со всеми, прости господи, вытекающими или втекающими последствиями. Это — профессионализм, мастерство высшего разряда — держать лицо в любой ситуации, как бы сильно внешнее ни расходилось с внутренним. Хотя… Нет, истерик внутри пока не происходит и каких-то работающих на упреждение кризисов ориентации — тем более. Потому что… Да потому что уверен, что до этих самых втекающих и вытекающих дело не дойдёт. Что где-то в Славике ещё есть остатки мозгов и трезвого рассудка, которые тормознут и решат поговорить по-человечески, а не по-пацански. Остановить этот цирк и признать своё реальное поражение — в том, что слишком заигрался в глобальном смысле, по жизни. И вот именно эта разумная вроде бы как мысль удерживает такое непоколебимое и вроде бы как даже демонстративно легкое выражение лица, с которым Дима неторопливо потягивается и поднимается с дивана, приглашающе кивая за собой. — Куда изволите, к вам, ко мне? Хотя, галантный кавалер всегда приглашает на свою территорию, так что прошу. И даже в этом есть определенный сакральный смысл. Во-первых — возможность отказаться прямо сейчас, не переходя какие-то морально-этические барьеры. Во-вторых, чем больше вокруг чужеродного, давящего на психику, даже если это всего лишь стены чужого, а не своего номера — тем больше морального дискомфорта, который может, а в Диминой теории — должен подтолкнуть к скорейшей развязке всей этой комичной утопии. Так что выбора, по факту, даже не оставляет — спрашивает скорее ради этого демонстративного кокетства, но по факту — уже безапелляционно указывает рукой на лифты, выжидая лишь того, по какому из вариантов развития предугаданных событий решит пойти Ляднов. Хотя Ляднов ничего решить не может: он снова пересобирает собственное самообладание, которое шатается под натиском этой… Кременности. Единственное, что назойливо вертится на языке: недоформулированный вопрос о том, каких взглядов на эту жизнь и какой ориентации Дима придерживается, потому что, ну, не может здоровый мужчина, такой, которого Слава, вроде бы, даже чуть знает, быть спокойным настолько. Нет, может быть, он думает, речь идёт… О чём? О чём ещё может идти речь, если не о том самом, что Слава в своём уме пока не может назвать словами, довольствуясь относительно понятным образами, которые упорно не соотносятся с чем-то, что напоминало бы поставленную задачу? Пиздец, такой ужасный пиздец, что… Невозможно его не подхватить. Правда, невозможно, потому что тот Дима, которого он, вроде как, знает, абсолютно точно не человек, с титаническим спокойствием и какой-то даже ленцой, что ли, невозмутимостью, с которой бы деловых партнёров на переговоры в кабинет приглашать, просто резюмировать: вот, прикольно, получу приз. Это какая-то хуйня. Но какая именно, почему она позволяет даже игнорировать настолько беспардонные отсылки, принимая это как что-то самой собой разумеющееся — большой вопрос, и на этот раз Слава абсолютно точно планирует найти на него ответ, а потому не намерен сбегать, взмахивая юбками. У него и юбки, слава богу, нет. Остаётся только кивнуть, улыбаясь улыбкой навыворот — уголками вниз, дескать, окей, понятненько, и кивнуть, даже не отвечая ничего. Вообще просто гордо прошагать мимо, к лифтам, как к единственному возможному варианту, и за Димой следовать молча практически до самых дверей. Естественно, Слава не спокоен. Он почти уверен даже, что на морде лица у него крупными буквами выписано буквально всё, что он думает, но на это пока пофигу, как и на лёгкий тремор, который охватывает всё тело. Откуда он берётся и что означает — неизвестно, но если на секундочку представить, что Дима не шутит… Только зачем? Это всё равно невозможно. Вот просто невозможно. В номере Слава это чувствует — они остаются одни. И вот тут бы в самую пору сжимать нервно в пальцах подолы… Привязалась же, блять, одна и та же ассоциация. Но он просто ведёт отчего-то зябко плечами, нервно одёргивает футболку в бессознательном жесте и с настолько независимым, насколько это только возможно, видом разворачивается к Диме. — Так-то думал, до вечера подождёшь. Ну, вдруг. И что ещё в полномочия галантного кавалера, по-твоему, входит? Конечно, все это не укрывается от внимания Белова. Может быть, Славик недооценивает всю глубину его концентрации на этом самом моменте и наивно ведется на воссозданный визуально образ, в котором Дима действительно смотрится так, как будто пригласил потратить на бутылочку пива проигранные десять евро, а не… Собирается исполнять такое наказание за проигрыш. Но на самом деле, Дима видит всё. И то, как плавно бледнеет его и без того почти белая кожа даже вместе с теми самыми розовыми пятнами, еще недавно раскрашивавшими ее в леопардовую пятнистость, и то, как пальцы судорожно сжимаются на слегка оверсайз футболке, и как дрожат его плечи. Всё видит, но… ни разу не подаёт виду. Всё с тем же расслабленным видом заваливается на край широкой двуспальной кровати, закидывая руки себе за голову, смотрит снизу вверх вот буквально на грани издёвки и простой дружеской лёгкости, в которой не обязательно при гостях ходить с выпрямленной спиной и не материться. — А чего мадемуазель изволит? Винишка для смелости? Я наболтаю, только скажи, из ресторана доставка через ресепшн быстрая. Господи, это же всё настолько утрированно, что ну… пора уже догадаться. Он ведь как будто бы намеренно давит на какие-то самые пошлые клише, чтобы вывести из душевного равновесия максимально стремительно, практически вышвырнуть из него крепким лещом по морде, только Слава… Блять, Слава слишком упертый. Как баран упёртый, подставляет под этого леща вторую щеку, цепляется всеми конечностями и пытается сделать вид, что, вообще-то, он и пришел сюда за массажем лица, а вы что думали? Так, вообще-то, и было задумано. — А что, думаешь, без винишка смелости не хватит? Слава выглядит не просто как человек, у которого такой план, а как живое олицетворение фразы «горбатого могила исправит». В этом случае — даже глубоко не факт, что справится она. И что-то у него в мозгах нещадно скрежещет, коротит и искрит при взгляде на вот такого похуистичного абсолютно Диму, который всем своим видом демонстрирует… Что-то. Что-то, блять, что понять невозможно, даже на секунду в голову не приходит мысль о том, что это какой-то высоконравственный воспитательный процесс, а почему ещё он может вести себя так — ноль идей. Ебучая пустота. Абсолютное ничего. Это даже как-то обидно, что ли. Настолько утрированно пренебрежительно, что, знай он Диму меньше, решил бы, что тот намеренно хочет как-то его, прости господи, унизить. Да и то с лихвой хватает для того, чтобы тонкие губы дрогнули и поджались почти осуждающе. Слава думает: если Диму что-то, нахрен, не устраивает, то нечего было спорить. И о том, что Дима сам почти наверняка просто ссыт и намеренно его выгоняет всеми силами, чтобы остаться с моральной победой в руках, тоже думает. И о том, что на самом деле сам понятия не имеет, что делать. Там, в мозгах, много всего. И всё это проносится по нейронным связям со скоростью звука, оставляя Славу неуверенно мнущимся у порога, практически бездейственным. На фоне каменного Димы такой дикий тильт заметен особенно, а вот это уже бесит. Похуй. Вот похуй, раз он себя так ведёт, что хочется реально как оскорблённой девице лицо ему за вальяжность эту рацарапать, и хрен пойми чего добивается, Слава тоже будет переть до победного, но больше — не убежит. Ему надо разобраться, надо понять, какого хрена вообще. — Просто интересно, а это будет считаться, что ты проиграл? — решительно натягивает усмешку он. И шагает, в общем-то, вперёд, навстречу неприятностям и Диме, замирая около кровати, около него, его коленей. Оглядывает всю эту картину сверху вниз, чувствуя, как брови дрожат, пытаясь подняться в недоумении. Что дальше-то делать? Вот прям… Прям то и пытаться? Что «то», воображение даже рисовать отказывается, и всё-таки надо иметь хоть какой-то план по поводу того, как довести Диму до сдачи всех бастионов. — Ну, получается, все условия-то соблюдутся. Раз… Такое дело. И он неопределенно кивает куда-то вниз, туда, где локализуется всё, что должно, прости, господи, пересечься с проставленным ртом. А следом просто для того, чтобы сделать хоть что-то и создать видимость продолжения наступления, у которого нет ещё пока никакой оформленности, чуть наклоняется и просто неловко, как краснеющая, но очень решительная девственница опускает обе ладони на Димины бёдра, опираясь на них, нависая над ним. — Если ты уверен, что сможешь добиться соблюдения условий, то… Я своих слов обратно не беру. Кажется, это уже больше, чем Дима ожидает… получить в качестве ответной реакции. Может быть, это слишком оптимистичные надежды на чужой здравый смысл. Да не может быть, а совершенно точно — он ведь искренне верит, что Слава… Ну, даже не полезет в ту сторону, не прикоснется к нему вообще, заранее осознавая утопичность всей этой идеи, но… Либо он начинает что-то подозревать и пытается выдать ответный ультиматум и проверить уже психику самого Белова на прочность, или… Или он наглухо отбитый. Без обид и личных оскорблений, просто… блять, это ненормально и с этим что-то надо делать. И пальцы эти длинные, тонкие не по-мужски на бедрах — это тоже нихуя не нормально. Вопрос один — что со всем этим делать. Бросать самому первым, понимая, что тормозов Ляднову совершенно точно не хватает, как будто их изначально кто-то забыл установить в заводской сборке? Продолжать и пытаться дожать, до последнего надеясь, что в какой-то момент всё же эти робкие, в зачатке на уровне рудиментарного границы проснутся и отработают своё? Оба варианта звучат максимально хуёво. Только если во втором случае есть хоть какая-то надежда, то в первом… что-то подсказывает, что Слава не поймет приблизительно нихуя. Не поймет — в смысле не вынесет каких-то здравых выводов, ради которых всё это затевалось. Только по этой единственной причине Белов не отстраняется. Не выпрямляется, не отталкивает, а с точностью до наоборот — раздвигает бедра еще шире, внимательно, с нотками ощутимой провокации глядя снизу вверх прямо в глаза, пока ладони сами собой соскальзывают чуть ближе к тому… К чему прикасаться совершенно точно не должны. Они оба двигаются очень, очень, очень медленно. И если Слава понимает хотя бы себя: он в душе не ебет, что ещё может сделать такого, чтобы не заруинить свою психику, но надавить ещё, потому что хитровыдуманные провокации — не его тема; то понимание Димы, упёртости, этой степенной целеустремленности его так и не настигает. Куда ведёт скользкая дорожка, чего он в конечном итоге хочет добиться… Наверное, самой нормальной темой сейчас было бы встряхнуться, откинуть вообще любые эмоции и по-человечески вопрос задать: Дим, мол, какого хрена вообще? Но внутри намешано так много, что это не выглядит возможным. А ещё… Кажется, его болезный мозг находит такую вероятность, помимо всего прочего, помимо нежелания сдаваться и желания расшатать, наконец, самого Белова, просто… Не имеющей ни малейшего интереса. Или напрягающей, потому что после этого себе придётся задавать какие-то сложные вопросы, которые упорно игнорируются даже сейчас. Как будто если он выйдет из игры, то пропустит что-то важное и натолкнется лбом на суровую реальность, с которой предпочитает встречаться, как с съёмщик с хозяйкой квартиры — раз в месяц по расписанию, а лучше — ещё реже. Только признаться в этом себе сложно точно так же, как и осознать. — Тебе, конечно, не шестнадцать, ты говорил… Славе плевать, что собственный голос от всего, что происходит, начинает не то, что похрипывать, но как-то подсдаваться на сложных нотах. Это даже и не важно, случаев своё состояние спалить и так было уже предостаточно, так что важнее — упрямство. Вместо того, чтобы контролировать связки, он как-то подозрительно завороженно смотрит вниз, туда, где его руки по шершавой джинсе скользят, пытаясь… Блин, осознать эту концепцию? Разобраться, что для него вообще ещё из методов борьбы с Диминым каменным лицом будет приемлемым? — Но в такой ситуации шансов-то поменьше. И с этими словами там, у него внутри, что-то в очередной раз решается. Слава отводит одну ладонь в сторону, но только за тем, чтобы ею же упереться в кровать рядом с Димой, вот теперь оказываясь практически над его лицом и в него заглядывая. А пальцы другой руки, минуя всё, чего, вроде как, касаться, да, не должны, абсолютно беззастенчиво и отбито цепляют пряжку ремня. Не тянут её — смещаются выше, под, разумеется, выпростанный край футболки и касаются обнаженной кожи живота. Вот так просто и как будто бы так и надо. — Райдер какой-нибудь, нет? Предпочтения, пожелания? И самая большая беда, проблема или загвоздка, как угодно, в том, что Слава… Снова бросает вызов, конечно. Но только он не играет. Ни в притворное спокойствие, которого нет, ни в профессиональную проститутку. Мог бы, но не делает ни того, ни другого, а то, что на лице смешивается вот этот полыхающий, провоцирующий азарт вперемешку с внимательностью и смятённостью — это абсолютно честно. Разве что словами вертит в тон этим пошлым клише машинально. Но смотрит и весело, и испытующе, легонько, самыми подушечками пальцев, нежных, холёных проскальзывая по коже, под которой даже так чувствуется абсолютно, блин, мужественная жесткость мышц и короткие, мягкие волоски. Ведь мог же Слава сделать этот единственно правильный шаг. Сказать это самое «какого хрена вообще?» и получить совершенно прямой и искренний ответ, какого хрена. Ответ, возможно грубый, жесткий, даже отчасти задевающий Лядновское самолюбие и обидный, но зато не предполагающий никакого дальнейшего пиздеца, ломающего одну из, а возможно и обе психики участвующих в нем. Но… увы. Это очередной раз, когда надежды на благоразумие идут по пизде. Роковая череда объебанных надежд, с каждой из которых ситуация становится всё хуже и хуже. И это хуже сейчас ощущается… как вибрация пресса, отвечающая на совершенно неожиданное прикосновение. Банальное донельзя вроде бы, но всё равно почему-то ощущающееся неожиданно… именно в этом отклике. В этом гудении поджимающихся натренированных мышц, которые почему-то начинают стремительно разогреваться под этим прикосновением, причем не от него — а сами от себя, потому что ладонь оказывается влажной от очевидного нервного напряжения, но в то же время довольно прохладной — возможно, от него же. Наверное, у этого ощущения были все шансы наконец изменить Диму в лице. Не в удивлении от действий Славы — от самого себя и своей реакции. Но… Всё решают слова. Снова — слова, в которых Слава — мастер в худшем смысле этого слова, и которые поднимают одновременно эмоции и противоречия, и в то же время того самого здравого смысла, который отвлекается от секундной рефлексии и включает первоначальный план, которого один раз решил придерживаться и будет верить в него… до конца. И очень хочется верить — не до того конца, который подразумевает сценарий спора. — Зубы спрятать будет достаточно. Провокация за провокацию. И тут очень и очень большой вопрос, чья жирнее в своей банальности и стереотипной пошлости, в которую Слава пытается, но оглушительно проигрывает по молодой неопытности. Мысль бежит вперёд Славы и с языка сваливается практически мгновенно, пусть и не так оголтело провоцирующе, не специально, не продуманно, но характерно — ровно в чужой тон, в эту подъебывающую откровенно интонацию, только со своей как бы на всё готовой позиции. — Это… Буквально? Или ещё и намёк, что неплохо бы заткнуться? Наверное, он не особо разбирается в том, что несёт, потому что в целом не привык фильтровать базар. Или роляет ещё и другое — то, что Слава… Чувствует эту блядскую реакцию. Пусть к коже, к мышцам прижимаются разве что подушечки пальцев, так осторожно, как будто он пробует кипяток и пытается выяснить, может ли переносить температуру, эту вибрацию и подрагивание не различить, пропустить невозможно — слишком внимательно прислушивается и присматривается, весь настроен из себя наружу, на чужое поведение. Как к этому относиться — вопрос настолько сложный, что его Слава перескакивает одним махом, не разбираясь. Не ему, человеку, который крайне неоднозначно отреагировал на вот этого конкретного человека руки, таким голову нагружать. Просто — значит так это работает. А вихрь эмоций поднимает другое, сам факт того. что это вообще работает… Хоть как-то. Что Дима, блин, на самом деле не такой уж совсем сделанный из одного только железа. Это захватывает. Захватывает чистым, кажется, любопытством человека, который вдруг понял, что не такую уж и проигранную заранее игру ведёт, но… Так не совсем правдиво. Внутри ворочается что-то, внутри нет никакого собственного сопротивления, хотя оно должно быть. Только до этого нет абсолютно никакого дела. — Если так, то, получается грубовато, конечно, но я же всё равно… Заткнусь. И да, он не гений прямолинейных грязноватых и пошлых вбросов. Но он хотя бы в выигрышном положении: ему по ебанутым правилам, которые, походу, выдумываются на ходу, можно поддавить ещё и физически, пойти дальше. Вместе с речью, которая льётся практически без запинок даже, на одном запале, ладонью всей провести ещё мягче и легче по обнажённой коже, как будто бы изучая рельеф. А следом, буквально на тонкой грани между чем-то, что точно пробьёт по психике апперкот, и вещами, все ещё похожими на попытку довести Диму, он упирается коленом в край кровати между разведённых бёдер для устойчивости и накрывает второй ладонью пряжку ремня. Подцепляет его из петли, пока пальцы всё так же скользят по самому низу чужого живота, но только потягивает аккуратно, обозначая немо, что вот сейчас уже неплохо бы сдаваться, дальше — всё, дальше начнётся вящий мрак и пиздец, который до сих пор до конца не осознаётся, но маячить начинает всё более и более оформленно. Кажется, всё это начинает напоминать одну сцену из прекрасного советского фильма. Ту самую, где «Ещё рано. Ещё рано. Ещё рано. Уже поздно». То есть как бы третьего не дано вообще. И сейчас, кажется, даже ещё более «рано», чем в начале. Потому что тогда в глазах Славы мелькали хоть какие-то здравые проблески смущения, неловкости, напряжения и готовности всё бросить — то, чего Дима, собственно, и добивался. А вот сейчас всё становится гораздо хуже. У него в глазах появляется… Азарт. Тот самый наивный, глупый и