Спорим?

Набираться жизненной мудрости Славе есть, откуда. Он, вообще, не только не дурак — он вполне себе существует как разумный человек из культурной столицы, когда этой самой разумности действительно требует ситуация. Но, к сожалению, ни у русских классиков, ни у психологов, издающих научпоп, ни даже у идиотов разной степени из Инстаграма нет никакого дельного совета по поводу того, что делать в ситуации, когда кто-то переспал, но не переспал со своим вроде бы изначально бывшим гетеросексуальным коллегой, начальником и другом, будучи при этом, кажется, тоже какой-то не подходящей по сути дела ориентации, и не договорившись ни о чём определённом. Поэтому приходится импровизировать. Они уезжают из Эр-Рияда счастливыми. Правда, искренне и просто пиздец какими счастливыми: пацаны светятся, Дима гордо взирает на этот щенячий комок победителей со своей высоты, где-то рядом маячит и сует камеру под нос Слава. Всё это предваряет не менее легкая атмосфера предыдущих несколько дней. Тогда из номера Димы, скатив всё с его виртуозной помощью окончательно в бессмысленные колкости и обоюдное, но так и не озвученное «нам есть, о чём подумать», Слава тоже выходит с пустой, но смутно довольной чем-то головой. И всё-таки ему оказывается необходимо время. Благо, у всех есть, чем заняться: впереди у команды Инт, в конце концов, да, не скоро, но к такому за пару последних дней и не готовятся. Контент тоже сам себя не сделает, а у Славы таким образом нарисовывается возможность практически целую вечность вертеться рядом с Димой, не делая… В общем-то ничего. Он не избегает его, сам периодически привязывается и даже начинает снова изредка, да забегать в качалку в качестве бесплатного приложения, радио и подставки для собственного смартфона, но и не поднимает никаких опасных тем. Они общаются почти как раньше. Только искрит в воздухе то и дело совсем по-другому, Славе кажется — или совсем не по-дружески, или он себе придумывает. И мысли его дружескими тоже быть перестают неумолимо быстро. Это такое состояние, которое всем своим видом почти кричит, что вот-вот должно что-то случиться. Когда вилку мимо рта то и дело пытаешься пронести, потому что задумываешься о том, как было хорошо тогда, у Димы под боком. Или отвечаешь невпопад, или вовсе залипаешь на том, как Белов делает эти свои ебучие отжимания, думая о чём-то совсем, совсем отвлечённом, таком, что щеки краснеют против воли и начинает хотеться проверить, не смотрит ли на него кто в такой неловкий момент. Бороться с этим Слава не видит абсолютно никакого смысла. В один день, спустя, кажется, недели две после Рияда, он просто опять сжигает собственный завтрак, потому что по третьему кругу гоняет пущенный вчера в его сторону дурацкий Димин подкол, и понимает: это всё. Ну вот прям… Всё. Если ему надо, то он просто должен узнать, можно ли это, блин, получить. Как бы безумно это ни выглядело со стороны для того, кто в такие, прости, господи, лазурные дали никогда не заглядывал, ему — действительно надо. Надо даже при том, что один из вечеров он на поверку проводит за тщательным изучением того, что ему там… Блять, на самом деле, оказывается, надо. Но отвращения или отторжения у него, отбитого на всю голову, всё увиденное на просторах интернета не вызывает. Только любопытство. А Дима, кажется, вообще вызывает… Чувства. Такие, примерно как у одиннадцатиклассницы, влюбившейся в бандита-пятикурсника или около того, но зато — искренние. Сидеть и гадать на таро, рунах, кофейной гуще и звёздах, что же там думает Дима по этому поводу и заранее загоняться из-за возможных ответов он не видит смысла. В конце концов, он здраво оценивает себя и свои шансы: если бы всё тогда не случилось так, если бы Дима не старался так его уберечь от психологической травмы, — это Слава оценил, позже, но оценил всерьёз, — то, может, опасался бы больше, а так… Так Слава понимает: ему просто нужно рискнуть. А по риску у него чёрный пояс. Ну, если не по риску, то как минимум по готовности рисковать, как только в глаза прыгает вероятность того, что он хоть чего-то может испугаться. Он ведь, в конце концов, не ссыкло. И вечером того же дня он уже берёт штурмом буткемп, а следом и чужую до боли знакомую дверь. Юбки в его арсенале на этот раз нет — только тщательно выбранные самые узкие джинсы из гардероба и даже поглаженная футболка на три размера больше положенного, зато есть не раз уже упомянутая природная харизма, моральная готовность, отчаянно подгибающиеся колени и целый ворох бабочек в животе, которые уже успели выбраться из куколок и