абсолютно беспринципный азарт, как будто успел где-то бахнуть и потерять страх окончательно, но на самом деле… Всё больше похоже на то, что Диму раскусили. И в это же самое время ведут с ним синхронную игру, в которой уже его собственную нервную систему испытывают на прочность, проверяя, как далеко зайти может он. А действительно, как далеко? Чем он готов пожертвовать во имя нравоучения потерявшего берега окончательно Славы? В какой момент ему всё-таки должно ёбнуть кукуху, если он пойдёт дальше? Окей, руки, лежащие на пряжке ремня, это уже что-то… Максимально прямолинейное и очевидное. Для всех очевидное, и для организма, в чьём животе начинает теплеть уже более равномерно, а не только под прикосновением чужой руки — тоже. Значит, Слава хочет воочию увидеть то, на что ставит, чтобы угомониться? Окей, это, в общем то, не самое страшное, что может быть. В раздевалках все встречаются, в бане все всё видят. Не с теми намёками и словесным сопровождением, но тем не менее. — В прямом смысле, Славунтий, в прямом. Не хочу, чтобы ты откусил мне то, что мне ещё пригодится. Что-то уже заранее подсказывает, что вот это — не сработает. Но это уже так, лишь логическое продолжение начатого разгона, а он уже автоматически соглашается и выстраивает план на следующий, практически последний висящий на ниточке на грани здравого смысла, но, тем не менее, заверенный подписью и печатью собравшегося с последними моральными силами рассудка. — Ничего не обещаю, знаешь. В условиях такого не было, да и ты как-то не спрашивал, а практики-то… Нет. Слава, вроде бы, продолжает язвить в ответ, дальше не то убеждая, не то пугая серьёзностью своих намерений, а вроде бы откликается абсолютно честно. И, пожалуй, вот сейчас до него во всей неприкрытой суровости доходит реальность того, о чём они говорят уже настолько неприлично долго, и в чём у него, правда, нет абсолютно никакой практики. Одна теория. Потому что, как бы он там ни выглядел, маминым обласканным девственником не был, про зубы и так в курсе, что это все очень неприятно, представление о том, что ему предстоит, хоть какое-то имеет, справиться худо-бедно должен, и вообще… Что, блять? О чём он, нахрен, думает? Нет, конечно, Дима, условно говоря, взмахивает ракеткой и подачу продолжает отбивать, что уже само по себе значит — надо продолжать. Недостаточно, не дожал. Но, чтобы «дожать», ему же не обязательно размышлять об этом так? Это уже начинает напоминать нездоровое, извращённое любопытство: интересно посмотреть, что там с Димой дальше и как он будет реагировать, интересно вообще всё — с Димой, и Слава просто бессовестно залипает на том, как его руки чужого тела касаются, а оно начинает активно делиться разрастающимся теплом. В конце концов, он просто посмотрит. Дима же смотрел. И ещё как смотрел, с таким лицом, что только вспомни — уже что-то нехорошее начинает внутри завязываться, хотя всё это и очень, очень странная история. А раз наоборот уже всё было, то пусть разбирается с последствиями их обоюдных решений, может, не у одного у него, Славы, треснет психика по поводу того, что его возбуждают трогающие мужские ладони. Не то, чтобы ему было не похер на этот факт. Но всё же. — Но откусить, вроде, не должен. Слава плечами пожимает, улыбается нехорошо, беспечно даже на фоне вполне очевидной идкой нервозности, и, наконец, подталкивает себя дальше. Поспешно подталкивает, потому что не дай бог ещё задумается и передумает, опять сбежит, поджав хвост. Может, даже слишком поспешно. Пальцы перестают задумчиво раскачивать петлю ремня — просто тянут за неё, чтобы выпутать одним жестом. А следом, подрагивающие вполне очевидно, щелкают пуговицей, нашаривают язычок замка и на удивление ловко, быстро тянут его вниз, чтобы успеть до того, как мозг отрубится или забьётся в инсульте от попыток осмыслить собственные поступки. И другая ладонь, та, что под футболкой, на коже сжимается чужой машинально крепче, стискивается на боку, над тазовой косточкой, пока ткань поддаётся давлению и распахивается, раскрывается, а сам Слава шумно и гулко сглатывает, автоматически пробегаясь по пересыхающим губам языком. Пока — нормально. Пока — ничего страшного, только открывшееся чужому взору довольно приличного вида нижнее бельё, аккуратно обтягивающее естественные формы довольно спокойно в известном смысле этого слова реагирующего на всё происходящее тела. Вообще несравнимо с тем, каково было Славику демонстрировать своё богатство, являющее собой не плотные мужские боксеры под обычными классическими джинсами, а кружевные женские трусики под изящной летящей юбкой. Мало того, что Диме, в общем-то, стесняться нечего, даже если Славику на порыве временной уверенности в себе вздумается раздеть его полностью — в конце концов, именно он здесь больше всего времени проводит в зале и тщательнее всех следит за питанием, видя мало мальскую конкуренцию разве что в Сигитове, который с радостью и составит полноценную компанию, а не так, для вида, проформы и милого общения на турничках, и в свете каких-то своих мировоззренческих тенденций не пьёт от слова совсем, и вообще хороший правильный мальчик, когда не открывает рот со слишком длинным и не знающим границ языком. Главное — что все эти действия, похоже, раскачивают нервную систему самого Славы даже больше, чем, по крайней мере пока, Димину. Если, конечно, такой вывод можно сделать из машинально сжимающихся на его боку пальцев, прячущихся под слегка задравшейся на животе футболкой — потому что это ощущается не как целенаправленная грубоватая ласка, а именно какой-то порыв не сдержавшихся эмоций, который производит металлический звук расстегивающейся пряжки ремня и следом — вжик стальной молнии. Тут даже лишних комментариев не нужно — эти звуки сами по себе настолько красноречивы и пошлы, что добавлять что-то бессмысленно — только предоставить Ляднову возможность самому себе медленно, но верно копать могилу, наблюдая за этим со стороны. Ну… практически со стороны. — Ты уж постарайся. А то втянешься, понравится, супружеский долг в решительном порядке попросишь, а исполнять нечем будет. И бедра сами едва заметно вверх приподнимаются в этой бессловной провокации — мол, да на. Хочешь? Пожалуйста, раздевай хоть полностью, только подумай перед этим три раза, осознай, что вообще сделать пытаешься. Только дело в том, что в конечном итоге Слава копает могилу… Двойную. Ну, если продолжать в том же духе, то поместятся там как раз двое, и вот уже с этим у Димы наблюдать со стороны и в этой самой стороне оставаться возможности не будет никакой. Но пока всё по-прежнему напоминает сложный сербский арт-хаус, где какая-то мотивация у персонажей, безусловно, есть, но разобраться в том, откуда что берётся, практически невозможно. Слова Димины мимо ушей у Славы пролетают практически, не задевая, потому что, серьёзно — вот уже это слишком просто и слишком обшучено, чтобы куда-то и на что-то спровоцировало. И вообще он оказывается слишком увлечен тем, что… Делает, а не слышит или даже пытается обдумывать. Как будто бы должно возникать нездоровое, неправильное ощущение, должны срабатывать стоп-краны, когда Дима вот так вот, жестом одним указывает на то, что ему откровенно всё равно. Ну ведь не всё равно. Ведь Слава этот гул в чужих мышцах слышал. И не может, просто не может быть, что Диме безразлично абсолютно всё, что с ним не делай, раз он ни словом, ни вдохом не оказывает никакой попытки сопротивления. Не верит? Продолжает на слабо брать, даже сейчас упорствует? Надеется на то, что Славу смутит вот это, когда его самого не смущало абсолютно женское, блин, бельё на парне рассматривать? Правда, что ли? Славе почему-то очень важно, чтобы Дима не оставался индифферентным. Это желание возится, поднывать начинает в рёбрах, потому что… Обидно, ну просто — обидно, что Дима в себя настолько верит. И нет абсолютно ни одной причины для того, чтобы не попытаться Диме же доказать, насколько сильно он в себе заблуждается. — Ты уже готов исполнять? То есть, единственное, что остановит, это если будет нечем? Он отзывается даже глуше, невесомо скользит кончиками пальцев над резинкой боксёров, упорно пытаясь отыскать в себе хоть каплю отвращения. Не по себе? Да. Но по ощущениям не по себе, как в первый раз. Не стрёмно, а… Волнительно. И сбежать тоже хочется, но так же сильно, как и не сбегать, по целому набору причин. — Я это запомню, я это… Запишу, — договаривает ещё рассеяннее, пока уголки губ нервно вздрагивают в честной, неопределившейся в своем настроении усмешке. Раз уж у Димы до сих пор не срабатывают тормоза — это, получается, отличный момент для того, чтобы пойти ва-банк. Не так, как этого ждут, приподнимая бёдра, а как-то… Вывернуто наизнанку. Слава просто придумывает это, исходя из одной мысли — надо сделать что-то, чего не делал ещё сам Белов, чтобы вышибить пробки и заставить буквально сбежать, отказаться, ливнуть. И это не должно быть чем-то, что безапелляционно и сразу сделает всё хуже. Поэтому он хмурится, вскидывает буквально задумчивый взгляд в чужое лицо, а потом… Ныряет вниз. Пропадают и глаза, и губы, больше Диме не видно ничего — только светлую макушку. Слава не делает буквально ничего совсем откровенного, и ни за что не признается, что ему это самому отчасти просто, блять, любопытно, но пальцы едва-едва скользят за резинку белья, а сам он просто, прямо и напролом, но при этом — аккуратно утыкается кончиком носа в кожу, которую до этого только оглаживал. Ведёт мягко и выдыхает горячо прямо поверх неё, кое-как осознавая, что чувствует… Ровным счётом ничего и чистый, ясный чужой запах, оказывающийся для него… Приятным. Если Слава хотел его удивить — ему определённо это удаётся. Комментарии для проформы скорее, чем для сакрального смысла по поводу исполнения долга исключительно по обоюдному активному согласию и желанию практически срываются… Нет, даже скорее вяло сваливаются с языка, но… В последний момент проглатываются буквально, падая неожиданно крупным комом куда-то прямо в желудок. Серьёзно, Дима ждёт… Да много чего. В лучшем случае — продолжения вялых переговоров с переброской безобидными шутками лазурного наклонения и таких же вялых прикосновений в зонах не сильно стратегически важных. В худшем случае — пользования возможностью и избавления себя от не лишней но лишней одежды и явления не желающего укусов объекта. Но никак не… Этого. Не макушки выбеленной, внезапно оказывающейся у него между ног и следом — прикосновения к уже стратегически чувствительной коже — пусть пока, кажется, даже не губ, но и обжигающего там абсолютно живого, настоящего, горячего дыхания более чем достаточно для того, чтобы вдох, равномерно отправлявшийся в лёгкие оборвался и провалился следом за тем комом в желудок, а мышцы внизу живота отозвались рефлекторным сокращением вместе с поджавшимися мышцами бёдер. Только не смотреть вниз. Не надо. Во-первых, это слишком… Слишком, сука, а во-вторых уже достаточно давно не видимая картина может просто рефлекторную реакцию, которая совершенно точно не была в планах на сегодня. — Я смотрю, это ты готов исполнять. Вообще что-то спонтанное, бессмысленное, но что-то более содержательное мозг сейчас рожать совершенно внезапно отказывается, обнуляясь и выпадая в ошибку 404. Пожалуй, в этот момент Дима и не то, что совершает, но допускает самую важную ошибку: Слава прекрасно, на уровне эмпатии понимает, почему следующая подначка, каждая из которых, по идее, должна быть всё более прямолинейной и жесткой, не несёт абсолютно никакого смысла. Потому что он реагирует. И это… Не вызывает ожидаемого торжества. На этот раз — почему-то совсем нет, не приходит даже никакой лишней мысли в голову о том, что, вот как — смог Диму заставить с мысли сбиться, или вроде того. Мыслей оформленных нет вообще, только странное… Волнение. Наверное, это можно назвать именно волнением, которое прошивает острым, тонким шилом мозг и заставляет внутри что-то тонко звенеть не то тревожно, не то опасливо, не то вовсе… С какой-то совершенно другой эмоцией, которой никак не могло появиться в такой ситуации, но она — есть. И это просто факт. Слава просто кивает машинально в ответ, кивает только потому, что Дима говорит что-то, и на это будет вежливо ответить хотя бы каким-нибудь образом. А получается, что кончик носа от этого движения по коже чертит линию, и прямо перед его глазами мышцы снова рефлекторно вздрагивают. Красиво. Всё, никакой лишней философской нагрузки: одно только красиво крутится в голове, и это не про какую-то конкретную эстетическую категорию, про что-то ощутимое, поддающееся объективной оценке, а про то, что красиво — Славе. Весь этот эмоциональный труд протекает где-то внутри, оставляя его сознательное разбираться с насущными проблемами — как жить, что делать с накатывающей диковатой, чуткой заинтересованностью, не вяжущейся с желанием Димины нервы испытать на прочность. Но Славе кажется, что так правильно. Просто он по другому не умеет, он такой — ласковый и ловкий, изящный, плохо врущий, и вот так напропалую пошлить, показательно сдирая с Димы чёртовы джинсы, чтобы оказать моральное давление чистой воды, не может — элементарно не умеет. — Исполняю, — откликается согласно, рассеянно от того, как неожиданно даже для себя сильно сфокусирован на чужих реакциях, позволяя вместе с этим ещё одному выдоху прокатиться по коже. А потом, сдаваясь на волю бессознательного и пытаясь понять, что же он творит, просто… Приспускает вожжи, изящно прикрываясь от заходящегося в куче вопросов к самому себе мозга тем, что всё это — тоже такая изощрённая провокация, чтобы Дима замахал белым флагом окончательно и бесповоротно. Одного короткого движения достаточно, чтобы сдвинуть мягкую ткань футболки ещё чуть выше, а ленту резинки — ниже, буквально на пару сантиметров, но так, чтобы чувствительной кожи стало больше. Это — всё ещё почти то, что позволял себе сам Белов. Только он… Он совершенно точно не прижимался губами, тонкими, прохладными и нежными, а Слава — да. Слава тянется и прикасается теперь полноценно, пусть невесомо, но не неприятной щекоткой, а чем-то, что должно ощущаться дразняще, совсем-совсем легко, аккуратно, но так, как подсказывает собственная суть, собственные привычки. Ведёт от линию от края до края, ещё — чуть ниже, самую малость задевая ткань, пока пальцы обеих теперь ладоней безотчетно скользят по мышцам пресса и бокам, и прижимается полноценно, ощутимо, практически зарываясь в это тепло, как будто пытается разобраться, что же во всём этом не так. А что-то точно не так. Как минимум то, что ему… Нравится и хочется. Но что и почему он делает — до сих пор ни малейшего представления, вместо него — одни только крепче цепляющиеся за Диму пальцы. Что-то просто пиздец не так. Как будто в Славе в какой-то момент что-то надламывается и переключает тумблер, ведь Дима… Дима ведь видел, как тот волнуется. Даже не так, не видел — чувствовал, в тот момент, когда пальцы нервно сжимались на его боках, четко сигнализируя — он провоцирует, но боится, ему неловко, неудобно, даже, может быть… Страшно? А сейчас всё это куда-то… Буквально испаряется. Просто исчезает, будто по мановению руки, оставляя лишь зарывающегося носом, губами, черт возьми, ему в пах мальчишку, которого это всё, кажется, вдруг… Больше не смущает? Интересует? Серьезно? Нет, вот теперь мыслей о том, что происходит в чужой осветленной, а может быть и как-то изощренно просветленной голове больше нет. Либо Ляднов — гениальный актёр, либо… либо где-то что-то пошло настолько не по плану, что они оба сейчас стремительно падают в вырытую самими себе могилу. И если насчет Славы еще можно хоть как-то всё это охарактеризовать одним коротким, но ёмким «он просто ебанулся», то как описать то, что происходит в этот момент с Димой… Сука, наверное это было бы не под силу самому великому писателю или гениальному журналисту. По хорошему, здесь два варианта развития событий. Либо просто оттолкнуть, чтобы не позволить дойти до непоправимого греха… Либо попытаться как-то напомнить о том, что он сейчас делает. Последний раз попытаться отрезвить, чтобы осознал это сам, а не проебать весь момент впустую, выпуская из него Славика полным безоговорочным победителем — причем, такими темпами, победителем сразу в двух спорах, и похуй, что одно из — это не спор, а наказание, которое просто само по себе в процессе становится каким-то новым неоглашенным спором на уровне каких-то столкновений ментальными рогами. Последний. Самый последний, потому что времени больше не будет. Потому что уже сейчас второй спор, который всё еще является спором, оказывается ближе всего за всё прошедшее время к проигрышу. Как об этом говорить с собственным организмом — Белов пока не придумал, и даже приблизительных мыслей об этом не имеет, но факт остается фактом — тот самый жар, что разгорался где-то в низу живота под чужими прикосновениями начинает медленно но верно стекать вниз от каждого прикосновения губ, такого, как не чувствовал уже достаточно давно, и это если только воспринимать все с точки зрения голой физиологии, а если еще и вдаваться в суть — то в такой форме вообще никогда. Самый, самый последний. — Не там ищешь. Он чуть ниже. Если бы Слава мог, он бы, наверное, посмотрел… Практически укоризненно. Потому что, серьёзно? Вот так? То, что выдаёт Дима — это как-то совсем плохо и даже ему напоминает уже отчаянный взмах тем самым белым флагом, который, вроде бы, по плану оба ждут друг от друга. Один — чтобы воспитать, другой — чтобы убедиться в нежелезности чужого самообладания. И вот — пожалуйста. Слава убеждается. Теперь уже убеждается абсолютно точно, потому что Дима явно выбрасывает из руки последний козырь, надеясь его перебодать. Додавить и довести до того, чтобы он его, как кутёнка, за шкирку от себя откинул, просто. Спроси, мол, где? Здесь? И накрой пальцами всё то, что пока накрывает тонкая ткань — всё, финиш, апогей пошлости, дальше ничего не будет почти наверняка, кроме тухловатого привкуса победы. Только тухловатого-то почему? Почему эта почти сформированная убеждённость Славу не удовлетворяет совершенно? Что здесь, что в нём, в Диме, такого, что Слава забывает по ходу действия пьесы, с какой целью вообще это всё затевается? Может, дело в том, что белый флаг почти готов выбросить не только Дима — они оба. Ляднову, на минуточку, менее волнительно не стало, и