заполнили всё свободное пространство — иначе объяснить мелкий взволнованный в лучшем смысле тремор в теле не получается. Слава не даёт себе испугаться. В дверь стучит бодро, резко и быстро, чтобы слышно было точно и свалить не нарисовалось никакой возможности. В ответ на какой-то относительно согласный звук с той стороны хватается за ручку, проскрипывает ею, шагает, Диму в комнате нашаривает, и… Блять, у него была заготовлена какая-то речь. Ну, он точно планирует сказать что-то умное, взвешенное и серьёзное, просто ради разнообразия. Планирует быть откровенным, честным и улыбчивым, но один вид Белова в сочетании с собственными наполеоновскими планами действует на хрупкую душевную организацию таким рандомным образом, что только за голову хвататься. Слава ведёт себя, как Слава. Мгновенно вспыхивает кончиками ушей, выдавливая чуть замедленное, растерянное, на широкой улыбке: — Привет. А я… И крепко забывает всё, что хочет сказать. Зато вспоминает, на чём строится и держится всё то, ради чего он сюда идёт. — А я с тобой спорить пришёл. Ну, давно уже мою лудоманию не выгуливали, я… Скучаю. По спорам. Вот. С этим «вот» он взволнованно перекатывается с пятки на носок, сцепляет руки в замок и смотрит Диме прямо в глаза, чтобы поймать реакцию, от которой буквально зависит оценка собственных шансов. Или подхватит и что-нибудь спросит, или посмотрит как на дурака и выставит деликатно. Слава очень надеется на первое, потому что ещё одного шанса влететь так к Диме с двух ног у него, кажется, уже не будет. В какой-то момент это должно было произойти. И сказать, что Дима этого не ждет… Пожалуй, было бы лукавством, если не наглым пиздежом. Вообще всё это время отдаёт определенным дежавю, только в этот раз с новыми оттенками. Дежавю на тот период, который происходил после Славиного променада в кружевном белье, когда и хотелось, и кололось, но тогда, кажется, самокопаний у Славы либо было даже больше, чем в этот раз, как это ни странно, либо они переживались как-то иначе, а сейчас психика уже почувствовала себя опытнее, потому что тогда… Тогда он шарахался наглухо. Делал вид, что его не существует и все это было либо сном, либо матрицей. Сейчас… Все намного легче. Ляднов продолжает фигурировать в поле зрения, не боится подходить, говорить, и не только с камерой в руках как своим защитным барьером, но и без нее, и даже наедине, как раньше заваливаясь в зал или на кухню, пока Белов наводит себе очередной протеиновый коктейль. Все вообще очень напоминает то самое «как прежде», только… Только всё равно не как прежде. Потому что где-то в воздухе вибрирует ожидание развязки. Тоже очень похожее на то, что было тогда, и самое неожиданное — столь же легкое и ироничное. Это нужно было отрефлексировать. Вот прямо хорошенько обдумать, впасть в какую-то фрустрацию на грани депрессии, в конце концов — он, блять, нормальный суровый русский мужик, которому отсосал мальчишка, которому он в ответ практически подрочил, а потом долго и с искренней нежностью тискал. Вот только… Не рефлексируется нихуя. Все мысли о том, что «надо бы» спотыкаются об подсознательное и титанически твердое «да похуй, заебись же было». Пожалуй, даже больше рефлексии могло бы вызвать то, что что-то где-то внутри продолжает тянуться к этому блондинистому мальчишке примерно с той же эмоцией, которая зародилась тогда, в том самом арабском номере. Но для непробиваемой психики это — цветочки, поэтому в общей и целостной картине Дима просто… Наблюдает. С любопытством наблюдает за тем, как старательно Слава делает вид, что ничего не произошло, при этом весь вибрируя и румянясь каждый раз в его непосредственном присутствии, особенно когда расстояние то и дело невзначай сокращалось практически незаметно для Славика, но намеренно — со стороны Белова. А что до самого себя… Практика уже один раз показала, что делать дальше — ориентироваться по ситуации и месту вопреки привычкам все планировать заранее. И Слава не разочаровывает — ситуация ожидаемо приходит сама. Точнее скребется прямо в дверь. — Ты как спорить планировал, как в прошлый раз, или как раньше, на отжимания с приседаниями? Слава вспыхивает. Вспыхивает не как спичка, а как лампочка из новогодней гирлянды: ярко-ярко озаряется, светло, до широкой, лисьей улыбки, пусть ещё смущённой, сильной смущённой, но уже шкодливой. И причина этому одна: Дима подхватывает. И ещё как подхватывает — со своим привычным каменным видом врывается в ту тему, вокруг которой Слава всё это время крутится, виляя хвостом, но не трогает, как будто бы ему уже ничего объяснять не надо, и так уже знает, какого лешего тут его дверью хлопают. Это, конечно, не зелёный свет и не отмашка, даже не ответ на незаданный вопрос, но… Но Славе кажется, что он, как минимум, решается не зря. Только вот «планировал» — слово очень громкое. Слава даже этого своего предложения не планирует, не то, чтобы тему заранее готовит и выписанную на шпоре в кармашке приносит. Хотел же, да, как разумный и скучный взрослый, попробовать прямо поинтересоваться, не думает ли Дима о том же, о чём и он, не делает ли каких-то похожих выводов по поводу всего произошедшего, а получается — как всегда. Но с импровизацией у него всегда было всё если не отлично, то как минимум на твёрдую четвёрку с плюсом, поэтому ничего не стоит сделать ещё один наступательный шаг вперёд, в комнату, и даже демонстративно плотно прикрыть за собой дверь на какой-то дурацкой эйфории, толкающей делать глупости. — Как в прошлый. Смелая заявка. Он её кидает, попутно тихонечко дурея от собственной храбрости, которая растёт в геометрической прогрессии с каждой секундой, пока его не гонят из комнаты ссаными тряпками. Она же помогает сделать ещё одно движение навстречу, но на этом — всё, ещё не так её много, чтобы плечи расслабить. Получается только руки мешающиеся, лишние абсолютно, ищущие, во что вцепиться, на этот раз за спиной сцепить, и взгляд глаза в глаза удержать. А дальше — только идти в алын, и похуй, какие карты на руках, ставки сделаны, ставок больше нет, фишки Славе не нужны. — Только не совсем. Ты там в прошлый раз что-то про… Забрать полагающееся, про не так уж и обесчестили говорил. И я ответственно считаю, заявляю, что тебе слабо, ну… Прям всё полагающееся забрать. Дообесчестить. Он в курсе, что несёт чушь. И по нему это видно. Точно так же видно, как-то, что в глазах плещется чистое и понятное чувство, напрямую связанное с тем, насколько искреннее Дима ему… Чёрт с ним, как минимум нравится. Очень, очень сильно нравится. Просто вся эта чушь про споры сейчас — это такой язык, на котором объясниться легче. И поэтому Слава припечатывает сверху, волнуясь, розовея и ладони за поясницей стискивая совсем уж крепко: — Спорим? Глаза в глаза получается не сразу, потому что Дима… изучает. Внимательно разглядывает всё, что может увидеть, и не только это румяное лицо с хитрой улыбкой, от которой внутри что-то зародившееся тогда просыпается и начинает стремительно вилять пушистым хвостом. Еще и ноги эти, кажущиеся в блядских джинсах в облипку бесконечно длинными — и похуй, что видел уже и без них, сейчас они скорее не скрывают, а наоборот — подчеркивают эту худощавую андрогинность и нежную модельность в одном лице. Футболку эту безразмерную, которая добавляет картинке еще больше хрупкости в том, как свободно она свисает с проступающих под тонкой мраморной кожей ключиц. Кожу эту саму, да, по всему телу, не прикрытому одеждой отдающую какими-то невинно молочными, неприлично нежными для парня оттенками. И снова морду наглую, лисью, но такую… Такую, которую хочется, вот реально хочется сжать покрепче за полыхающие щеки, к себе притянуть и чмокнуть. Вот прям чмокнуть, громко, куда-нибудь в нос… А может и даже не в нос. Никакой сентиментальности высокой — просто по факту, как есть. Славу всего хочется скрутить, сжать в объятиях до хруста и оставить себе. Возможно — в отдельной кукольной коробочке в шкафу, но это уже попахивает каким-то маньячеством. Зато — честно. И, пожалуй, чуть ли не в первый раз настолько четко сформулированно. — То есть просто прийти и предложить, без всяких этих споров, тебе Иисус, Аллах и Один запретили. Откровенность предложения внезапно не шокирует ни на йоту. Как будто это было настолько очевидно и ожидаемо, что теперь только выпускать бычка… В смысле, подсознательное, и наблюдать за тем, какую хуйню оно будет творить. Собственно, оно и творит. Просто тем фактом, что этот самый вызов не то, что не смущает, а… Имеет все шансы на то, чтобы быть принятым, и в рот его ебать все эти моральные устои. Потому что отторжения эта мысль не вызывает от слова совсем, даже переваривавшаяся где-то в трее на протяжении пары недель, а не пары минут. А вот интерес и то самое виляние хвостом — очень даже. — И Зевс. Для гармонии, — отзывается Слава, искренне пытаясь изобразить, что его усовестили. Правда, попытка проваливается из-за ширящейся улыбки. Хотя исподлобья той же самой виноватой лисицей, якобы по ошибке сунувшей нос в чужой курятник, но не жалеющей ни о чём, глядит вполне искренне. Ну, а что, так и говорить, что вообще-то собирался словами через рот, но