менее неловко тоже, ему даже подумать сложно, как в здравом уме он сейчас может просто взять и… Хотя бы посмотреть на то, на что хочет посмотреть. Хочет? Блять, серьёзно? Просто чувствовать разом столько разнонаправленного всего — задачка с пятью звёздочками, анриал и анбеливбл, и мозг выбирает одно направление — то, которое есть, а сшибить с него уже не так легко. Точно не теми методами, которыми пытается шарашить Дима. Слава подмирает на несколько секунд, пытаясь понять, как вообще может и хочет отреагировать. Что ему, сука, делать с собой в первую очередь. Правильный ответ никак не ищется, и он лепит то, что первым идёт в голову: не отзывается никакой иронией или укоризной, а… Смахивает распахнутый край джинсов в сторону и вместо ответа в отместку прикусывает кожу там, где под ней линии косых мышц сбегают вниз, под бельё. Не больно, не столько кусает даже — прихватывает, обжигая почти уколом. И заглаживает губами, выражая всё, какое может, собственное мнение по поводу чужих слов, потому что собственного словарного запаса для этого пиздеца мучительно не хватает. Но хватает для того, что, кажется, вот сейчас сказать действительно стоит. Только для этого сначала приходится все же поднять голову, взгляд в чужое лицо упереть, полный всё того же волнения, только какого-то… Рассредоточенного и задумчивого, почти серьёзного, но ещё нет. Слава звучит без привычной уже откровенной подъебки, которая может вызывать снисходительность ввиду своей неопытности. Кажется, просто… Спрашивает так, как будто спор если и не забыт, но отодвинут куда-то на задворки памяти, как будто это — просто вопрос, ответ на который Диме уже не принесёт ни победы, ни проигрыша. — Мне… Остановиться? Ладно, согласен. У Димы отчаянно кончаются контраргументы. По крайней мере — в том формате, в котором они должны были звучать здесь и сейчас, том невозмутимом, ироничном, как будто бы абсолютно безучастном и в то же время на сто процентов демонстративно готовом к претворению в жизнь условий проигранного Славой спора. Только вот тот спор Слава проигрывает… А проигравшим себя чем дальше, тем стремительнее начинает ощущать сам Белов. Потому что как бы ни скрипел и ни пытался выдавать заданное русло разговора в педагогических, пусть и тщательно завуалированных, по крайней мере по началу, целях — в итоге всё как-то плавно и незаметно скатывается в то самое состояние, когда происходящее зависает в одном странном переходном моменте — вроде бы и «еще рано» уже вообще не актуально, но и «уже поздно» как-то… Стремительно приближается, хоть и не обличается в конкретные действия. Правда, стремительность этого приближения заставляет только ловить еще более стремительно заезжающие за ролики шарики и пытаться… Хотя бы сфокусироваться на чужом лице, которое наконец поднимается снизу вверх и… И теряется окончательно, потому что в чужом взгляде больше нет той легкой, пусть и в глубине душе напуганной шутливости, потому что звучит эта последняя фраза слишком… спокойно? Как будто действительно… не шутит. Как будто Белов искренне умудрился упустить момент, в который в Славином мировоззрении что-то трескается и ползёт, как дом после землетрясения, уползающий в образовавшийся провал. Времени на рефлексию нет от слова совсем — и это очень, очень хуёво. Потому что когда не получается думать — весь контроль отдаётся телу, а оно… Оно не может не реагировать. Просто не может, когда в силу определенных особенностей работы последний раз чувствовал чужое тело в такой непосредственной интимной близости уже хуй знает когда, а тут мало того, что тепло чужих губ в каких-то очень сакральных местах, так еще и вообще какая-то нездоровая дичь, где именно этот… взгляд, которого т а м не должно было быть вообще никогда провоцирует волну мышечного сокращения где-то в промежности и следующий за ним стремительный прилив крови. — А ты уже исполнил все условия? Бам. Гвоздь в крышку гроба. Похоже, двухместного. Бессмысленный, неосознанный, вываливающийся сам собой и испепеляюще беспощадный. Слава этот стук вбивающегося гвоздя практически слышит у себя в ушах, и взгляд на мгновение меняется на какой-то… Искренне, но по-хорошему удивлённый, до расширяющихся зрачков. В нём стоит одно большое «Серьезно?», пока в воздухе что-то неуловимо меняется. Самое забавное, Слава даже не чувствует этого. Сам упускает момент, когда внутри что-то щелкает и становится иначе, словно это действительно настолько медленный неуловимый процесс, что начинаться он должен был… Даже не сейчас. Не сегодня, не вчера, не позавчера. И вот теперь, за всеми этими шутками и спорами, они оказываются просто тут, а в нём, внутри, ни одной причины для того, чтобы немедленно истерически сбежать. Точно так же, как и в прошлый раз, когда положения были… Немного иными. Как будто ему нормально. И не просто нормально — а всё устраивает, устраивает вместе с Димой, отвечающим, вроде, вопросом на вопрос, но этого до смешного достаточно для того, чтобы всё встало на свои места. Похуй. Просто — похуй, Слава со всем разберётся потом, когда-нибудь позже, не сейчас. Если он хоть на секунду начнёт думать, он ебанется. Или не ебанется, или его мозг просто выдаст что-то типа «ну, а что, собственно, не так?», и даже понять, что из двух вариантов хуже. Сейчас — вот, сейчас вполне можно уцепиться за этот самый вбитый гвоздь покрепче, чтобы просто… Улыбнуться. Коротко, совсем слегка, но всё-таки улыбнуться губами, дрогнувшей мелко бровью, всем своим лисьим лицом. И продолжить разбираться в том, что же, всё-таки, с ним не так. Уже куда-то в кожу доносится, её согревая, короткое и удивительно ровное, вот теперь немного ироничное, но в абсолютно новом ключе: — Тогда не отвлекай. Как-нибудь сам найдусь. Честно — он понятия не имеет, что делать дальше. Но это не пугает в той степени, в которой должно. Точнее — не так. Он волнуется, как… Как в первый раз. И все ещё не укладывает в голове то, чего хочет, но понимает одно: ему нравится идея продолжать. Вот сейчас, когда невозможно не замечать реакции, которых добивается, всё выглядит так, как будто… Можно дальше. Можно, нужно, до легкой вибрации, тремора в тонких пальцев волнительно и интересно потянуться обратно, вниз. Слава вроде бы хочет сделать какой-то уверенный шаг, зацепиться за всю ткань разом, потянуть вниз, но ему… Ему, вроде как, не то, что страшно, что вообще там может испугать и что нового он может увидеть, но… Робко? И вместо того, чтобы попробовать Диму раздеть, он просто смещает пальцы, накрывает ими пах сквозь тонкое бельё, внезапно и ярко понимая, что вот это всё — взаправду. Под подушечками действительно горячо, жарко почти, и… Уже достаточно в какой-то определённой степени плотно. Почему-то это осознание перешибает ему лёгкие и заставляет шумно вздохнуть. От него в щеки бросается удивительно нежная розовая краска. Просто по наитию, так, как делать это логично, он ведёт пальцы вдоль по длине, туда, где ткань уже очерчивает головку, и машинально склоняется ниже, ещё ниже — совсем близко для того, чтобы даже сквозь преграду можно было различить становящееся частым и поверхностным горячее дыхание кожей. — На всякий случай — выигранный спор не отменяет исполнения наказания. Да, это — признание поражения. Потому что поражения нужно принимать с честью. Как минимум одно, потому что со вторым вообще крайне сложно анализировать обстановку, когда мозг раскалённой лавой стекает в так и не снятые до сих пор трусы. Но то, что именно в этот самый момент он с треском проигрывает тот самый, первый спор, который как раз идеально попадает в тайминг не успевшего завершиться Рияда — это факт. Факт, с которым спорить больше нет никакого смысла. Потому что в тот момент, когда чужие пальцы касаются его члена — пусть даже через тонкую ткань белья, плевать — внутри будто кто-то срывает кран, который всё это время сдерживал кровь, которая теперь оглушительно сильным потоком рвётся по аорте вниз, ровно в одно единственное место, набирающее гораздо более отчетливые контуры, раскрывающиеся прямо под этой блядской рукой. А вот что насчет второго… Всё действительно пиздец как сложно, потому что во-первых — это не спор вовсе. Это попытка вставить этому бесшабашному мальчишке на место мозги, дать понять наконец, что если он продолжит страдать своей лудоманией — может попасть в крайне неприятные ситуации, после которых психике будут нанесены серьёзные травмы. Вот только чьей психике тут наносится травм больше — большой и большой вопрос. Слава смущён — да, определенно. Всеми силами пытающееся расфокусироваться зрение всё равно улавливает пылающий румянец на чужих щеках, но… Но оно же видит и что-то еще. Какой-то необъяснимый… не азарт даже, а скорее приятное юношеское любопытство, не имеющее ничего общего с тем отвращением и ужасом, который планировался изначально. Он, блять, трогает чужой мужской член и ему… не противно от слова совсем, и здесь никакой покерфейс не смог бы скрыть это чувство. И вот осознание этого факта, пусть даже по большей части подсознанием, чем трезвым сознательным поражает до такой глубины души, что… не оставляет места мыслям о том, что самому ему в эту самую секунду вообще-то… Тоже отнюдь не мерзко. От того же слова совсем. Кажется, вот здесь обоим бы пора поставить точку в монологах с самими собой: никому не мерзко. Не было Диме, который беззастенчиво шарил под юбкой благородной институтке, и нет такого чувства у Славы, когда всё под пальцами приходит в явственное… Движение, прости, господи. Но эфирного окна для глубоких рефлексий и подведения итогов нет. Есть только одно конкретное осознание: вот, что он делает с Димой. Почему так? Потому что не может здоровый мужчина не реагировать на такие откровенные прикосновения? Так вроде… И не было ещё, вот до последней секунды, никаких откровенных уж совсем вещей? И Диме, как он напоминал любезно, не шестнадцать. И почему это волнует вообще? Почему это… Отзывается чем-то, тепло и вязко прокатывающимся по всему позвоночнику? Губы улыбка трогает удивлённая, смущённая и почти, почти польщённая, но её, слава богу, практически не видно. Слава богу — потому что она такая, как будто Славе было важно всё это увидеть, понять и ощутить на себе, и… Не для одного лишь только спора. — Да знаю. Ты не переживай так, не сбегу, — отзывается глухо, на тонкой грани между откровенной иронией и простой доверчивостью, элементарно сообщающей, что всё… Вообще, глобально и в целом нормально. Пальцы сосредоточенно, по-прежнему аккуратно, слегка неверяще даже касаются поднимающегося и вот теперь оттягивающего откровенно бельё члена. Горячо. Горячо очень, твёрдо, и… Это такой отклик, который вместе с голосом Димы, звучащим над головой, вызывает только одно желание — продолжить. Продолжить, увидеть, прикоснуться, разобраться в том, на какие ещё реакции способен Дима. До чего ещё его можно довести. Ну, кроме… Очевидного. И Слава не думает, зачем — Слава делает, кажется, целиком перехватывая контроль над, так сказать, картой. Цепляет, наконец, край белья вместе с джинсами и осторожно, но настойчиво, ловко, безапелляционно тянет вниз, чтобы увидеть… Вообще всё. Всё, чего видеть по идее не должен. Крупную, налитую цветом головку, выпирающие вены, ровную, широкую длину. И это совершенно точно не должно вызывать ни шумного сглатывания, ни вздоха дрожащего, ни желания прямо сейчас, без промедлений коснуться — обхватить одними пальцами на пробу. Но это происходит, а вот такой прямой контакт — кожа к коже, странный и одновременно привычный абсолютно, выбивает неопределенный звук, короткий и тихий. И невольно Слава вскидывает взгляд наверх — снова, чтобы увидеть… Что-то да увидеть в Димином лице. И вот это всё звенит в голове одним-единственным, тем самым, даже тем самым голосом из прекрасного советского фильма — «уже поздно». Вот это — окончательное и бесповоротное разрушение всего потенциального плана, который разваливается на куски и смывается в одного небезызвестного белого фаянсового друга. И дело даже не в том, что Дима остаётся без штанов, отнюдь. Какое-то небольшое время назад он сам провоцировал на это, буквально предлагал, приподнимая задницу с и без того расстёгнутой ширинкой. Дело в том, насколько это Славу больше… не смущает. Нет, ни на единую секунду у Белова не появляется мысли, что он чего-то не знает о своём хосте и на самом деле для него всё это далеко не в новинку. Почему-то здесь уверенность вообще нерушима — нет, Слава совершенно точно в таком ракурсе видит это всё впервые. Но в какой-то момент… В какой-то момент у него в сознании явно что-то идёт не так. А возможно и не у него одного. По-хорошему, теперь уже без всяких воспитательных планов пора закрывать эту лавочку. Останавливать любопытный, ни на йоту не тронутый неприязнью взгляд, руки, которые уже без всяких видимых, но почти неощутимых преград трогают его, блять, член, говорить, что всё это было отнюдь не ради этого и вообще… Но нет. Автоматические реакции тела, которым сейчас отдано на откуп практически 90% всех нервных процессов, решают иначе. Возможно потому, что слишком давно не испытывали простой человеческой близости в известном смысле слова, а возможно… Возможно потому что он тоже ебанулся. Настолько ебанулся, что вместо того, чтобы деликатно оттолкнуть, буквально сам ощущает, как расплывается зрение вместе со стремительно расширяющимися зрачками, а крепкие пальцы вцепляются в плотно натянутую простынь, сминая и подчеркивая скрежетом ногтей по ткани шумный, почти звериный выдох через нос, срывающийся сам по себе в тот момент, когда чужая, неприлично нежная ладонь проходится по всей длине до самой головки. У Славы глаза загораются самым простым человеческим восторгом. И вместе с этим кто-то невидимый заколачивает очередной гвоздь в эту самую большую-большую крышку гроба, потому что… Ну, не один мальчишка его возраста и его ориентации — стоит ли надеяться, что это до сих пор точно? — не реагирует так на то, что под его руками другой человек начинает вести себя… Вот таким образом? Пиздец. Пиздец и полная пустота в черепной коробке, гулкая, такая, которая за обречённым «уже поздно» не даёт задуматься даже о чём-то простом и очевидном: например, о том, что они, блядь, работают вместе, или о том, что потом это придётся как-то решать. Нет, одно абсолютное, оглушительное «похуй», потому что Славу ведёт нещадно, и если бы глаза его не были и так тёмными, непроглядными, то было бы видно, как зрачок топит радужку от яркости чужой реакции. Вроде бы, ничего особенного. Выдох. Скрежет. Но ему… Ему ярко от того, что это — Дима, и от того, что это в первый раз. Он может вот этого человека заставить голову потерять. Если бы хоть на мгновение промелькнуло что-то, похожее на отчуждение, протест — остановился бы, не думая, и… Иллюзий не строит: захоти Дима, он бы уже сейчас спиной вытирал противоположную стенку вообще. Но ведь нет. Нет, Дима поддаётся, а всё остальное… Пусть подождёт. Просто Слава — сраная Скарлетт О’Хара, которая подумает об этом завтра. Он пытается закрепить успех. Ведь нет, кажется, ничего противоестественного в том, что он делает. Сам с собой знает, как обращаться, а здесь… Всего лишь нет такого же прямого отклика в своём теле — его подменяет топкий жар, занимающий всё больше места где-то в животе. И он продолжает расшатывать чужое самообладание. Прикоснуться как-то… Иначе, не пальцами одними — всё ещё выглядит не самой лёгкой задачкой. Даже представить сложно, что он может решиться на что-то подобное, но всё внутри подсказывает: нужно только время привыкнуть. И вместо того, чтобы давить напрямую шквалом ощущений конкретных и совсем откровенных, Слава на пробу обхватывает член крепче. С заторможенным, завороженным, внимательным любопытством сдвигает тонкую кожицу, задевая большим пальцем чувствительную уздечку. Ведёт ладонью вверх, аккуратно касается чуть влажной головки. И при этом… Даже не столько изучает, это не просто какая-то дурацкая игра на чужих нервах, нет… Он прислушивается, чутко прислушивается к каждому вздоху чужому, жесту, как будто пытается угадать, как надо, как… Лучше? Он остаётся аккуратным и почти бережным. А ещё — не удерживается, и вместе с движением руки возвращается к мягкой, одуряюще пахнущей чистотой и Димой, тем ароматом, который не раз почти случайно ловил вблизи от него. И касается её губами у самой складки бедра, не размышляя о том, почему так хочется или почему так видится правильным, пока свободной рукой машинально, порывисто крепче сжимает обнажённую теперь тазовую косточку. Льнёт, прикосновениями ещё более близкими, интимными, дыханием всё более горячим и рваным обжигает… Распалить пытается намеренно. Всё сделать для того, чтобы, очевидно, Дима уверовал окончательно в том, что тронулся умом. В общем-то, для этого особого приложения усилий и не требуется. Те самые десять процентов оставшегося здравого смысла уже полыхают красными аварийными лампами и орут, как сирены на улице в день проверки централизированных систем оповещения о чрезвычайных ситуациях. Вот она — Димина персональная чрезвычайная ситуация. Слава Ляднов, человек без тормозов, здравого смысла и каких-то границ, которые могли бы уберечь его от того, что происходит… между ними прямо сейчас. Хотя «между» — пожалуй, уже не особо подходящий предлог, потому что расстояния ни физически, ни морально не остаётся. Только если обычно сирены орут во время проверок, и, слава всем богам, из-за реальных происшествий они не звучали уже очень и очень давно, то вот то, что происходит с ними сейчас — это совершенно точно не проверка. Начиналось именно так, но… проверка вышла из-под контроля, а, как известно, никогда еще это ничем хорошим не кончалось. И пример Чернобыля тому — идеальная визуализация. По крайней мере, мозг Димы готов рвануть не хуже четвертого реактора уже прямо сейчас, раздираемый в практически буквальном смысле противоречием между тем, что всё это пиздец как неправильно и это всё слишком мягко сказано, просто человечество еще не придумало настолько емких слов, чтобы это описать не в поэме размером с Войну и мир, и тем, что… Это не хочется прекращать. Да, это не хочется прекращать, и масла в огонь подливает то, что… «уже поздно». И в этой остановке вообще уже нет никакого смысла, когда все границы и здравые барьеры валяются у ног беловолосого мальчишки, целующего его промежность, пока ноги, блять, ноги, подчиняющиеся исключительно рефлексам раздвигаются еще шире, предоставляя больше доступа ко всему, к чему он… может захотеть сейчас прикоснуться. Нужно что-то сказать. И хер его знает, чья это мысль — десяти процентов сознательного или девяноста — подсознания, но… язык вяжется, будто влипнувший в незрелую хурму, во рту нещадно сохнет, вынуждая хватать губами воздух, чтобы всё не склеилось и не оставило его без кислорода окончательно, и наконец выдает нечто абсолютно бессмысленное и беспощадное: — Какой же… Пиздец. В общем и целом Слава с таким резюме согласен чуть более, чем полностью. Это — пиздец, и пиздец, становящийся ещё более масштабным с каждым разом, когда удаётся различить ещё больше оттенков всех этих… Реакций. Он не может не откликаться на них, такая задачка кажется абсолютно невозможной, и уже, в принципе, оглушительно плевать, как это всё может выглядеть со стороны, на взгляд какого-нибудь нормального, трезвого умом человека, которым ни он, ни Дима сейчас не являются. Даже хмыкнуть удаётся согласно где-то в промежутках между прикосновениями. Но на этом — всё, он буквально не готов отвлекаться от собственного занятия, чтобы разродиться полноценным, связанным откликом, в этом нет никакого, нахрен, смысла. Зато вполне очевидно, на что напрашивается тело, походу, живущее отдельной от умной Диминой головы жизнью. И Слава… Хочет. Очень хочет посмотреть, узнать, что будет, если сделать ещё что-то большее, поступить более откровенно. Но… Пиздец, в голове перекати-поле шуршит и дикий ступор, стоит только подумать о том, чтобы попытаться… Собственно, исполнить эти самые «все условия». Ему очень, очень нерешительно. И как будто бы даже самому не верится, в то что он может так — с мужчиной, с Димой, блин. Только эта вот беспомощность лёгкая, комок неуверенности ощутимый подзуживают, мягкими иголочками куда-то под кожу впиваются, и всё становится похоже на то, что Слава… Почти затевает спор с самим собой. Потому что — что значит не могу? Очень даже могу, и сейчас сам себе, в первую очередь, докажу, ничего особенно ужасного в этом вовсе нет. Лудомания, конечно, не порок, но в этом случае она играет со Славой странную шутку. То ли злую, то ли… Вполне себе полезную, но сейчас это предсказать невозможно — только разбираться с результатами. Он раскачивается. Почти как перед прыжком в воду. Кружит близко, касается губами всего, до чего можно дотянуться, ничуть не смущаясь тем, как кожу колет мягкими волосками, наблюдает за тем, как член в его пальцах — член в его пальцах, господи, твою мать, как это вообще может происходить — вздрагивает от размеренных движений, но это длится… Недолго. Внутренний голос, нашептывающий, что Славе не слабо, вместе с отчаянной уверенностью, что так — хочется, давит на нервы ровно настолько, чтобы выдохнуть рвано и просто… Соскользнуть пальцами ниже, уступая себе место. На пробу дотронуться до шершавого шва, начинающегося у основания, глаза прикрыть, зажмуриться почти, макушку ниже склонить и прижаться губами, уже — искусанными и влажными, к пульсирующей ощутимо плоти, провести по всей длине, едва-едва касаясь языком и убедиться, что это — не так уж и невозможно. Не более невозможно, чем сам факт того, что он делает это с Димой. И это ощущение не спутать вообще ни с чем. Человек, которому однажды уже, прости господи, кто-то отсасывал не спутает ощущение… не рта еще даже, просто горячих, пухлых, чуть влажных от собственной слюны губ, касающихся члена с чем-то еще. Хотя, наверное, тот, для кого это совсем впервые — тоже, но это вообще не важно. Это не впервые, но это никогда — тут абсолютно искренне, без всяких возвышенных преувеличений — никогда не ощущалось настолько ярко. И врать себе тут нет никакого смысла. Так ярко это ощущается по одной единственной причине, и это отнюдь не долгое отсутствие…парного секса в жизни Белова. Это — то, кому принадлежат эти губы. Это всё происходит в какие-то неразличимые доли секунды — когда голова внизу чуть смещается и тепло чужого дыхания, а следом — мягкая влажность прикасается к члену и… Когда взгляд сам падает вниз, чётко улавливая всё, что может уловить — почти пепельные волосы, напряжённые мышцы на лбу и переносице, длинный тонкий нос, почти касающийся паха. И вот именно в этот момент его пробивает так… Что на какое-то мгновение в глазах темнеет, а следом они невольно отрываются от этой картинки, закатываясь куда-то в потолок. Вот это — самый большой пиздец. Если бы он хотя бы отвёл взгляд, представил себе кого угодно, самую фигуристую и желанную девчонку на этом самом месте — это ещё с какой-то нереально огромной натяжкой могло бы быть окей. Но нет… Его пробивает именно от осознания, кто это и что он делает, и от первого — в гораздо большей степени. Наверное он действительно свихнулся. Может это какие-то гейские флюиды, которые распространяет вокруг себя в пространстве одна небезызвестная оффлейн парочка. А может они здесь вообще не при чем и его шизофрения — своя собственная, не имеющая право на перевод стрелок. Но так или иначе, единственное, на что хватает мозга сейчас, в этом самом моменте — это на всю эту красноречивую телесную реакцию, сопровождающуюся более чем ощутимой пульсацией члена под чужими губами и отчаянным хрустом ткани, а вишенкой на торте — на сдавленное шипение сквозь зубы: — Слав, блять… И ведь не то, чтобы Слава хоть на секунду задумывается о такой возможности — будто Диме может прийти в голову представить кого-то, кроме него. Для него этого просто не существует, как вероятностный факт вне системы понимания, вне того, что может здесь произойти. Но он слышит своё имя. И вот это делает с ним странные вещи: вопреки всему разумному собственные мышцы напрягаются, бёдра, колени до предела напряжённые из-за самой позы, сводятся как-то неловко, возбуждение вот теперь — совершенно точно чистое собственное возбуждение, которое невозможно осмыслить хоть в каком-то адекватном ключе, камнем опускается вниз живота, а из горла против воли выбивается совсем тихий полустон, который становится лучшим ответом на всё, что угодно, что может подразумевать под собой чужая ругань. Что там дальше, — «блять, остановись», «блять, что ты делаешь» или что-то ещё, — не важно совершенно, пока понять, что Диме действительно нравится всё, что происходит, всё, что исходит именно от него, настолько, чтобы бёдра мелко вздрагивали, а голосовые связки выталкивали именно его имя, не составляет труда. И на этом фоне то, что Слава вообще творит, перестаёт казаться таким уж и… Критически неправильным. Как минимум, для него самого. По сути — всё уже случилось. Две точки, которые никак не должны были соединиться, соединились, и… Дальше — ещё проще. Слава по губам мокрым языком проходится машинально. Не потому, что знает: так нужно, а потому, слизистые пересыхают, тонкая кожица вместе с ней оттого, как сильно и часто бьётся сердце за тонкими, гибкими рёбрами. Обхватывает член у основания плотнее, так, чтобы ближе к себе, удобнее, блин, было… Исполнять. И мнётся буквально секунды, потому что не понимает, как правильнее, как придурком не выглядеть, стесняется просто выпустить язык — вместо этого головку губами, по неопытности напряжёнными и приоткрытыми накрывает, совсем немного пропускает в себя, широко и вязко слизывая капли смазки. А следом — скулит растерянно от наплыва слишком ярких ощущений и жмурится, плотнее прижимая кончик языка к мягкой выемке и цепляясь за бёдра Димы до розовых пятен на коже. Вот теперь у Димы нет сомнения в двух вещах. Во-первых — в том, что мысли о том, что, возможно, он чего-то не знает о Славином опыте, были кощунственной инсинуацией, и для него это действительно впервые. Потому что слишком… слишком много вот таких мелочей в действиях, при виде которых хочется одновременно дернуть за плечо и вызвать гипнотизёра, чтобы вообще забыл всё, что здесь происходило, как после щелчка палочки из Людей в черном, и схватиться за что-нибудь более крепкое и стабильное, чем смятая простынь, чтобы не ёбнуться и не переломать себе пальцы от напряжения. То, с какой осторожностью он подбирается, не понимая, что делать, как примеряется и губы облизывает немного нервно… Нет, тут безапелляционно и клятвенно — если бы во всем этом была бы хотя бы капля отвращения — Дима прекратил бы всё это прямо сейчас, сию секунду. Одно дело — не контролировать себя ради самого себя, другое — ради другого человека и его психики. Но в этом лишь… любопытство? Такая юношеская робкость, неловкость и… А вот это как раз про во-вторых. Что именно ведёт к такой реакции — Белов в жизни не скажет, если ему не признаются напрямую, но вот этот скулёж, который никогда не спутать с чем-то жалобным и просящим пощады, это… Это — полный апокалипсис. Даже не пиздец, а именно ахтунг и конец света, который добивает и без того промелькнувшую темноту в глазах и едва не выключает мозг выпадением в ошибку окончательно. А следом — еще раз вырывает из легких воздух, который с шумом выходит сквозь плотно сжатые зубы, заставляя бронхи схлопываться вместе с машинально зажмуривающимися буквально на секунду глазами, пока ладонь… не делает то, что слишком привычно, до автоматизма выверено в таких ситуациях. Разжимает пальцы и тянется вниз, накрывая огнём горящую скулу и вплетается в сравнительно короткие пряди обесцвеченных волос. Этот жест не спутать ни с чем. Ни с одной девичьей ладошкой, которая может неловко цепляться за короткие волосы на макушке в… Чем-то похожей ситуации, в подобной которым он бывал не раз, не считая это чем-то зазорным. Нет, ничерта, он неожиданно, — потому что веки все ещё плотно зажмурены в нелепом страхе взглянуть на происходящее, — очень ясно ощущает шершавые, сильные, жёсткие пальцы, касающиеся до дрожи в рёбрах мягко, и это… Это так хорошо, это кажется таким необъяснимо правильным, что выходит только тихо, влажно всхлипнуть и предпринять неловкую попытку ткнуться виском ещё теснее в эту ладонь. Всё. Всё, Слава пропадает окончательно, не ощущая себя ни во времени, ни в пространстве, самим собой даже себя не ощущая, есть только острое, ноющее под рёбрами желание продолжать касаться и чувствовать-чувствовать-чувствовать эту руку, Димину руку, ту, чье прикосновение ни с одним другим не перепутает. Нужно. Всё это — нужно, так сильно, что остаётся только теряться в загадках, в какой момент всё это вообще могло начать… Копиться внутри? Откуда берётся каждая эмоция, чистая, яркая, ослепляющая почти и заставляющая ерзать неловко в попытках хоть как-то угомонить то, что жжётся, требует внимания там, внизу? Ни на один ответ больше не становится в голове. Одни только ебучие вопросы, до которых нет дела, и просто факты: ему нравится. Нравится именно то, что никто другой, кроме Димы, дать бы не смог. Остаётся только продолжать, продолжать хоть как-то, по наитию, даже понимая, что выходит неловко и неумело, не так, как, наверное, правильно. Слава выдыхает шумно через нос, головой чуть ведёт из стороны в сторону, на каплю увереннее проходясь почти сомкнутыми губами по головке и вместе с этим притирается крепче к пальцам на виске. Осваивается. И только после этого осторожно распахивается шире, чтобы хотя бы попробовать взять больше — почувствовать тяжесть на языке, позволить ей скользнуть глубже, задеть твёрдое ребристое нёбо. Почему-то это чувство, чувство мягкого, мокрого, чуть шумного трения, а вместе с ним — сейчас приходящий вкус, пряный, мускусный, до странного естественный, чистый, идеально сходятся с чужими выдохами рваными, которые слышно, и бьёт по мозгам ещё ярче острым, мучительным почти собственным желанием. Одна ладонь отцепляется от чужого бедра, чтобы сомкнуться вокруг основания члена. И вместе с ней, с её движениями, Слава плавно подаётся ниже, так, что пальцы чужие скользят практически до макушки, а губы сталкиваются с собственным кулаком. Этого много так — в себя не вобрать все эмоции, они его раскалывают пополам, но просто сам факт того, что это действительно происходит, вынуждает… Именно сейчас, наконец, открыть подёрнутые поволокой глаза и автоматически нашарить чужое лицо, доверчиво, открыто выплескивая всё, что чувствуется, через край. Вместе с неуверенностью, всем этим интересом, странного рода жаждой и попыткой убедиться в том, что у него вообще получается, что он делает всё хотя бы относительно правильно и это нравится, господи боже, не только ему одному. Было бы максимально странно, если бы это нравилось Славику, но не нравилось Диме. Вот прямо максимально странно с любых точек зрения — и с физиологической, и с морально-этической. Самое сложное во всём этом — что Диме нравится только потому, что… нравится самому Славе. Нет, не в контексте того, что ему нравится чисто этот психологический факт, а в том смысле, что он вообще не из тех людей, кто беспринципно пришел бы получать удовольствие физиологически, забив хер на то, кто это делает и как ему с этим. Но когда этот скулёж трепетный более чем наглядно отображает, что Славе, пусть и всё еще неловко, немного непонятно, но хорошо… Нет, окончательно всё это добивает одно небольшое движение. Движение, которое вообще никак технически не связано непосредственно с его членом. То самое, когда щека чужая в его ладонь тычется, под ласку эту ненавязчивую, сомнительную даже подставляясь. Вот это не просто добивает — это буквально переёбывает в лучшем и худшем одновременно смысле слова. И в худшем — только потому, что это уже не просто про физиологию. В этот момент что-то хрустит именно там, под рёбрами, а не в паху, и это очень, очень плохой знак для дальнейшего осознания всего происходящего. Но в лучшем — именно потому же. Потому что это внезапно осознаётся не только как физическое удовольствие, которого, по сути, пока не так уж и много — пока это отдельные пучки простреливающего удовольствия от просто… горячего контакта с живой плотью, которая примеривается, учится, познает, практически только прощупывает почву, а именно, как это ни жутко звучит… морального. И вот от этого «жутко» всё это по замкнутому кругу ощущается еще ярче, заставляя нервно сглатывать, чувствуя, как член сам дергается, прижимаясь почти к пупку, прижимать бёдра еще сильнее к простыне, чтобы ненароком не толкнуться раньше времени, и… и на бессознательном уровне увереннее охватывать лицо, щеку той самой шершавой ладонью, оглаживая скулу, осознанно поглаживая подушечкой большого пальца скулу и зачем-то шепча снова сквозь зубы. — Сла-ав… Им придётся с этим разбираться. Вот теперь — точно, хотят они того или нет, никуда не денется ни реакция Димы, которую тот переживает и пропускает через себя, ни то, что у Славы всё внутри от звучания собственного имени, от ласки этой теперь абсолютно целенаправленной и отдающейся со всем пониманием, начинает дребезжать, звенеть и хрустеть так, что воздуха резко перестаёт хватать, а сам он вдруг превращается в плотно надутый гелием шарик, лёгкий-лёгкий, с кружащейся головой и подрагивающими ресницами. Слава не выдерживает — тянется наверх, выпуская плоть на мгновения. Нужно продышать. Нужно… Хоть что-то нужно, чтобы в себе эти эмоции уложить, утрясти, и вот теперь он сознательно ласковым котом тычется в чужую руку, как бы, блять, нелепо это ни смотрелось со стороны, трётся об неё, об горячие подушечки, снова прикрывая глаза, потому что невозможно. Просто невозможно так. Как прежде не будет абсолютно точно. И дело вообще не в том, что он делает, эти условности, эта физиология остаётся как будто бы второстепенной, только способом выражения на фоне того, как полыхает мозг, спешно и заполошно обрабатывающий всё новую информацию, превращающий всплески гормонов в сваливающиеся на него как из грузовика инсайты. Ему хорошо. Ему слишком хорошо, так, что он весь, кажется, горит, ему хочется… Больше, больше Димы, и что там вкладывается в одно отчаянное «больше» — чёрт его разберёт. Эта заминка длится всего несколько секунд. Тоже хочется позвать Диму по имени, но почему-то у него, смятённого напором эмоций, этого не выходит, получается только вздох какой-то озвученный, полный вот этой необходимости прикасаться, и приходится бросить затею говорить — слов в голове не остаётся. Когда он снова тянется, чтобы прижаться губами к блестящей влажно от его же слюны плоти, губы немного подрагивают, но, кажется, уже совсем не от волнения, а от чего-то светлого, что плещется в радужках. И теперь всё, вроде бы, понятнее — привыкает, стремительно привыкает к тому, что делает, не боится сжать кулак на основании крепче, ощутимее, направить член к себе, а следом и в себя. Он скользит по шершавому языку глубже, все ещё недостаточно быстро, но ловчее, точнее, решительнее. Слава старается и втягивает щеки, сжимает плоть губами, пробуя, каково это, когда совсем тесно, решается на то, чтобы обвести выпирающие венки, ощущающиеся тактильно, подняться выше — коснуться щекочуще уздечки. И, наконец, ведёт головой полноценно — вверх и вниз, с шумным, мокрым звуком и тихим бессвязным мычанием, которое рассыпает вибрацию по чужой коже. А потом — снова: вниз — свободно насаживаясь и позволяя головке мягко упереться куда-то внутри, насколько выходит, вверх — плотно смыкаясь вокруг плоти, втягивая её в себя. И так, пока не находится хоть какой-то ритм. В одном здесь, в этом висящем в пространстве и никак не озвучиваемом диалоге, Слава абсолютно прав. Дело уже совсем… не в физиологии. И вообще не в члене во рту Ляднова. Да, это дико, это странно и необъяснимо, но чего-то… чего-то того, что меняет их общение на до и после, что, наверное, должно заставить потом долго или просто очень интенсивно рефлексировать, что сейчас вызывает какую-то сумасшедшую эмоциональную круговерть внутри, гораздо больше не в этом. А в какой-то беззвучной связи, искрящей между этим прикосновением к абсолютно гладкой щеке и взглядами, пересекающимися над рукой. Там, во рту — спор. Зашедший в апофеоз идиотизма в своей настойчивости и несгибаемости, но… Всё еще спор. А вот здесь, во всем этом практически эфемерном — гораздо больше. И вот всё осознание этого заставляет… Даже ощущения меняться, как бы это снова странно ни было. Естественно, Дима прекрасно знает, как ощущается обычный, среднестатистический минет. Вот полностью обезличенный, где остаются лишь физические ощущения и никаких эмоций по отношению к человеку. Здесь эмоции не просто есть… Их слишком