так перенервничал, что выходит, как выходит? Это Дима имеет какое-то представление о том, что у него там в голове происходит, а выглядит-то он вполне сам собой: привычно спокойным, даже чуть суровым, и при желании можно сказать, что звучит несколько строго. В каком-то особенном, волнительно щекочущимся в животе образом. А Слава только-только учится разбираться в его личных полутонах, и вот на таких честных щах влетать — извините, страшно. Понимает всё. Всё, что может, все, до чего дотягивается. И видит этот взгляд, замечает, что его… Рассматривают, но это не смущает точно так же, как Диму — само предложение. Чёрт знает, что в нём видит Белов, реальность субъективна и всё такое, но Слава в любом случае принёс себя сюда таким, какой он есть, и… Тут либо «да», либо «нет». Третьего не дано, и кажется, что это изучение пристальное — оно больше про «да», чем про «пошёл отсюда нахрен». А от этого сердце в груди начинает колотиться втрое усерднее, как будто именно от него лично зависит исход этой партии. Или хотя бы то, не грохнется ли Слава в обморок раньше, чем услышит ответ. — И вообще, это уже наша, можно сказать, традиция. База. Основа. Не нарушать же вот так… Слава к Диме, в кресле у компьютера обретающемуся, через всю комнату продолжает пробираться, подкрадываться практически осторожно и деликатно, вроде как почти незаметно, активно забалтывая. С каждым словом — ещё чуть, на шаг поближе, пока не замирает почти рядом, на расстоянии вытянутой руки. И даже так умудряется неведомым, нарушающим законы физики образом смотреть в ментальном смысле снизу вверх. — Я с тобой ещё кучу раз так спорить хочу. Мне… Нравится. Очень. А… Слава запинается ужасно, но главное — говорит честно. Даже не завуалированно толком, просто так, чтобы не звучать слишком серьёзно. И спросить хочет точно так же честно, но внезапно понимает, что конечный исход разговора для него вес имеет даже чуточку больший. Сглатывает, волосы машинально растрепывает на макушке коротким жестом, розовеет и всё-таки договаривает: — А тебе? Ты бы хотел? Господи, нет, это выше не только Диминых сил, это выше вообще любых сил. Слава Ляднов — оружие массового поражения, особенно когда стоит вот так рядом, со своими этими бедрами узкими, бесконечными ногами, а сверху щенячьим взглядом, пунцовыми щеками и сыплющимися изо рта глупостями на уровне школьника-девственника. Весь почти трясется, осиновым листом дрожит и разговаривает, реально, как маленький ребёнок, а не взрослый парень, который пришёл сказать, что ему понравилось с ним трахаться, несмотря на то, что оба мужики, и он хочет ещё. И вот это всё, подкреплённое визуалом… Обезоруживает. Ну почти. Не до состояния самого Славы, когда в руки дай что-нибудь — выпадет, а до, кажется, окончательного и бесповоротного принятия этого решения. Почему, собственно, нет? Они не в суровой России, они в стране, где это нормально, в коллективе, блять, где это нормально, и кое-кто активно это доказывает. Периодически слишком активно. К Славе тянет. Бесспорно, каких бы там ни было предрассудков, тянет. Как именно, правда, пока не понятно, но с ним комфортно, его присутствие рядом вызывает что-то очень тёплое, уютное даже, что ли, ну и если вспоминать их последнюю… Встречу, то в ней не было ничего, что было бы неприятно, брезгливо, мерзко, а вот удовольствие… Было, и весьма и весьма яркое. То есть, если взвешивать за и против, против как бы в принципе… Аргументов нет? Ну разве что кроме совсем жалкого контраргумента в лице безобидных подъёбов Ярика, который помнит ещё, как сам Дима первое время беззлобно брюзжал на Халилова с Колпаковым, и в итоге сам в это вляпался — а в том, что с длиной Славиного языка, он когда-то об этом узнает, сомнений нет. Глаза щурятся ну слишком очевидно лукаво, снизу вверх еще раз демонстративным взглядом окидывают и замирают на чужих дрожащих зрачках. — А я не хочу спорить. МХАТовская пауза — куда же без нее, просто противозаконно лишать себя демонстративности момента. — А вот без споров — хотел бы. И хочется под этим взглядом даже замереть, застыть, чтобы через себя пропустить согласие, разобраться в том, как хитро, ярко оно теплом разливается — от груди, да по всему телу, но правда в том, что вот сейчас Слава точно не в состоянии ни медлить, ни ждать. Он вообще… Самую чуточку нелепо дергается на месте, как будто готов сорваться и метнуться ближе, совсем близко сию секунду, но тормозит в этом движении, практически сам себя на поводке удерживает, чтобы не быть совсем уж дураком. Так и тянет спросить: и что, и всё? Вот так