много. Они щемят где-то под рёбрами, они заставляют захлебываться воздухом даже от самых поверхностных и невесомых ощущений, они заставляют вплетаться пальцами в волосы и не то массировать обесцвеченную макушку, не то потягивать за них легонько, бездумно дразняще, они заставляют то и дело срываться на эти шумные выдохи сквозь зубы, которые в какой-то момент всё же разжимаются и дают этому выдоху озвученность — низкую, вибрирующую, совершенно не похожую на привычный грубоватый, но отрывистый голос. Именно озвученность — не полноценный стон, не всхлип, упаси боже, а вот нечто, что иначе просто не назвать, сопровождающееся наконец отпущенным в свободный полёт желанием толкнуться навстречу — мягко, деликатно, не пытаясь заполнить чужую глотку, а скорее просто откликаясь в нежелании скрывать больше то, что ему… Блять, ему нравится, и Слава имеет право об этом знать. И реакция на этот короткий, по-настоящему почти… Скромный жест превосходит все возможные ожидания. Слава, которому даже в голову не приходит пытаться себя сдерживать, быть тихим, сквозь это движение скулит ещё громче и отчаяннее, жмурясь, но уже не потому, что стыдно, а потому что, кажется, совсем слепнет от неожиданной, разбивающей яркости ощущений. Как бы ни было странно, неловко, вот это ощущается совсем, совсем иначе. Одно дело — когда сам движется, сам пытается понять, сделать правильно, разобраться, и чужие мышцы только дрожат в напряжении под пальцами, и совершенно другое — когда Дима… Берёт его сам. Даёт возможность понять, что ему нравится, нравится Слава, нравится то, что он делает, как бы то ни было. И это хорошо сразу в двух смыслах. В моральном — потому что движения становятся синхронными, они объединяются, Слава подаётся на этот толчок охотно, послушно, жадно почти, позволяя проникнуть глубже, настолько, насколько получается. И… В физическом тоже. Такие инсайты способны психику доломать к чёртовой матери, но это просто правда: Славе нравится всё это ощущать. Так нравится, что давление там, внизу, становится почти непереносимым. Собственный член, ноющий уже болезненно, упирается в жёсткую ширинку, и прикоснуться к себе никакой возможности, даже… Как-то извращенно не хочется её, эту самую возможность, искать, и только бёдра дёргаются, напрягаются, а напряжение выплескивается очередным глухим стоном, рассеивающим по члену новую волну вибрации. Славе нужно ещё — так. Чтобы Дима, именно Дима делал всё эти… Эти вещи, и смотрел, и не отрывал, блять, взгляд от него, и толкался в него, и сжимал волосы крепче, и чтобы каждая клетка кожи звенела и искрила в напряжении, которое далеко от простого и физиологического настолько, насколько это вообще возможно. Он понятия не имеет, чувствуют ли девчонки что-то подобное каждый раз, оказываясь в таком положении, но ему хорошо просто именно от Диминого отклика настолько, что выходит только метаться и скулить, пытаясь отдать ещё больше. И так нужно… Дать понять, что можно. Но сделать это практически никакой возможности, и Слава только старается насадиться глубже, губы сомкнуть вокруг ствола крепче, языком прижаться к бархатистой тоненькой коже плотнее, а сам снова взгляд поднимает, в котором плещется одно только просящее, выпрашивающее даже, читающееся, — он надеется, что читающееся, — ясно «ещё», пока пальцы на литых мышцах стискиваются и пытаются сами подтолкнуть бёдра наверх снова, позволяя задавать темп, условия, делать всё, что угодно. Это дико. Просто дико, и речь вообще не про то, что происходит сейчас с самим Димой и как это всё воспринимается его психикой. Это — отдельная история, которая как будто бы тщательно упаковывается в долгий ящичек и убирается на полочку до лучших времен, когда можно будет снова открыть, подумать, поскрести коротко стриженую макушку, а может, если совсем сильно повезёт, что очень вряд ли — просто достать с полки и выкинуть нахуй, даже не открывая. Это дико — про то, что происходит в этот самый момент не с ним, а… со Славой. Про то, насколько ему нравится то, что обычно даже в традиционных, не вынуждающих рефлексировать раскладках, довольно редко доставляет удовольствие девчонкам. Ок, сделать приятно своему парню — да, но это всё равно не про собственное удовольствие, а Славе прям… Прям хорошо. И это не ошибка когниций, не какие-то домыслы во имя сохранения целости психики, это — факт, который ни с чем не спутать, когда с чужих губ срываются такие звуки, и когда во взгляде происходит… что-то настолько невообразимое. И лишать этого его у Димы нет ни малейшего права. «Уже всё, уже поздно», они оба проебали момент, когда еще можно было зацепиться за собственные границы, как за соломинку утопающему и рухнули, утонули в этом пиздеце, в котором вообще-то охуенно обоим — отрицать то, что всё, что делает Слава, медленно но верно подводит к закономерной черте было бы максимально лицемерно — Да, блять, Диме нравится, и рефлексировать по этому поводу он будет потом. А сейчас максимум, что он может сделать — это подкреплять чужое, прости господи, удовольствие от процесса, на бессознательном уровне улавливая, что именно делает ему приятно. Взглядом цепляться за этот сумасшедший, мутно расфокусированный, безотрывно глядящий снизу вверх, на макушку давить чуть сильнее — не принуждая, не доставляя дискомфорта, лишь обозначая, кто здесь ведёт процесс, толкаться навстречу всё более равномерно, набирая определенный темп — не заставляя давиться, лишь чуть облегчая чужую задачу в понимании того, что ему нравится и в целом в подведении к закономерному результату, и наконец — ни на йоту не сдерживать себя в телесных реакциях, которые доказывают чужую состоятельность — поджимающихся, прости господи, яйцах, напряженно подрагивающем прямо в чужом рту члене, отчаянно сокращающихся мышцах пресса и пальцах ног, которые скребут простынь так же, как недавно это делали руки. Самое нелепое — Слава не задумывается даже до этого момента, чем вообще всё… Должно закончиться. Чем всё обычно заканчивается в таких, господи, ситуациях. В голове так пусто на фоне зашкаливающих эмоций, он настолько увлекается самим процессом, что только отпущенные реакции чужие сталкивают его с этой очевидной, вроде бы, мыслью, вызывая короткий, стремительный полёт рефлексии. Что он должен делать? Понять, когда отстраниться вовремя, или… Или оставить всё, как есть, в любом случае? А не слишком ли это? Это ли — не тот самый последний… Сука, рубеж, ещё что-то, за которым пиздец и апокалипсис? Или пиздец и апокалипсис настает уже в тот самый момент, как его перешибает с каждым уверенным толчком, с искрами, которые нервную систему коротят, исходя от тяжёлой ладони на макушке? Мгновения, буквально — секунды смятения, когда Слава чуть теряется и окончательно ловит расфокус. Но ему хватает одного простого понимания: его всё устраивает, ему нравится абсолютно всё до вкуса чужой кожи, который язык собирает, и он… Он хочет, чтобы это продолжалось до самого конца, если даже сам не в состоянии мысленно произнести, чем это по сути своей является. Поэтому только за поддавливающей, направляющей осторожно рукой следует старательнее, не обращая внимания вообще ни на что — ни на начинающую с непривычки поднывать челюсть, ни на собственное возбуждение, бьющее через край. И… Вроде бы, хочет сделать что-то ещё, чтобы было хорошо, настолько, насколько у него вообще может получиться, хочет искренне — потому что это, блин, Дима, и сейчас мозг, работающий на одних инстинктах, требует просто отдать и получить максимум. Не важно, чего. Главное — максимум. Интуитивно, кое-как сосредотачиваясь на хотя бы относительно сознательных представлениях о том, как может быть лучше, он разжимает судорожно стиснутые на чужом бедре пальцы, а следом опускает их на основание, накрывая ладонью поджимающуюся мошонку. Это уже даже не ощущается никак, ни дико, ни стесняюще, просто — хорошо, просто правильно, и кажется абсолютно нормальным мягко провести вдоль шва, легонько сжать, не сбиваясь с заданного ритма. Но это не главное, главное — то, что он, с совершенно распухшими, мокрыми губами, движется и ловит чужие толчки, и в глаза заглядывает, не то разрешая, не то прося, не то жалобно требуя, что Дима не останавливался… Вообще. Всё это ощущается абсолютно правильно для Славы и… хорошо для Димы. Правильно — пока не самое подходящее слово, пока еще не пришло осознание, что делать с тем тумблером, который в какой-то момент внезапно перещелкнулся от рефлексии и внутреннего сдержанного ужаса к «да всем же заебись, чё ты», и как оно вообще будет работать, когда всё это закончится. Закончится ведь уже реально скоро, потому что на каком-то интуитивном уровне Слава умудряется втянуться в процесс гораздо быстрее, чем многие девчонки, которые чуть ли не за годы практики так и не понимают, с какой стороны подойти к этой страшной части мужского тела. Возможно — дело в том, что Слава… Блядь, как бы ни ужасно было об этом упоминать, сам мужик. Ну, как мужик… Андрогинный парень с женственно тонкими, длинными пальцами, осиной талией и кожей младенца, но тем не менее всё еще с членом между ног. И в виду его наличия знающий, как всё это ощущается и что может быть приятным. Но втянуться получается настолько быстрее, что каких-то считанных минут ему оказывается достаточно для того, чтобы идеально уловить нужный ритм, который настолько ненавязчиво задает сам Дима, что невозможно понять и заметить, если не погружаться в процесс с искренним удовольствием и желанием делать приятно. И вот это всё… Это пиздец. Снова, да, потому что слов снова не хватает, чтобы описать всю эту гамму ощущений, в которых эмоций гораздо больше, чем предполагалось, чем могло бы и должно было бы быть. И эти эмоции сбивают темп дыхания, сбивают пульс, отзываются яркими вспышками где-то в паху, усиливающимися каждый раз, когда взгляды пересекаются между собой, и на одной из таких становится слишком очевидно — сейчас. Только Дима читать мысли не умеет. Поэтому в тот самый момент, когда яйца поджимаются от слишком яркого спазма, а член начинает отзываться первыми пульсациями в чужом рту, руки сами взметываются к хрупким плечам и требовательно сдавливают, пытаясь не то отстранить, не то хотя бы привлечь внимание. — Сейчас… Не надо… Слава, теряющийся в ощущениях, в полной сосредоточенности на собственных действиях и чужих вполне конкретных реакциях, не сразу даже понимает, о чём эти руки и этот голос просят. Просто в голове уже щелкнуло единожды принятое решение, а представить, что Диме может прийти на ум поступить как-то иначе он… Не удосуживается? Всё кажется логичным. Естественным. Чем-то, что точно не в состоянии вызвать негативную реакцию любого рода. И короткое «не надо», пробивающееся сквозь завесу мокрых звуков, плотного фонового шума, стоящего в ушах, вместе с ладонями, сжимающимися на плечах, вызывает нелепую с точки зрения кого угодно, но единственно возможную для Славы реакцию: одно простое «зачем?», которое не озвучивается и озвучено не будет. Это не какая-то обида — было бы ужасно странно, будь это именно она, но абсолютно искреннее недоумение: зачем отталкивать его сейчас, если дальше, ну… Всё? Некуда? Может, Славе не встречались такие девчонки и ему сказочно повезло, но в голове просто не обнаруживается стандартного набора стереотипов. Пожалуй, если бы они там были, хотя бы в сокращённой версии, он бы не оказался… Здесь, блять. Поэтому внимание Славы Диме привлечь удаётся. И донести свою мысль — тоже. Но руки на плечах — это не пальцы, оттаскивающие бедовую голову за макушку, и Славе вовсе не нужна эта… Джентльменскость? Заботливость? Он на тысячу процентов уверен, что хуже всё равно уже быть не может, и совсем, совсем не хочет, чтобы его… Отталкивали. Даже так. Это простая, глубинная, почти животная мысль, которую мозг рождает просто на сопротивлении от чужого порыва: ему надо быть ближе, ещё ближе, близко настолько, насколько получается, и особенно, когда член уже начинает пульсировать на языке характерно. В конце концов, всё правильно, Слава… На практике осведомлён о том, как всё это работает, ему не нужны дополнительные пояснения, и он знает, что это — приятно. Не нужно даже усилий, чтобы выразить протест. Он только плечи крепче в сжимающие его ладони вжимает, подаваясь ниже, насаживаясь на пульсирующую всё отчаяннее плоть глубже — ровно настолько, чтобы не сделать хуже самому себе, и помогает рваными, сильными движениями кулака, практически не оставляя выбора. Можно сказать — снова его дурацкое упрямство и попытки что-то доказать, но сейчас, как и всегда, это абсолютно искренне: он просто доказывает, показывает — можно, давай, и, кажется, сам этого не слышит почти, не осознает, но глухо и коротко скулит, не отводя глаз и прося не отталкивать и отпустить это напряжение, добирающееся до наивысшей точки. Да, тут даже Дима на уровне своего единственно работающего бессознательного в состоянии понять — это упорство, оно не про… Не про попытку доказать что-то в очередной раз, не про какой-то очередной внутренний спор из разряда «а вот это мне тоже не слабо». Причём объяснить, как именно это определяется, считывается, он не в состоянии ни сейчас… Ни вряд ли будет когда-либо. Есть просто твёрдое понимание — это совсем не про это. Это — про искреннее внутреннее желание, которое оспаривать нет никакого смысла. Да, в отличие от Славы у него несколько иной, и, возможно, даже более разнообразный и богатый опыт, и для него этот жест настолько же очевиден, насколько для Ляднова — не очевиден. Многие девушки даже находясь в отношениях не готовы на такую степень… Близости ко всему телесному, что касается их возлюбленного, что уж говорить о первом разе. Тем более — о вообще самом первом разе. Но… Может быть это ещё раз про то, что Слава был по ту сторону баррикад, на которой сейчас находится Дима и знает, как это приятно. Может быть это всё ещё про любопытство, которое раз уж взялось, так хочет познать всё это до конца в прямом и переносном смысле слова. А может… Что-то иное, что пока не в состоянии прийти на воспалённый ум. Тем более. Сейчас. Сейчас, когда в целом этот поступок становится какой-то последней каплей и одновременно резким толчком куда-то в пах — толчком даже не возбуждения уже, а скорее разрядки, перебрасывающей через край окончательно. Какой-то почти мучительной судорогой выкручивающей всё тело, яйца сжимающей почти до боли, от яркости ощущений перед глазами встающей одной яркой, ослепительно белой вспышкой, пока из горла, откуда-то из точки между ключиц вырывается не просто шумное дыхание, а низкий животный рык, совпадающий в моменте с первым выплеском густой жидкости, растекающейся по корню чужого языка. Этот рык поначалу заглушает и отрезает как будто бы почти все остальные пути получения информации для перегруженного, определённо перегруженного мозга Славы. От него ярко перед глазами почти точно так же, как бывает от… Блять, от оргазма, только ничего подобного именно физически с ним не происходит вовсе: он просто чувствует. В рыке этом — всё. И в том, как вздрагивает бёдра чужие, всё тело разом — тоже так… Много эмоций, что Славе мучительно легко пропустить их через себя. Он сам как будто бы немного съеживается, сводит лопатки, плечи напрягает, жмурится плотно, вместе с Димой всё это проживая. Не отстраняется совсем, даже не собирается. Только ладони на сокращающиеся мышцы опускает, но не для того, чтобы как-то инстинктивно удержать, что ли, осадить, а почти успокаивающе, с силой, какая есть, огладить всё от тазовых косточек до колен, впитывая эту вибрацию. И ничего не смущает. Так, если смотреть обычным человеческим взглядом — в том, что происходит, в чуть терпковатом, но почти никаком по своей сути вкусе, который оказывается на языке, нет ничего… Стыдного или грязного. Важнее другое. Важнее то, что это близко, это ужасно близко, настолько, насколько возможно, и вот от этого — да, от этого Славу разламывает практически на куски. Он не спешит. Не потому даже что знает, как правильно или как может нравиться — об этом мыслей нет. Не спешит просто потому, что не хочет спешить, вот только всё это… По идее, не может длиться долго. Это — в смысле его полная распахнутость и погружённость в одни только эмоции без единой разумной мысли. Под пальцами вибрация успокаивается. Дыхание чужое ровнее становится немного. Слава сглатывает почти неслышно всё, что остаётся на языке, и аккуратно разжимает челюсти, чтобы отстраниться, неловко упираясь в Димины бёдра. Хотя собственный член на ширинку продолжает давить и возбуждение в крови плавает по-прежнему, глаза — осоловелые, словно бы для него всё тоже закончилось. И всё, на что ума хватает — кое-как плюхнуться на задницу где-то рядом с Димой, утереть мокрые губы и подбородок тыльной стороной ладони и выдохнуть, оглядывая всё это… Весь этот бардак. Он… Он только что сделал минет. Диме. Дмитрию Корбену Белову. И его до сих пор потряхивает от того, что ему понравилось. Это не бардак — это… Это всё. Но сбегать вот сейчас от того, что осознание прошивает, кажется чем-то идиотским. Да и, если честно, не так уж сильно оно прошивает — крепким, но намёточным швом, который как-то удерживает половинки разъебавшихся представлений о себе и о Диме. Только сейчас он точно так же резко осознаёт ещё одну простую мысль: он сделал… То, что сделал, а Дима ему это позволил. То есть, они оба… Оба в этом. Вроде бы, проходит не меньше пары минут, прежде чем Слава одним коротким жестом зачёсывает отчего-то чуть влажные волосы, которым это всё равно нихрена не помогает не быть встрёпанным гнездом, и выдыхает просто первое, что идёт в голове, потому что ему кажется: что-то сказать просто надо. — Ты… Нормально?.. — Пиздец… Нормально? Серьёзно? Это не он сейчас спросил, это Слава его спрашивает? Человек, который только что первый раз в жизни незапланированно, прости господи, отсосал мужику? Это пиздец. Просто тотальный пиздец. Но тело либо считает иначе, либо употребляет это понятие исключительно в позитивном ключе. Гудит всё. Вообще всё. До пальцев рук и ног, будто кто-то положил под матрас виброплиту, не считая ещё докатывающихся по всему телу волн плавно отпускающего оргазма, сокращающих мышцы более отчётливыми судорогами. А в голове оглушительно свистит ветер и катается с лёгким характерным перезвоном перекати-поле. Собрать мысли сложно. Пиздец как сложно. Даже само вот это