просто? Без всяких там метаний, сомнений, каких-то по-настоящему весомых «но», условий, сложностей? Просто хотел бы, и теперь… Можно? Он точно так же, только широко раскрытыми, немного неверящими своей удаче ли, счастью глазами оглядывает, рассматривает Диму всего, целиком, отчётливо понимая только, что, кажется, это нетерпеливое ожидание в груди копилось не день, не два, а долго. Намного дольше, чем кажется на первый взгляд. И это уже даже не удивляет, не вызывает никаких сомнений. Просто… Получается, если не заморачиваться слишком сильно, и не шатать себе голову лишний раз бессмысленными загонами, то всё действительно может быть вот настолько легко. И, слава Богу, искусство не задалбывания самих себя поддаётся им обоим. — Хорошо. Ну, в смысле… Отлично. Просто супер, круто, я… Блин, честно, я переживал, понятное дело, и… И сейчас ещё, походу, тоже. Только ты же понимаешь, что совсем… Совсем без споров не обойдётся, я же постоянно куда-то влетаю?.. Но я понял, да, сейчас… Без, просто… Слава немного — или много — захлебывается в словах, теряется в этом исключительно радостном ощущении, пронизывающем всё тело, ведёт себя совсем как всегда, как самый обычный и чудесно-нелепый Слава Ляднов, но это всё не мешает окончательно к Диме приблизиться, вплотную, одну ладонь, особенно узкой выглядящую на фоне широкого, мощного плеча, на это самое плечо опустить, а другой, кончиками пальцев, коснуться колючей щеки, буквально жестом попросить чуть податься себе навстречу. И прервать поток глупостей, льющихся, сыплющихся с языка, одним-единственным имеющим смысл вопросом, вполне очевидно роняя взгляд на чужие губы. — Получается, можно? Очень крутой, кстати, инсайт, который все еще бултыхается где-то на уровне подсознательного у самого Димы, очень вяло переползая на осознанную сторону. Если не заморачиваться — все может быть легко и приятно. По сути, ничего не меняется — так или иначе, ты все равно придешь к одному и тому же результату. Если сильно хочется — то оно все равно придет и исполнится. Только либо сразу, легко и непринужденно, либо через тернии кучи самокопаний, самобичеваний, угрызений совести и морального самонасилия. Итог — один, а вот ощущения так сказать, в пути, кардинально разные, и вот те, которые при варианте с не заморачиваться, Белову определенно нравятся гораздо больше. — Да я даже не рассчитывал, что ты так легко исцелишься от лудомании, но трахаться с тобой на спор я не собираюсь. Почему-то в этой прямолинейности есть даже какой-то свой… цимес. Причем сразу по нескольким пунктам. Во-первых, это… облегчает душу. Вот как раз в том смысле «не заморачиваться», потому что с одной стороны, всё это — чистая правда, но в этой прямоте звучит как не то шутка, не то просто что-то, что воспринимается настолько буднично, что загоняться нет смысла никакого, причем обоим. А во-вторых, загоняться смысла нет, а вот смущаться — есть. Но точно не Диме, а вот Славе… Славе эти розовые щеки идут до такой степени, что смотреть на это, или ладно уж, хер с ней, с сентиментальностью, любоваться — можно до бесконечности. И, возможно, именно благодаря всей этой легкости ненавязчивой сейчас, когда вопрос последний, несмотря на немногословность, звучит абсолютно понятно и однозначно, нет ни малейшего сомнения, хочет ли Дима соглашаться или нет. Да, почему бы и нет. — Получается, представляешь. Вот прям можно. Слава взгляд вскидывает с деланным, незатейливо и легкомысленно наигранным недовольством. Видит же, блин, что Дима специально. И смущает его, и издевается над ним беззлобно, и иронии отсыпает — вагонами можно грузить, и это получается всё у него самым прекрасным образом. Работает, потому что щеки не то, что розовеют, а гореть начинают ощутимо, так, что к чему-то холодному приложиться уже почти хочется. Хочется вроде и ворчать, скулить на тему того, чего этот в лучшем смысле ужасный человек творит, а вроде от этого целая толпа мурашек от загривка к пояснице сбегает, и внутри все скручивается однозначно неоднозначно, комком не то тепла ещё, не то уже зачинающегося жара. Он так не умеет. Вот одна-единственная вещь, на которую никогда, никогда и ни за что Слава спорить не будет: можно даже не пытаться смутить Диму, там сразу шансов не ноль, а минус ноль. Зато… Зато он умеет быть тем ещё спонтанным дураком, таким, про которых говорят ещё, что им живётся легче. И ведь это правда: действительно, легче. И если не смутить, то хоть с толку сбить попытаться вполне в состоянии, а ещё… Поделиться собственной эйфорией, которая по самую макушку затапливает. Потому не тянется просто так исполнять то самое «можно». Нет, вместо этого одним ловким, аккуратным движением добирается до одной из тех вещей, которых хотелось уже… Какое-то неконкретное время. Умащивает костлявую задницу у Димы на коленях, падая на них боком, по-дурацки, почти как ребёнок, но по этому поводу… Просто не парится. За мощную шею легкими, невесомыми руками обнимает, оказываясь в миг совсем близко, тесно к чужому теплу. Вроде, оправдаться пытается уже запоздало: — Ну, просто, раз можно… Так хотел. И сам же свой тихий голос обрывает, без раздумий делая именно то, на что ему и дают непосредственное разрешение. Улыбкой, сияющей и стесняющейся одновременно, прижимается к чужим губам. Не так, как в первый раз, не влетает отчаянно, а именно прижимается, льнёт мягко, не совсем уверенно, но так, что ясно — собственных сомнений никаких нет. И вздрагивает мелко, когда чувствует, как сердце совершает в грудкой клетке безумный кульбит. Славу отчаянно хочется сравнить… Наверное, с каким-то животным. Вот только с каким — нет ни малейшего понятия, потому что всё как будто бы не совсем то. Разве что на ум идут всякие птички, но воробей, приходящий самым первым — тоже не совсем то. Воробей потрепанный, уличный, такой… познавший жизнь, а Слава — холеный. Да, тоже маленький и встрепанный, но при этом идеально выхоленный — вот эти волосы пепельные, каждый волосок на своем месте, одежда эта, явно намеренно подобранная, особенно блядские джинсы, облегающие больше, чем у приличных женщин — колготки, все чистенькое, глаженое, как с иголочки… Нет, это скорее какая-то… не перепелка даже, скорее японская синичка — та самая, которая беленькая, а не желтенькая, и откуда у Белова такие познания в зоологии — вообще хер его знает, это просто какой-то спонтанный набор википедии в голове, которая берется из ниоткуда и хранится за неведомым хером. Но это настолько… трогательно и мило, вообще все, что делает Славик, такой дурацкий, наивный и непосредственный, что… нет, наверное, устоять здесь не было вообще никаких шансов. Особенно, когда вся эта милота целенаправленно атакует лично его, а не растекается по пространству. Губы, даже несмотря на поцелуй, продолжают растягиваться в искренней, беззлобно ироничной улыбке — это даже пока не ощущается, как поцелуй, скорее как крайне любопытное наблюдение за этой удивительной птичкой, за гранями ее желаний и смущения одновременно, за тем, как поведет себя, если сделать то или иное. Например — если одной рукой бедра накрыть, перехватывая так, чтобы точно не уехал на пол ненароком — хватит, по неудачным падениям его стараниями норму перевыполнили еще на Бали. А еще — если вторую в идеально вычесанные белые пряди на макушке запустить и почесать, как котенка, встрепывая всю идеальность картинки и доводя ее до такой, какой она воспринимается эмоционально, а не визуально — до вот той самой растрепанности, которая до последнего момента была скорее именно душевной, чем реальной. А Славе… Славе и самому интересно. Ново. Ярко. Никто с ним так больше не обращается, и не обращался никогда — просто нет такого опыта, чтобы хоть как-то сравнивать. За всю недолгую жизнь как-то вот… Почему-то не находится ни одной девчонки, с которой можно было бы делать что-то подобное. Да и это странно безумно, а возиться, ерзать и буквально гнездиться на Диминых коленях — это вообще про другое. Про то, что можно… Блин, быть собой, что ли? Совсем от и до, ничего не стесняться? Или быть той версией себя, которая не то, чтобы куда-то там особо была забита с соответствующими переломами, а просто не пригождалась никогда? Как-то вот… Не находилось всей этой дурацкой, чуточку суетливой, изящной и смешливой вёрткости достойного применения, чтобы разворачивать её, как самую нарядную скатерть, не только по праздникам? А ведь она у Славы есть. Она наружу просится, и её хочется показывать Диме. Именно Диме с его тяжелыми руками, держащими крепко, взглядом насмешливым, но добрым. Потому что Диме это всё, кажется, нравится, иначе бы так просто не улыбался. И от этого хорошо. Так хорошо и просто, как не было, кажется, уже сто лет, хотя Славина жизнь вообще не имеет привычки подбрасывать ему лимоны. И это хочется отдавать, этим хочется делиться. Слава не фырчит и не возмущается даже театрально, как это делают иногда девчонки, чувствуя, что причёску варварски ворошат. У него есть вкус, в конце концов, он знает, что эта растрепанность имеет свой собственный смысл, и это одновременно про эстетику и нет. Жмурится только, подставляется под пальцы, вертит головой, помогая