осознание того, что Слава всем этим занимался не абстрактно и где-то отдельно, а что е м у только что отсосал Слава Ляднов и с этим как-то дальше придётся жить и что-то делать… Оно как будто тычется откуда-то снаружи в какой-то кокон невидимый и никак пробиться не может, пока бессознательное подкидывает ещё более странные и необъяснимые здравым, привычным смыслом вещи. Руки сами тянутся куда-то… Куда-то к чужому телу. Тоже странно вибрирующему, но очевидно по иным причинам, плечи худые, острые в своих косточках выпирающих отыскивают и находят в порыве какой-то непонятной, необъяснимой совершенно… Заботливости? Внимания? Нежности, сука? Нет, это слишком сложно, чтобы попытаться это понять и подчинить сознательному, которое всё ещё в себя прийти не может после оргазма. Проще просто подчиниться. В смысле своему порыву, а не чему-то ещё. Сжать эти подрагивающие косточки и к себе дёрнуть, номинально — под крыло, а для финального разъеба собственного сознания — ещё и голову повернуть, зачем-то носом утыкаясь куда-то во влажный висок. — Ты… Как вообще сам? Слава вдруг понимает, что слова выдавить не может. В горле встаёт комок. Сгусток не негатива, но чего-то такого, что заставляет теряться абсолютно, рот открывать, чтобы ответить что-то, снова его закрывать, не находясь со словами. Просто голос Димин приходится совсем на ухо и слова дыханием кожу тонкую обжигают. И так хрипло, так характерно устало, что, в общем-то, логично, так… Блять, близко всё это звучит, что вот именно теперь Славе делается до смешного неловко. Он позволяет себя под крыло утянуть, да, хотя «позволяет» — это как-то слишком громко сказано, но в таком положении и замирает дурацким угловатым клубком эмоций, абсолютно, до голых костей обезоруженный этим чужим порывом. То есть, делать всё, что он делал вот только что, его смущало только поначалу, и то не так тонко, а простые руки на плечах заставляют только-только начавшие остывать красные щеки новой порцией краски заходиться до той точки, когда язык к нёбу прилипает и ни одного слова из себя вытолкнуть не получается. То есть, ситуация вот такая. Слава не понимает, куда деть свободно болтающуюся руку. Как будто тянется неловко, чтобы чужую грудную клетку накрыть в ответ на это относительное полуобъятие, но думает мгновенно, что это как-то слишком. Слишком, блять. Она в воздухе между ними повисает немым вопросительным знаком, и Слава к груди её прижимает всё же. Только к собственной. Но зато весь как-то… Приваливается теснее, съёживается под рукой, подаётся ближе — хочется ближе ткнуться, нужно очень. И пытается выбрать что-то позатейливее простого русского «пиздец», которым мог бы обойтись, но зачем повторяться? То мыслей не было вообще, то сейчас их — тысяча и одна. В том числе и о том, как бы так не ляпнуть чего-то, что может сделать хуже. Дать понять, что всё нормально, чтобы Дима не думал себе там… Ничего, что будет неправдой. Только какую тогда правду думать? О чём? Сложно, сложно просто ебанистически. Слава выговаривает наконец, кажется, спустя целую вечность, но на самом деле — через считанные секунды. — Хорошо. Ну… Окей всё, — звучит тихо. А следом он зачем-то ляпает, отвечая на вопрос заново, только в другом смысле, в котором его тоже можно прочитать. — Как-то вот так… Случился. Углами рта дёргает в растерянной усмешке. И зачем-то дёргает подбородком в сторону, к Диме поворачивается, набок. Только через секунду понимает, что так они оказываются как-то… Совсем интимно почти рядом друг с другом, но и не думает что-то там скрывать — в чужие глаза заглядывает со всеми своими диким образом перемешивающимися эмоциями, пытаясь не со слов обоюдных, бессмысленных по большей части, служащих в качестве проверки контакта, а оттуда что-то понять. Только вот что? На это вопроса нет. И слов, чтобы диалог обрывочный продолжить, тоже, как назло, не оказывается. Только пауза, в которой он впервые рассматривает Димино лицо настолько близко и думает о том, что сердце у него сейчас к чёртовой матери вылетит из-под рёбер. Только понять что-то в этих глазах сейчас пиздец как сложно. Потому что… Потому что даже их счастливый обладатель нихера не понимает, что вообще чувствует и о чем думает. Зато именно поэтому они же щурятся до острых морщинок в уголках, пытаясь что-то подобное же считать в щенячьем, растерянном взгляде напротив. Да, Дима тоже пытается что-то понять. Если в себя заглядывать пока слишком сложно, потому что там еще отголоски оргазма — полноценного, живого, настоящего, а не суррогата от суходрочки, на которую и то в последнее время зачастую не было ни того самого пресловутого времени, ни желания, вовсю завывают что-то про ламбаду и мы танцуем у бара, то… то в чужое нутро можно хотя бы попытаться заглянуть. Насколько всё хуево? Насколько он потерял в этот самый момент того самого человека, с которым всё последнее время было… на самом деле, удивительно комфортно? Сходить в зал, побеситься и пошутить, а где-то просто помолчать за работой… Друга? Хорошего пацана? Кого-то еще? Как ему самому то вообще с этим самым осознанием, что и с кем он вообще только что сделал? Догнал ли до этого, или просто еще сам не понимает, что произошло, потому что психика заботливо придерживает коней до лучших времен? Руки сами сгребают теснее, когда под ними узкие плечи почти в клубок сворачиваются, а еще… Еще их потряхивает. Нещадно потряхивает, и это невозможно не заметить. Это заставляет смещать взгляд от чужого дальше, в стороны, ниже, пытаясь охватить всё тело, пока не доходит до… …Серьезно? Вот… Настолько? Нет, Белов конечно слышал весь этот скулеж, максимально далекий от жалобного, но где-то слишком на окраинах бессознательного, и никак не мог предположить, что… реакция гораздо ярче и отчетливее, чем неосознанно воспроизводимые связками звуки. И это… ошарашивает. — Ты… Если нужно, то это… Что — это? Нет, это совершенно точно не подразумевает ответную зеркальную услугу, упаси боже, но просто игнорировать подобное после всего произошедшего тоже как-то… некрасиво, что ли. Поэтому это какой-то скорее. выстрел в воздух наугад, ну или тот самый пресловутый перевод стрелок, где как бы одобрение есть, а на что — ты, братишка, сам разберись, я не в состоянии, у меня лапки. Не лапки правда, а член, до сих пор приятно пульсирующий, но это не суть. Слава думает: блять. Блять. А больше не думает ничего, одно это слово в мозгу переливается всеми оттенками алармово-красного, приводя в беспорядок и без того совсем, совсем не стройные ряды нервных клеток. Думал, что неловко было мгновения назад? Одна ошибка — и ошибся, ошибся, сука, жёстко. Даже понять сразу сложно, почему так получается, но слова Димины в воздухе повисают, а на Славу наваливается удушливое одеяло стыда. Плевать на лицо, оттенком краснее, оттенком светлее — там уже никакой разницы, но то, что на его состояние вообще обращают внимание, заставляет поначалу просто съежиться и замереть испуганным тушканчиком. Может быть, это потому, что хотя бы с Димой всё понятно: чего бы и как ни было, рот на члене — это рот на члене, он не меняется в ощущениях вне зависимости от того, что… Кто ко всему этому дальше прилагается. А у него, у Славы, возбуждение в ушах до сих пор кровью, пульсом, становящимся ещё более бешеным прямо сейчас, стучит, от того, что он это… Ну, делал. Или, может быть, причина вообще в чём-то другом. Может, в этой обоюдной ошарашенной растерянности, которой просто не может не быть. Но в любом случае он выдавливает, еле разлепляя пересохшие губы: — Я… Мне… Нет, не… И ломается окончательно. Просто не выдерживают нервы, кончается хилый, по дефолту не особо впечатляющий запас прочности, уже истраченный из-за собственных же поступков. Как говорят в играх: ваше решение значительно повлияет на сюжет. Вот, блять, и влияет, как только может. Тело лучшего решения не находит — выхлестывает добрую порцию гормонов от того, что нервную систему клинит, и всё, паника в глазах всплескивает. Слава возится, рвано и настойчиво выбираясь в только что крепче сжимавшей плечи руки, выдирается буквально, в секунду соскакивая с кровати. Почему-то до этого, тупо по личному субъективному мнению, оценка произошедшего выглядела нормальной. Ничего такого, чтобы действительно нервничать. Всё выглядело… Как будто естественным. Но теперь все эти тезисы переворачиваются с ног на голову, встряхнутые этой неловкостью. У него стоит от того, что он только что делал минет — блять, конечно, можно легко понять ошарашенность чужую, со стороны это наверняка… Какой-то совсем отвратительный пиздец. — Короче… Славе на секундочку очень хочется стать Мирой. У него бы наверняка нашёлся какой-нибудь ответ, или хотя бы слов в кармане прозапас взято было побольше. Или непрошибаемым Дэнчиком, или… Хоть кем-то, только не собой, неуверенным и сжимающим пальцы в кулаки в попытках за воздух уцепиться. — Всё. Исполнено. Я… Я пойду. Давай просто как-то это всё?.. Оборачивается к Диме вполоборота, смотрит строго куда-то в постель и нелепо взмахивает рукой, надеясь на то, что этой горстки слов и жеста будет достаточно, чтобы объяснить, что он имеет в виду: как-то это всё замнём, сделаем вид, что ничего не было и никто ни о чём не спорил. А вот теперь стоп. Руки ловят тонкие запястья, как-то неловко взмахивающие в воздухе и почти наручниками сковывают своей несравнимой со Славиной хваткой, разворачивая обратно к себе лицом. С одной стороны, вот это вот повисшее в воздухе «забудем» как будто бы звучит разумно, здравый смысл одобряет, но… Не сейчас. Не сейчас, когда по глазам видно абсолютно точно — не забудут. А если отпустить сейчас, можно в процессе этого неслучившегося забывания получить так трижды носом об асфальт споткнувшуюся и переломавшую себе нахер всё психику, что мало не покажется никому. Что в таких ситуациях делать, Дима тоже хер его знает. Слава богу, у него нет опыта успокаивания мальчишек-натуралов, которые только что ему отсосали. Но есть несколько конкретных проблем, которые нужно решать. Первая — Слава смущён и этим напуган до самой глубины души. Вторая — у него всё ещё, блять, стоит. Это так, из основного и бросающегося в глаза. Главный вопрос — что с этим можно сделать прямо сейчас. Со вторым так нихера и непонятно, ему однозначно виднее, как разбираться с этой проблемой, но если она до сих пор есть — значит, или смущён недостаточно, или возбуждён слишком сильно. С первым чуть понятнее. Показать, что всё окей и его побеги здесь, в этой ситуации лучше точно не сделают. Именно для этого сцепившиеся на запястьях руки чуть расслабляются и… поглаживают внутреннюю сторону с судорожно пульсирующими венками, привлекая к себе внимание более деликатно — даже, хотелось бы сказать, слишком непривычно деликатно по меркам вечно по-медвежьему грубого Белова. — Эй. Всё хорошо, слышишь? Я тебе кукухой после этого отлететь не дам, даже не думай. И это, — взгляд красноречиво падает вниз, но тут же взлетает обратно в глаза, лишь обозначая, о чем речь, — Это нормально. Ты можешь… Ты понял, короче. И… Блять, это последнее, что он должен говорить, если хочет как-то развеять всю эту в абсолют возведенную неловкость, но… как бы ни было дико говорить это вслух — это правда. Та правда, которую он заслуживает знать, а со своей рефлексией по этому поводу можно справиться как-нибудь потом. — Это было пиздец круто. Повисает странная пауза. Обычно в таких случаях говорят, что в воздухе витает неловкость, но тут… Много чего попадает под такой замес, и Слава теряется ещё больше. Сразу от всего и по всем фронтам, чтоб наверняка. Моргает выразительно и чётко, неверяще. Причём неверяще не в то, что слышит, а в то, что слышит. Смотреть даже в таком как будто бы сверху-вниз-положении умудряется исподлобья, с искренним, юношеским, детским почти изумлением, неверием, непониманием, стыдливостью — со всем сразу. Как будто разбил любимую батину кружку, трофейную, с какого-нибудь спортбара ещё культового, но не пиздячек получил и полдня на горохе, а попытки убедиться, что сына не порезался и вообще психически здоров. Только это не батя, а Дима. Дима, которому он… Блядь, господи. Руки ещё эти. Интенции все и из-за них в том числе выходят разнонаправленными. Они горячие, — ещё бы не, после такой-то встряски, — и держат, и держали бы дальше, пожалуйста, Славе надо как будто бы сейчас всего этого. От них же, а ещё от этого признания, которое совершенно не должно было звучать, но звучит, в кровь бросается новая порция… Чего-то, от чего дыхание перехватывает. И при этом ему всё ещё дико, мучительно стыдно. И кружка всё-таки разбитая. Что говорить-то? Слава даже не пытается торопиться с ответом, зависая ужасно в этой паузе и пространстве, на Диму пялится, пытаясь что-то с лица его считать, хоть какую-то информацию, с ноги на ногу неловко переминается. Но ответа никакого толкового не приходит, да и не может прийти — в нём слишком яростно схлестываются желания сбежать и Диму вместе с его «ты можешь…», которые, блять, нет, Слава не понимает уже во второй раз, никогда не видеть, и кинуться обратно, чтобы ему снова руку на плечи положили и в висок выдохнули. Что-то невыносимо щемящее и важное в Славе происходит в этот момент, когда он опускает голову и взглядом упирается в чужие руки на своих таким, как будто видит в первый раз, но он ещё даже не понимает, что именно. И слава богу, наверное, что не понимает, иначе бы точно «отлетел кукухой». — Ну, я… Спасибо? И… Не знаю, извини? Всё ок, правда. Слова заземляют. Чужие, и собственные тоже. Немного, но достаточно для того, чтобы трястись не испуганным зайцем, а зверушкой поскромнее, не с такой амплитудой. Всё, действительно, нормально, тем более — если так говорит Дима. Так, наверное, бывает? Так, блять, наверное, случается, что два… Друга? Приятеля? Коллеги? Хороших человека? Спорят на рот, исполняют во всех смыслах и потом один говорит, что это было круто, а другой стоит с таким крепким стояком, что впору орехи колоть? Пиздец. Наверное, бывает. — И я не хотел… То есть, хотел, просто… — вот бы ему сейчас взять и резко научиться изъясняться нормально. Но такой опции нет, поэтому он мяукает невнятно, пока не собирает что-то более целое: — В общем, никто никуда не летит. Это было круто. Не парься, ладно? Просто нам надо… Переварить? Интонация вопросительная — и Слава сам весь такой же, знак вопроса по форме напоминающий. Вот только то, что он в самом конце вываливает, совсем никак из себя не ждёт — оно само вырывается. Чего переваривать-то? Зачем? Забыли и забыли, сам же вроде собирался это сказать, а получается что-то… Слишком обратно. Вот только возвращать слова поздно. Тут вообще никаких вопросов и претензий — изъясняться в такой ситуации нормально не в состоянии даже Дима — человек, умеющий не просто в членораздельную, а высокоинтеллектуальную речь со сложными оборотами, умными словами и наполненную сложноподчиненными предложениями. Пожалуй, именно поэтому с губ сваливается именно то, что сваливается. Бессознательно, на том всё еще работающем подсознании, пока сознательное приходит в себя после такой крепкой связки, как будто поставился по вене чем-то очень тяжелым, а не кончил, пусть и так оглушительно, что вообще никакие вещества и даже обухом по голове не сравнится. — Тебе не переварить, а подрочить надо. И это еще, не то на счастье, не то как назло вываливается настолько легко и между делом, как будто это что-то абсолютно нормальное и вообще в рамках ежедневной практики, а не пиздец тотальный, коим вроде как все еще является факт этого незапланированного минета. Хотя в целом это правда. Ну… так, по факту правда. Такое — а какое такое, он видит прекрасно, оно, пардон, сейчас практически перед носом в прямом смысле этого слова, — само по себе не проходит, по крайней мере быстро и просто, это примерно как сотня комариных укусов, начавших чесаться одновременно — гудит, зудит, тянет, еще и в животе крутит, а проходить и падать в состояние половины шестого отказывается. И вот это прям… беспокоит? Как ни странно, но какое-то чувство внутренней справедливости реально не даёт покоя. Мальчишка ведь реально обеспечил ему только что самый мощный за последние, пожалуй, несколько лет жизни, скорее всего те, что безоговорочно отданы Спирит, оргазм, и теперь не имеет права хотя бы как-то справиться с образовавшейся физиологической проблемой? И пусть этот факт всё еще звучит как форменный пиздец, но воины за справедливость вышли на тропу войны, и пальцы настойчиво перестукивают по запястьям, напоминая о своем существовании и заодно тонко намекая, что слиться всё равно не получится — добро будет причинено во что бы то ни стало. Только кроме того, что реально всё звучит как форменный пиздец, это ещё и… Как ни странно, отрезвляет. Да, почти как чем-то тупым и тяжёлым по затылку, но получается настолько прямолинейно и очевидно на фоне его собственных метаний, что Слава, кажется, только сейчас до конца вообще понимает, чего он так трясётся. Тело — вот оно, он вместе со своими мыслями в нём, и весь низ живота не то, что как-то там огнём или вроде того, а просто сводит, так, что становятся ясны и причины того, чего он так неловко мнётся, и в кучу никак собраться не может. Блять, бывает же так, что клинит настолько? Все физические ощущения обрушиваются разом, обезоруживая. Но от того, что его смущение только сильнее становится, это не спасает никак, потому что даже если это «нормально» по чужим словам, то вот так, оторванно от реальности, совсем нормальным оно не становится, и… Всё до сих пор остаётся диким, особенно когда Дима озвучивает такую простую и грубовато-ясную мысль таким образом. Понять, что именно имелось в виду под «ты можешь», наконец-то, удаётся. Но разобраться в том, почему вообще Белову вот именно этот факт так даётся, почему он в ответ на попытки оправдаться и слинять выдаёт именно это без всяких прикрас — нет. Совсем нет. Слава просто не понимает этого человека, никак и в упор. И уж точно не понимает, почему вместе с этими словами его запястья продолжают удерживать, засылая новую волну мурашек от ощутимых, до дрожи ясно чувствующихся и, как бы безумно это ни было, ещё больше бензина в костёр подливающих прикосновений. Логично было бы… Отпустить на все четыре стороны под этим флагом, нет? Слава губы кусает, бёдра инстинктивно просто сжимает, вроде бы стремясь себя хоть как-то унять, но по факту делая только хуже, проморгаться пытается и снова с ответом найтись. А это невозможно, учитывая, что он даже не представляет, что Дима может подразумевать и какие действия с его точки зрения были бы правильными. Потому что участвовать в этом… Процессе лично он — вот именно он — абсолютно точно, по мнению Славы, и не хочет, и не планирует, и не может хотеть, и все вот эти «не», касающиеся нормальных, психически здоровых мужчин. И, сбежав, заниматься чем-то подобным где-то в уголке, попутно осознавая, что он делает и с какими образами перед глазами, — сомнений в том, что так и будет, нет абсолютно, — точно не вариант. Мозг и нервная система сами себя сожрут. А иначе-то как? Запястья совсем малость выкручиваются. Не пытаются выдернуться из хватки, всё движение — ради того, чтобы в ответ тоже дотянуться и чужих рук кончиками пальцев коснуться в примиряющем жесте. — Ага. Наверное… Наверное, надо. Ну, я же не буду это делать у… Перед тобой? То ли пытается сам Диму вразумить, то ли разобраться, что вообще происходит в его представлении. Но на реакцию рассчитывает логичную: что его отпустят на все четыре стороны, потому что всё, вроде бы, очевидно. И плевать уже, что голос подрагивает, всё тело мелко переёбывает от зудящего напряжения — лишь бы как-то яснее стало хотя бы здесь, в моменте, прежде чем на него действительно свалится осознание всего произошедшего. Очевидно, да не настолько очевидно, насколько кажется Славе. — Ну, не, родной, так не пойдёт. Головой ëбаться, так вместе. Упаси Боже, это не какие-то фетиши со стороны Белова. Нет, он не настолько стремительно сходит с ума, чтобы ещё только что устраивать внутренний психоз на тему сделанного ему минета, а сейчас уже вовсю из собственных корыстно фетишистских целей жаждать посмотреть вживую на то, как пацан дрочит. Нет, вот тут как раз есть сакральный смысл, пусть и не до конца осознаваемый сознанием, по крайней мере, пока. Если сейчас Славу отпустить — это будет скорее не дрочка облегчения, а какая-то воровато-виноватая история, в которой перед глазами всё равно будут вставать картинки произошедшего, и не потому, что у него там что-то с мировоззрением случилось, хотя этого варианта пока отметать тоже нельзя, а просто потому, что это слишком яркое впечатление, и оставшись наедине с ним, подкрепленным физиологическим желанием дрочки тот может просто себя нахер сожрать за какие-то надуманные фетиши, извращения и прочие грустные истории. Короче, звучит смазанно и не очень внятно, но суть одна — есть у Димы смутное предчувствие, что если его сейчас отпустить восвояси в гордом одиночестве, очень скоро он может увидеть выраженное вербально или же в официальной письменной форме заявление об увольнении. Именно поэтому — нет, как бы это ни выглядело и ни звучало с его стороны, отпускать даже ради такого интимного дела он Ляднова не собирается. Даже если ради этого придётся поступиться еще небольшой частью своих нервных клеток. А пока — наоборот, успокоить, разрядить обстановку, что ли, в меру своих медвежьих возможностей. — Ты еще чего-то стесняешься после всего, что между нами было? Давай сюда, места много. Слава думает: резонно. Охуенно резонно, конечно, ничего не сказать, потому что чего между ними только уже не было — и кружевные трусы, и стриптиз незапланированный, и… Вот то самое, что только что случилось, и впору бы задумываться, почему он второй раз за месяц буквально с Димой наедине оказывается и второй же раз у него стоит так крепко, но ступор вся эта риторика всё равно вызывает всё равно такой, что выходит только глупо моргать в ответ и едва ли не каменеть всем взмокшим, подрагивающим одновременно от неуверенности, нерешительности и бешеного возбуждения телом. Он максимально далёк от оценки произошедшего и строительства какого-никакого горизонта планирования. И вообще от любых серьёзных штук, которые могли бы подсказать — да, если ты, «родной», сейчас съебёшься, то это верный путь к моральной травме и каким-то совсем нелепым, печальным и смешным последствиям, потому что все эмоции, стыд и неловкость увязнут в жидком цементе из физиологии, схватятся, одно с другим накрепко свяжется и… И всё, и кукушка, без того пошатнувшаяся, но всё же устоявшая в первый раз, точно тоскливо прочирикает свою последнюю песню. Ему это просто, блять, недоступно в таких формулировках, и Дима умудряется каким-то магическим образом даже в его состоянии понимать и видеть больше, только… Только что, блять, ему делать? Серьёзно? Вот серьёзно просто брать и…? Слава усмехается краем рта нервно — такая легонечко не то подступающая, не то фоново длящаяся чёрт знает уже сколько паника, стоит ему только представить на одну секундочку, что вот сейчас он реально сядет, расстегнёт ширинку и… И всё это у Димы на глазах. Пиздец. Пиздец, пиздец полный, куда более полный и даже абстрактно невозможный — это ощущается большей дичью, чем… Сука, нет. Вот просто: нет. Даже головой качает отрицательно, вроде бы явно собираясь всеми правдами и неправдами вырывать своё право сбежать, выглядит так, как будто сейчас вообще просто нахрен задохнется, но почему-то роняет одно бессмысленное, растерянное: — Окей. Настоящее ходячее противоречие. Ему почти изменяет привычная ловкость. С Димой проще согласиться, чем бороться — факт. Но напряжение, каждую мышцу сковывающее, от этого не проходит, и обратно на кровать болванчиком Слава заваливается на максимально деликатном от Белова расстоянии не так ловко, как мог бы. Без ярого сопротивления руки свои снова себе забирает из чужой хватки, одной в постель позади себя упирается, другую пытается… Куда-то как-то сместить по нужной геолокации, но в конечном итоге роняет себе на бедро, его же и сжимая, едва не шипя от того, как жёсткая ткань уже практически боль причиняет своим давлением. И выталкивает из себя беспомощное, очевидно сдающееся, подтверждающее, что — да, стесняется, всё правильно: — Ты, ну, тогда… Отвернись, нет?.. То, что с Димой проще согласиться — это неоспоримый факт, который твердо знает не только Слава, и вообще не только вся команда Спирит, но и, кажется, весь русско- и англоговорящий мир Доты. Ну просто потому, что со всякими китайцами и филиппинцами они по большей части не пересекаются вообще, кроме как каждый по свою сторону аквариума. Но такая вариация развития событий его тоже почему-то… Не устраивает. Ну потому что это как-то… Глупо? Нет, вообще при таком раскладе любые вариации развития событий выглядят либо извращенно, либо по-идиотски. Но в конце концов, после того, как ему только что отсосал их командный хост, а по совместительству неплохой друг, можно как-то… сместить слегонца приоритеты. И вот если их сместить до какой-то здоровой или не очень в рамках такой ситуации благодарности и какой-то ответной заботы, то лечь на противоположных концах кровати, зажмуриться и заткнуть уши звучит… ну максимально хуёво. Потому что это выглядит еще хуже, чем если просто отпустить несчастного Славика куда-нибудь к себе в номер. Поэтому… Поэтому пусть это будет дико и неправильно для ортодоксальной части разумного. Но это будет правильно по отношению к человеку, который только что сделал для него… это. А еще, если позволить себе еще лишнюю секундочку рефлексии — это, как ни удивительно, не вызывает ни малейшего отторжения. Матрас под Лядновым ощутимо смещается и приминается, а следом те самые руки, что только что сжимали его запястья, накрывают совсем скукожившиеся в какой-то жалкий клубочек плечи, притягивая к себе… Под крыло, если можно столь ванильно выразиться о мизансцене, в которой у кого-то отчаянно, до боли почти стоит. — Так лучше. Лучше так лучше. Вот правда — у Славы больше нет никаких аргументов, слов за или против того, что происходит, это просто… Пиздец, как нелогично, неуместно в его хитро вывернутой системе ценностей и морали, в которой почему-то всё до этого момента попадало в точку «сомнительно, но окей», а сейчас резко перестало укладываться хоть куда-нибудь. Но это всё равно, в любом случае существует. Вот они спорят, вот он проигрывает, вот делает то, что делает, и оказывается прижатым к Диме для того, чтобы… Нет, он до сих пор не в состоянии об этом помыслить. Но так его хотя бы не видно. Только слышно всё — вплоть до дыхания. И никак и никуда не денешься от того, что всё тело вибрирует от его близости по неназванным причинам. А так… Слава ещё возится слабо, копошится и, наверное, руководствуется тем, что сгорел сарай — гори и хата, спиной, всем позвоночником прижимаясь к горячему боку. Не наглеет, не выпрашивает большего, но волей-неволей просто берёт всё, что ситуация сама по себе ему даёт, потому что отказать самому себе в этом силы не находит. Хорошо. Хорошо, ему просто надо сделать это. Быстро, молча и сейчас, пока он ещё хоть как-то соображает, а не теряется окончательно в остром желании… Чего-то. Чего — сложно даже сказать, но если хоть на секунду вдуматься, почему вообще это всё происходит, то можно неминуемо понять слишком много вещей, которые понимать просто слишком рано. Руки у него как будто чужие. Или резиновые. Или в толстых перчатках, в которых всегда теряется чувствительность и гибкость. Точно с ними что-то не так, ещё и трясутся, так что вообще… Вся мелкая моторика идёт нахуй семимильными шагами, когда Слава на судорожном выдохе пытается хотя бы немного откинуться и расстегнуть пуговицу на джинсах. Только даже это прикосновение такое острое, что вибрирующий буквально и вязкий эфемерно воздух вокруг от дикости ситуации перестаёт волновать слишком сильно — вот уже почти плевать, так сильно надо. Замок лязгает металлически. Ширинка жужжит коротко, и это, блять, уже до посветления в глазах хорошо, а дальше… Это выходит само, бессознательно совершенно: Слава вертит головой неловко, в сторону от Димы, но не просто так, а для того, чтобы ткнуться почти носом в руку, лежащую на его плече. Просто попытаться дотянуться, ткнуться и шумно, на все лёгкие вдохнуть, пока собственная рука максимально аккуратно и ненавязчиво, не демонстрируя вообще ничего лишнего, прикрываясь, как выходит, скользит за ткань белья, снова, блять, белого, с мокрыми разводами категорически очевидными, и обхватывает член. От этого скулёж вырывается почти щенячий, короткий, и Слава от него же сам вроде бы прячется, но прячется почему-то… В Диму, вжимаясь вот этим неловким комком. Стыдно, все ещё — безумно стыдно, но… Как будто бы и правда иначе. Стыдно просто по факту всей этой физиологии, масштаба их общего пиздеца, а не потому, что он делает что-то неправильное лично для себя. И именно в этом, ради этого он, видимо, и ищет возможности зачерпнуть чужой… Блин, поддержки? Наверное, да. Наверное, именно её. И вот откуда в такие моменты берется эта сумасшедшая эмпатия — Дима хер его знает. Ему вообще это понятие по жизни было практически не свойственно — он слишком прагматичный реалист, который размышляет логически, а не, так сказать, чувствует душой. Но не сейчас. Потому что вряд ли логичная логика в состоянии подсказывать, что нужно делать с только что отсосавшим ему парнем-натуралом, которому до свистящих катушек нужно подрочить и при этом не ёбнуться кукухой. Откуда-то, откуда ни возьмись, так сказать, берется… нет, это не жалость. Жалость — это что-то унизительно-снисходительное. Это скорее… сопереживание? Такое, прямо, искреннее, щемящее, желающее совершенно неожиданно позаботиться, даже если это позаботиться здесь — про что-то, не связанное с гетеросексуальностью. Слава сейчас вызывает… наверное гораздо больше эмоций, чем должен был бы, но какая, черт возьми уже разница после всего. Руки крепче сгребают плечи, вжимают еще ближе в себя — будто окружить пытаются, успокоить, дрожь смущения этого невыносимого унять, дать понять — всё окей. Насколько это вообще сейчас может быть окей. А если ему реально нужна эта близость — а она нужна, это как-то подсознательно на уровне чего-то, витающего в воздухе ощущается, то её тоже не жалко. Самому носом к шее влажной, к уху чужому развернуться и выдохнуть — горячо, шумно, еще больше… окружающе собой, пока подсознание тихонько нашептывает что-то про то, что ему… удивительно не противно. Даже не то, что не противно, а вообще не смущающе. Вот тот факт, что прямо в его объятиях дрочит мальчишка — не то, что не ощущается как-то неправильно, а наоборот… как-то совсем непривычно и необъяснимо скребет по ребрам изнутри чем-то похожим на то самое сопереживание, только иначе, острее. — Вот так. Ну так лучше же, скажи? Если бы мог, Слава бы понял, что Дима действительно… Старается сделать, как лучше. И делает, чёрт возьми, хотя на язык вроде бы как будто почти просится — получается как хуже, но это и не хуже. Это просто так, что Слава в этой нужной близости утопает. Хотя точно так же, как не должна подразумевать вины, вороватости какой-то, которая могла бы быть, самая обычная разрядка ради облегчения и сброса напряжения не должна содержать и этой самой близости. Особенной, не физиологично, а вызывающей трепет. Не выходит никакой механики. Выходит только так, что от хрипловатого голоса на ухо член в руке дёргается безо всяких собственных движений, к которым только-только примериться пытался, всё внутри скручивается и спазм как будто добирается до самой груди и вырывается не то просящее чего-то, не-то предупреждающее о чём-то, не то просто переполненное эмоциями: — Дим. Дим… Славе хорошо. Белов прав чуть более, чем полностью, но понимает ли он сам так же хорошо, как-то, что было бы, отпусти он ситуацию плыть по течению, что именно происходит сейчас взамен потенциальному грустному и немного забавному окончанию хостовской карьеры в Спиритах? Понимают ли они оба? Ляднов — точно нет. Ему просто надо, и он сумбурно, часто и мелко кивает. — Л-лучше. Лучше, ты… Прав, — голос шелестит и спотыкается. Ему ведь ничего не нужно. Мозг, даже бессознательное не позволяет себе хотя бы на секунду представить что-то лишнее, что-то, что могло бы быть по отношению к Диме неправильным, но сейчас и… Картинок никаких под машинально жмурящимися веками не встаёт — достаточно того, что по обожжённой дыханием шее сбегает волна жгучих мурашек, тепла достаточно, голоса, рук сжимающих. И Слава не хочет ничего делать хуже, чем оно уже, кажется, есть, но всё равно притискивается одним коротким движением теснее к губам чужим, ловя прикосновения, как получится — тонким хрящиком уха с поблескивающей серёжкой, виском. На какие-то секунды кажется, что этого хватит, чтобы не делать вообще ничего — просто так и кончить от наплыва эмоций, но нет. Это, блин, не так-то просто. Поэтому приходится старательно и шумно выдыхать, вдыхать чужой запах, плотно, весомо и до головокружения приятно стоящий в воздухе и… Делать что-то ещё. Рука там, под бельём, сжимается теснее и движется. Наверное, это движение даже не должно быть видно Диме, но звук, мокрый и ясный, всё равно оказывается как на поверхности — ещё одно свидетельство того, насколько Слава, такой чувствительный, остро воспринял всё, что делал — никакой смазки дополнительной кажется почти и не нужно, чтобы почти сразу темп стал рваным, быстрым, и Славу в чужих руках выгнуло — не от самого финала, который тоже, кажется, уже не на горизонте маячит, а гораздо ближе, но от яркости ощущений, которые одна только рука принести просто не может. В глотке где-то собирается стон. Но его старательно глушат: Слава сцепляет зубы на нижней губе почти до крови, его старательно сглатывая, инстинктивно вцепляется в Диму — в его бедро где-то у колена свободной рукой, звучит совсем тонко, глухо, еле различимо. И вот за это, кажется, уже почти не стыдно. Эмоций становится… Больше. Еще больше, хотя казалось бы, куда еще для человека с максимально нетривиальным словарным запасом, но довольно немногогранным эмоциональным градиентом. По крайней мере… Так казалось раньше. Ведь толком ничего не разглядеть — перед глазами только спутанные белые волосы, зрачки расширенные, виски, пульсирующие от судорожно бьющегося пульса, какая-то смазанная круговерть, будто камера телефона решила пофотографировать в полете оного со стола, но… Что-то иное внезапно начинает видеть гораздо ярче. То, насколько этот хрупкий мальчишка далек от понятия той самой классической мужественности, которая должна была бы разрывать его ортодоксальные взгляды. И не в каком-то пошло-клишированном смысле слова. Это не в оскорбление и не в обиду — он просто… Другой. Он не девчонка, нет, и здесь не нужно сравнивать его схожесть с другим полом, просто… Он и не тот, с кем бы, наверное, никогда бы не смог оказаться в одной постели. Как Ярик, Илюха, Айрат, Денис, да кто угодно, любой, кто воспринимался в первую очередь как пацан, а не как… Что-то иное. Как будто вот само это восприятие гендерных границ куда-то расплывается и именно оно впускает внутрь весь тот круговорот эмоций, который стремительно там расширяется. Эта хрупкость на грани беззащитности, которую хочется сжимать до хруста в рёбрах. Этот скулёж тихий, явно с трудом сдерживаемый и вызывающий тем самым наоборот — внутреннее противоречие и тихо вибрирующий рык, недовольный самим этим фактом на уровне подсознания, дрожь, по всему телу вместе с характерным покачиванием внутри его объятий бегущая и плавно превращающаяся в мелкие судороги… Это абсолютно спонтанный порыв. Настолько спонтанный, что, пожалуй, даже всё, что уже произошло, с ним не сравнится в этой неожиданности для самого себя, но… Рука — одна, не та, что снизу плечи хрупкие обхватывает и вжимает в широкую грудь, соскальзывает вниз и… Безошибочно находит чужую ладонь, накрывая ее сверху. И вот теперь не остаётся никакой возможности удерживать все те звуки, которые пытаются прорваться изнутри, сквозь не то, что зубы крепко сжатые, но даже горло сомкнутое немыслимым образом почти до предела, позволяющего только сдавленно скулить. Фаталити. Просто ебучее фаталити, и это было бы, может быть, даже как-то смешно — то, насколько ярко Славка реагирует на этот жест, но других вариантов у него просто нет. Потому что это всё ещё Дима. Дима, от которого его, оказывается, мурашками бьёт просто по факту существования, а когда этот рык недовольных на слух ложится вибрацией, достающей до всего мягкого, живого и трепетного, что прячет за собой твёрдая грудная клетка, и он перестаёт окончательно быть простым… Наблюдателем, что ли, превращается в соучастника