привести в хаос вообще всё, что только можно, жмётся теснее, боком к чужим рёбрам, позволяя почувствовать, как внутри всё трепыхается взволнованно-радостно, и… Наверное, тоже изучает в ответ. Пальцы опускает на коротко стриженный затылок. Против роста ведёт, перебирая непривычную, ершистую колкость, массирует легонько там, где мягкая выемка под атлант. За ухом кожу оглаживает. Не привыкает — не то слово, но осваивается так точно. И сделать поцелуй настоящим не пытается: сам увиливает, то ли не решаясь, то ли дразнясь, то ли отвлекаясь на все те вещи, которые не делал ещё ни разу. Касается губами колкой щетины, щекой к ней притирается, всерьёз задумываясь на одну секунду, что будет, если целоваться с Димой действительно долго, но решая, что ему это чувство шершавое нравится. И гибко склоняется ниже, находя куда более мягкую кожу шеи. Носом в неё зарывается, губами касается, вдыхая шумно, явственно, не боясь того, что будет услышан. Ему нравится, нравится этот запах, аромат тонкий, горьковатый, свежий, и пока ещё смутно верится, но уже где-то маячит на горизонте мысль о том, что такими темпами он и сам им пропитается. И делается от этой мысли так по-хорошему странно, как будто пузырики от шампанского внутри поднимаются. Настолько, что Слава не удерживается и на пробу, просто для того, чтобы тоже проверить реакцию, чужую кожу… Прикусывает. Аккуратно, вежливо, как воспитанная собака, явно не до следа, но ощутимо царапает её зубами, горячо и совсем немного насмешливо выдыхая поверх. — Знаешь, что щенка нужно сразу по носу щелкать, как только зубки показывает, чтобы потом не начал кусаться всерьез? Насмешливое такое, где-то прямо над ухом, и действительно на полном серьезе, но почти невесомо пальцы в следующее мгновение щелкают острый кончик носа, считавший себя неуязвимым, будучи спрятанным где-то под подбородком. Это реально… не поцелуй. Это скорее обоюдное изучение, прощупывание почвы, в котором Дима предпочитает наблюдать, слушая, глядя, ощущая, но не предпринимая ни единого лишнего действия, лишь позволяя делать с собой все что вздумается и вместе с этим изучая границы… и чужой смелости, и чужих желаний… А Слава, как идеально совпадает, предпочитает делать. Пропускать всю новую информацию через органы чувств, а не напрямую в неокортекс. И пока ничего из того, что он делает, ни на секунду не вызывает ни отторжения, ни даже какого-то сомневающегося смятения. Это все — по крайней мере пока, пока Слава не решается зайти дальше — ощущается примерно как тот самый щенок, который своим мокрым носом тычется, лижет, заглядывает своими преданными глазами в лицо и прикладывает вообще все усилия, чтобы его почесали за ушком. Дима и чешет. Вот просто так — бессознательно тянется свободной рукой, той, что не перехватывает бедра покрепче, притягивая к себе, и почесывает за ухом, массируя нежную кожу у линии роста волос. — А грозился прямо как в прошлый раз спорить… Хотя, позапрошлый мне тоже понравился. — Во-первых, если ты собрался называть меня щенком, то заранее прячь тапки, потому что воспитывать придётся долго, — немедленно откликается Слава. И, раз уж его всё равно вылавливают там, где он пытается прятать любопытный тонкий нос, то остаётся только выныривать оттуда снова, демонстративно утирая его, справедливо страдающий в очередной раз. Щуриться в ответ на почесывания, неопределенно притираться головой к шершавым пальцам, всем своим видом выражая то, что — да, чесать и трепать его — это отличная абсолютно идея, и он будет не только выпрашивать ласку, но и щедро отдавать собственное щенячье внимание. Это он, собственно, и делает, слепо ощупывая, оглаживая и мягко сжимая теперь не шею, а плечи, в деталях до линий мышц, впадин и попадающих под пальцы косточек. Так внимательно, как будто намеревается за один раз запомнить всё и нарисовать себе сразу целую карту. — Во-вторых, я попытался. Ты же не хочешь спорить со мной на… Ну… В общем, как ты там сказал. Когда-нибудь мир перевернётся и Слава сможет назвать вещи своими именами так же буднично, как это удаётся Диме, но, пожалуй, если не в этой жизни, то не сейчас — точно. Хотя бы он не выдаёт что-то совсем нелепое, вроде «ну на то самое, ты понял», и ступор этот — оттуда, что он, как показывает практика, настолько же наглухо стеснительный в словах, насколько отбитый, лёгкий и открытый всему, чему только можно, на деле. И пока руки продолжают перебирать плечи, теперь уже — ключицы, выемку между ними, которую пальцы ловко и щекотно обводят, чтобы спуститься на грудинную косточку, просто впитывая в