практически прямого этого безумия, то… Всё. Всё, очередной момент, который можно окрестить как долбанный пиздец. Очередной раз, когда все другие, предыдущие «пиздецы» на этом фоне меркнут, напоследок взрываясь хлопушками, конфетти, фейерверками слепящими перед глазами. Невыносимо. Невозможно. Ярко, остро, близко, ещё ближе, чем вообще может себе представлять, никогда, никогда бы, сука, в голову не пришло, что Дима способен вот и на… Это тоже, не напрямую, нет, но даже просто вот так. Так, чтобы тяжелая, широкая ладонь лежала на Славиной собственной, узкой и тонкой, накрывала её почти полностью, пока дальше, под ней, бешено пульсирует в оглушительном требовании разрядки плоть. Слава не руководствуется ничем. Нет уже никаких понятий о том, что можно, что нельзя, даже мыслей о том, где конкретно и за что ему положено стыдиться. Просто выгибается дугой, пребольно врезаясь затылком в жёсткое плечо, бедра вверх вскидывает, навстречу руке… Рукам, и вот теперь, ввиду сгоревших нахер предохранителей, выпускает из себя чистый, короткий и высокий, звонкий стон. И это неправильно, почти наверняка — глубоко и сильно неправильно, но… Димин порыв как будто разрешает ему больше. Взять, получить что-то ещё, но это снова, блин, до смешного не касается физиологии. Как будто напряжённно ждущий, требующий взрыва комок затягивается не в паху — или не только в паху, а выше, глубже, внутри. Словно это никакая не физика — ебучая химия, и не хватает легендарного пятого элемента для того, чтобы получить облегчение, в котором всё тело нуждается. Слава, жмурящийся до радужных пятен и светодискотеки перед глазами, только на одну секунду сбивается со взятого рваного темпа, и то — за тем, чтобы точно так же инстинктивно вывернуть шею, а следом… Найти безошибочно по одному звуку дыхания Диму, ткнуться в колющую щеку мокрыми и искусанным губами. Вот так, просто, почти невинно, но искренне в каждом ньютоне, единице измерения силы, которую вкладывает в это прикосновении. И снова вернуться к неримтичному, рваному, но правильному для себя темпу вместе с этой жаркой тяжестью чужой руки на собственной, понимая, что сейчас — почти, что ему нужно до смешного немного, чтобы всё закончить, и что внутри всё ноет в невысказанной, несформулированной, неясной нужде, которая снова сводится к этой близости, и которая же выливается в ещё один честный, громкий и жалобный стон, проливающийся теперь совсем близко к чужому уху. Вот только так и есть на самом деле. Этот порыв бессознательный, от Димы на чистом внутреннем эмоционально-нерациональном исходящий, именно… Разрешает больше. А если быть еще более точным — разрешает вообще всё. В рамках разумного, безусловно. Но отпустить себя и позволить реагировать так, как просит тело, а не совесть, в рамки разумного совершенно точно входит. Да и… кажется, не только разумного. Эти звуки снова не встречаются ни с единой противоречивой эмоцией, ни с одним даже мимолетным, секундным отторжением. Скорее… с точностью до наоборот. Встречаются с той самой, более острой, чем просто сопереживание реакцией, которая обретает всё более и более конкретную форму. Еще немного — и его это… Начнёт возбуждать. И вот это придётся или очень жирно рефлексировать… Или смиряться с этим, ухая в бездну какого-то пиздеца грациозной рыбкой — с этим Дима пока еще не определился, хотя второй вариант развития событий в целом появился не так давно. Но в любом случае… все это будет потом. А не сейчас, когда ни стоны, ни ритмичные движения тонких пальцев под рукой, ни прикосновение губ к щеке — ничего, блять, из этого не смущает, а скорее с точностью до наоборот — отдается размытым жжением не то где-то под грудиной, не то под пупком. Ему реально нужно совсем немного. Вот прям настолько чуть-чуть — это почти слышно, и даже не по стонам, а по вибрации вот этой, которая как натянутая струна, в которой чувствуешь прекрасно, где вот еще на четверть оборота колок подтянешь — и она рванет. И кажется… Дима готов это дать. Голова чуть вбок поворачивается — так, чтобы чужой взгляд найти, нащупать практически, на себя внимания обратить, соприкасаясь дыханием горячим и шумным, пока ладонь… нет, движется всё так же, но большой палец чуть выше соскальзывает и… сам касается скользкой, мокрой практически и невыносимо бархатисто нежной плоти в самой ее чувствительной части, пока голос хриплый почти неслышно озвучивает одно-единственное: — Давай, Слав. И тогда это происходит. Не разобрать, в чём дело оказывается на самом деле. Вряд ли в самом по себе прикосновении — но точно в том, как прошивает осознание: это делает Дима. Делает вот так, по скромным Славиным меркам откровенно и прямо. А ещё — в голосе. Мозг воспринимает шелест тихий, ершистый, колючим одеялом проносящийся по внутренностям, как разрешение. Разрешение, толчков вперёд, отмашку, что-то, чего нельзя не послушаться, чему невозможно не повиноваться. Именно от него в последний раз плоть судорожно дёргается, каждая мышца напрягается, именно он становится вопреки всему разумному конечной точкой, за которой остаётся только прыжок в обрыв этого пиздеца, за которым уже никакая рефлексия не поможет — только принятие всего, что случилось, в том виде, в каком оно есть. И безумно хочется переложить ответственность на то, что вытворяет тело бесконтрольно, на Диму тоже — это он поворачивается совсем близко, он дыхание смешивает, но правда в том, что, срываясь, Слава сам упруго качается навстречу, не целуя даже, а просто отчаянно вжимаясь приоткрытыми губами в уголок чужого рта, потому что ему надо — надо так близко, как только вообще может получаться. Пальцы, все ещё лежащие на чужом бедре, стискиваются судорожно до побеления, Слава сжимается весь сам, вскрикивает ломано, рвано, почти болезненно, но только в лучшем смысле. Потому что тугой узел, завязавшийся внутри уже давно по меркам конкретно этого пространства и момента, не может развязаться без острого, похожего на ощущение от лопающегося нарыва облегчения. Перед глазами — световое шоу за миллионы и миллионы долларов. Мучительно хорошо, охренительно, так, как просто не может быть от собственной руки, но это просто происходит, не спрашивая, можно или нельзя, имеет ли право вот такая ласка вызывать именно эти ощущения, и ничего, кроме закрутившихся вокруг костей, жил и внутренних органов эмоций в этом виновато просто не может быть. Пульсирующий член выталкивает густую и вязкую жидкость, много, сильно, заливая и белье, и кожу — его, Димину, пока всё тело судороги скручивают, вынуждая втискиваться, врастать практически в чужие объятия, и только слышно, как заполошно и сорвано Слава чужое имя повторяет мантрой до тех пор, пока не обмякает в руках. Конечно, это не свой собственный оргазм, но по ощущениям в теле отзывается… Чем-то вроде зеркального отражения, очень четкого и яркого эха, и это вновь и вновь неожиданно и непривычно, потому что никогда ничего подобного ни с кем… ну или чуть точнее — с дамами в постели не испытывалось. Да, Дима, несмотря на всю свою медвежьесть, довольно галантный кавалер и без удовольствия никогда не уходил никто, но… Но никогда чужое удовольствие не ощущалось даже относительно как своё собственное, не вызывало приливающее жаром к низу живота тепло. То, что всё это вообще не противно — уже настолько пятый, десятый, двадцатый повтор, что даже в мыслях озвучивать нет никакого смысла. Причем это касается вообще всего — и звуков, с чужих перекусанных до багровых оттенков губ срывающихся, и вот этой необъяснимой тяги в него, в Диму, кажется, всей кожей буквально впитаться, и слишком мягкого, чтобы быть мужским, прикосновения к уголку губ, и густого тепла, растекающегося по пальцам, и… имени, которое наконец различает воспаленный и расфокусированный мозг. Наверное, это должно быть даже более диким, чем вот эта липкость, текущая по руке. Потому что одно дело — чистейшая физиология, когда есть потребность, стоящий член, есть рука, которая правильно сожмет и даст нужные ощущения, есть закономерный оргазм, и в целом не настолько, если уж глубоко искренне, важно, чья это рука и кто там рядом. Всегда можно представить себе что-то свое, от грудастых блондинок до черноволосых доминанток с плеткой в руках. Но… Не когда на губах — мужское имя. Одно конкретное. Его. И это всё равно не вызывает отторжения. Недоумение — да. Легкое, неверящее как будто недоумение, но… не более. Вместо него — искреннее и тут же исполняющееся желание прижать еще ближе, на бок уже переворачивая, к себе лицом, но даже не отрывая от себя, от этого... Того, что даже поцелуем пока не воспринимается, главное — ближе, и уже своими губами шевельнуть в тихом и совершенно непривычно мягком шепоте: — Молодец. Никогда ещё Слава этого голоса не слышал таким. И даже представить, что Дима умеет так, не кажется возможным, но это происходит прямо сейчас, и в груди от того, от одного короткого слова колет остро, щемяще, почти невыносимо. Сильно настолько, что уже ясно: просто вычеркнуть и посчитать незначимыми эти чувства не выйдет. Но, благо, горизонт планирования, и без того в его мозгу совсем короткий, сейчас схлопывается буквально до пары следующих секунд, не давая задумываться о том, что и как будет с ним и с Димой потом. Настолько же сильно, как совсем недавно хотелось сбежать, теперь хочется… в Диму, в этот его колючий и согревающий шерстяной голос, в руки завернуться. И то, как он тянет к себе даже сейчас, тоже должно считываться как что-то неправильное. Вроде как, слишком интимно привлекать в свои объятия только что кончившего, взмокшего и подрагивающего в продолжающих плавно раскатываться по телу послеоргазменных судорогах. Но сил на то, чтобы всерьёз об этом размышлять, нет. Славе нужны эти объятия, Дима даёт их, и в эту конкретную секунду больше не волнует абсолютно ничего. Согласный, благодарный, еле ощутимый кивок с выдохом совмещается, но он такой мокрый, этот выдох, что больше похож на тихий всхлип. Единственное мешающееся блаженной пустоте в голове обстоятельство — подсознательная скованность. Кажется, надо вставать и собираться по частям, на улице все ещё день. Только это отзывается какой-то болючей вынужденностью под рёбрами. И даже не потому, что придётся что-то там осознавать и думать, нет, просто потому, что всё внутри скулит: а зачем? Зачем уходить, если здесь, с Димой так хорошо? Ведь совсем не за чем. Нет ни одного признака, что надо. Слава не выбирает ни одну из двух дорог. Даёт себе какие-то минуты, чтобы выровнять дыхание, осознаться. Не пытается заставить себя шевелиться, вставать и как-то всё это завершать, но и не решается сделать ту единственную вещь, о которой думается — не ищет возможности сделать то, что поцелуем назвать нельзя, тем, что можно. Только глаза наконец открывает. А в них — целое море такой разморенной, вымотанной, признательной нежности, что никаких слов не надо, чтобы её понять. И вся она щедро выплескивается на Диму, потому что он — тому причина. Мог бы — обнял бы. Только одна рука перепачкана, другая неудобно зажата между телами, и получается только прислониться теснее, вот теперь не просто случайно ткнуться, а прижаться полновесным, медленным-медленным, каким-то просто наощупь подрагивающим поцелуем к колючей щеке, к скуловой косточке совсем близко к уху. — Спасибо. Даже сквозь эту вату, тело, расправляющееся от облегчения, набивающую, Слава понимает: что-то сказать просто надо. И почему-то теперь у него нет никаких сомнений в том, что сейчас, если сам не решит подхватиться и сбежать, гнать мокрыми тряпками, грубить или отчитывать никто не будет. Он знает, что Дима не дурак. Уже заранее знает, изучил ведь невольно за последнее время привычки его, реакции, знает, что Дима сложный, глубокий, а теперь ещё и наблюдает наглядно, что диапазон у него эмоциональный далеко не с чайную ложку. Слава тоже не дурак. Только что им двоим, не-дуракам, со всем этим делать? Он один — точно не знает и не узнает. Поэтому подкатывает пробный шарик коммуникации, не имея понятия, что Дима может ответить. В глаза заглядывает как будто бы нерешительно, но так, что ясно — не от балды спрашивает. — Всё… Хорошо? Нормально? И это вообще не о текущем самочувствии. А о том, что происходит в целом. — Ты мне отсосал, я тебе подрочил. Всё заебись. Практически эдакий шаг ва-банк — когда слишком жестко и прямолинейно, но в той интонации, с которой это произносится — абсолютно легкой, ненавязчивой, не содержащей в себе ни капли токсичной иронии и скепсиса, это… как будто бы должно разрядить обстановку раздув ее и лопнув, как мыльный пузырь. А еще это минутка собственной саморефлексии — даже не минутка, скорее секунда, такая же быстрая, как этот самый пузырик. Потому что сначала это говорится для самого себя, и только после — для непосредственно Славы. Это — то, как всё это ощущается на уровне эмоций вопреки здравой логике, и это — чистая правда. Вот вроде бы логика говорит — должны быть пиздец какие самокопания, оглушительно рушащаяся психика, а на деле… А на деле всё ощущается вот именно так, как озвучивается. Ну отсосал. Ну подрочил. Ну рука до сих пор липкая от чужой спермы. Ну на щеке губы мужские вместо женских. А по ощущением — это нечто настолько нормальное, как будто посидели, катку в кс закатали. Не настолько безразличное, единственное что. Безразличное именно в контексте каких-то негативных эмоций, потому что внутри вот эта признательная нежность в щенячьем взгляде поднимает столько… мягкости какой-то ответной. Желания реально под крыло к себе этого воробьёнка встрепанного засунуть и… не отдавать никому? Странное, пока неосознаваемое, но довольно отчетливое и требующее осмысления. А пока — лапу медвежью во взмокшие белые волосы засунуть и растрепать так же легко, как эти слова произносятся, перехватывая второй рукой поудобнее, машинально пропуская пальцы между тощих, слишком отчетливо выпирающих ребер. И то, что Дима делает, реально работает. Славина попытка не то, что начать разгонять драму, а хотя бы оценить свою текущую способность к этому эмоционально непростому делу, разбивается об такое бесхитростное резюме с треском. Слава пялится на Диму несколько секунд вроде как недоверчиво, изумлённо, но уже в этот момент уголки бровей подрагивают позабавленно. А потом не удерживается и фыркает, почти смеется — беззвучно, но искренне, до отсвечивания белой полоской зубов, выпускает все остатки нервного напряжения. — Блять, и правда. Не вижу поводов для паники… Если так подумать, то всё равно немного пиздит, конечно. Если сильно приглядеться, их, эти поводы, разглядеть можно. Как минимум там, где у него в груди лёгкий и теплый воздушный шарик надувается от чужих прикосновений. И похуй, что какая-то из этих рук точно перепачкана его же собственной спермой, Слава всё равно невольно кошкой выгибается так, что кожа на рёбрах натягивается сильнее, а пальцы плотнее в неё вжимаются. И затылком тычется в подставленную ладонь, запрокидывая голову, шею выставляя. Потому что сейчас — разморенный, чувствительный весь до сих пор, зефирный весь практически, ещё и смешно ему. Если бы было нельзя, то, конечно, даже не шевельнулся бы, чтобы чужие границы не затронуть, но раз Дима сам… Блин, делает всё это, то, получается, можно? Они дошутились — пиздец. Дошутились и доспорились. Так, что Славе никуда больше не хочется уже. И если у Димы свои поводы для осмысления, то у него — вот. Уже не до страданий по поводу ориентации в целом, он их похоронил ещё в прошлый раз, договорившись с собой, что уничтожать себя в этом бешеном мире с тридцатью двумя разными ориентациями нет смысла. Скорее бы уж понять хотя бы, почему так волновало и нервировало сначала и так вселяет эту разнеженную эйфорию сейчас то, что это — Дима. Дима. Дима, которому нормально, который продолжает его трогать и не делает никакой проблемы из случившегося. Что только у него в голове? Тоже абсолютное непонимание и растерянность? Или мысли какие? И чего Славе с этим делать и куда девать собственное нежелание этот бардак прекращать? Чего он вообще хочет-то, помимо этого? Вопросов — дохера. Целое дохера за пару секунд в голове проносится. И Слава почему-то уверен, что у Белова на них, на логичную, относящуюся к нему часть, их тоже нет. — Хотя нет, вижу. Леди-то всё-таки обесчестили. Что я теперь маменьке скажу? Придётся нам что-то придумывать, а? Слава, наконец, звучит настоящим самим собой, почти в тон — иронично и слегка легкомысленно. Сам ничего не понимаешь — не дави на другого, в конце концов. Но этой легкомысленностью обманываться не приходится: в его словах есть смысл. Не сильно запрятанный, но такой, чтобы ничего… Не усложнить, что ли. — Ну, не сейчас, конечно. Потом. Вот это абсолютно точно. Ответов у Димы нет чуть более чем полностью. Потому что это слишком сложные вопросы и ответы на них должны быть соответствующими, а в сложности сейчас Белов не намерен. Начнутся сложности — начнется хуйня, а он пока прикладывает все моральные и физические усилия для того, чтобы облегчить душу в моменте обоим. Но доспорились — очень правильное слово. Потому что к тому, к чему они в конечном итоге приходят, перемазанные Славиной спермой — это именно доспорились благодаря чудесам Лядновской лудомании, ее заразности, передающейся теперь, походу, не только воздушно-капельным путем… ну и самую чайную ложечку — этим флюидам вседозволенности и расширенных границ нормативности, которые распространяют вокруг себя хардлейнеры. — Ну, не так уж прям обесчестили, чтобы потом простыню не показать было. Но приличные мужчины своих слов обратно не берут, так что не обесчестили, а забрали полагающееся по праву. Кажется, это немного топящая самого себя история. Потому что шутки шутками, а у них всегда всё начинается с шуток, а заканчивается, как показывает практика, неожиданным но кардинальным гейством. Вот тем самым, которое сейчас липкой белесой каплей на указательном пальце отпечатывается, а следом за пальцем — на тонком, но безмерно любопытном носе, тыкавшемся ему куда-то не то в шею, не то в щеку. Но это то, что вырывается абсолютно искренне, а раз так — то что уж там, пусть вываливается, а дальше как-нибудь разберёмся — это, кажется, залог вообще всего сегодняшнего дня и той дичи, которую они творят одну на двоих, потому что в этой шутке звучит слишком серьезное обещание, которое мозг пока переварить до конца не в состоянии.