себя ощущение близости ко всему этому непривычному, но прекрасному в целом, продолжает трепаться, не задумываясь, заглядывая Диме в глаза своими, сверкающими, и заминая собственную неловкость. — Или ты намекаешь на то, что на какие-то… Узкоспециализированные споры право вето не накладываешь? Как в позапрошлый раз. И это даже весело — то, что сейчас Слава отчётливо понимает, что не против, вообще-то, всё это дело повторить. По-новому и новых условиях. Потому что в конечном итоге это было… Однозначно будоражаще. — Ну то есть, скажем так, на спорные… Пожелания? Я-то за любой разгон. Настолько же иронично и легко, насколько обезоруживающе нелепо Слава пытается флиртовать. Но это несколько сложно, когда сидишь у взрослого мужчины на коленях, как мелкий пацан. А продолжает он только потому, что чувствует отчётливо — можно, никто не против, всем нравится. — Если ты собрался ссать мне в обувь, ты предупреди заранее, я, в общем-то, не брезгливый, человек ко всему новому открытый, обсудим, договоримся. В каждой шутке, кстати, лишь доля шутки. И вот если опустить все эти грязные намеки на золотой дождь, в остальном все это — чистейшая правда. То, что Дима — человек не брезгливый, простой, прямой, это ни для кого не новость. Всегда таким был, с самого рождения, как настоящий русский мужик. А насчет того, что открытый к новому — так это более чем наглядно очевидно из последних событий — потому что не открытый к новому суровый русский мужик вряд ли будет любоваться пацаном в кружевном белье и позволять ему себе сосать, а потом еще и радостно ему дрочить. Ну… почти дрочить. — Ну а если на спорные… пожелания ты, кроме как через спор, так сказать, нерешителен, то ради такого я готов даже покормить твоего внутреннего лудомана. Я бы посмотрел еще раз. Или на что-нибудь новенькое, раз ты так легко вживаешься в роль пёсика… Пальцы, чесавшие за ухом, смещаются дальше назад, полностью вплетаясь в такие же длинные, шелковистые волосы на макушке, пропускают, прочесывают, массируют нежную кожу, спускаются ниже до самого загривка и чуть сжимают, намекая и одновременно проверяя бессознательно на чувствительность ту самую точку, которую обычно подставляют собаки и на которую довольно часто реагируют крайне положительно женщины, особенно если кусать ее в самый располагающий к этому момент. И да, пожалуй даже в этом они идеально дополняют друг друга. Слава категорически не в состоянии справляться в прямолинейность, в называние вещей своими именами, но ювелирно управляется с возможностью флиртовать так, чтобы это не выглядело чрезмерно манерно, но в то же время всё еще оставалось изящным флиртом. А Дима… если и флиртует, то как всё еще тот топорный суровый мужик, зато ему великолепно удается вбрасывать столь прямые и где-то даже пошлые в своей сути вещи с абсолютно невозмутимым ебалом, что ответные реакции Ляднова выглядят просто как одно сплошное произведение искусства. И попробуй разбери, делает это Дима от души, по велению сердца, или ради того, чтобы эти самые произведения искусства множить. Или всё сразу. Слава, вот, при всём желании расщелкать эту задачку не может. Потому что сначала он фыркает смущенно, в очередной раз сыпется, почти тянется, чтобы цапнуть его ещё раз чувствительнее хоть за шею, хоть за плечо, хоть за что-нибудь — иначе на эту прямоту реагировать у него не получается, а потом не дотягивается. На полпути отвлекается по причине, которой не ждёт сам от себя: загривок его оказывается чувствительным сверх меры, и эта самая бессознательная проверка заставляет на какие-то секунды жмуриться и выгибаться в шее от мурашек, пробирающих до локтей. Внезапно, хорошо и как-то, откровенно говоря, свежо. Много чего ещё он не знает о том, как реагирует на разные… Штуки. И в конечном итоге розовеет от собственной реакции ещё больше, отчётливо понимая, что просто… Плывет. Плывет и плавится от этих рук, от голоса негромкого, бархатистого, теперь, видимо, навсегда ассоциирующегося с тем самым согревающим колючим одеялом вне зависимости от того, что Дима им вообще говорит. Не важно абсолютно, что перебудоражен всё равно всем… Спектром, диапазоном опыта непривычного — почему-то с Димой настолько легко и комфортно, что расслабиться до такого выходит за считанные минуты. — Я… Я запишу, что ты в целом не против порчи имущества. На будущее. Но вообще, что значит «нерешителен»? Ничего я и не нерешителен. Славе даже спорить ни на что и ни о чем не надо конкретно, чтобы упомянутый внутренний лудоман автоматически поднял голову в маломальски спорный момент, подразумевающий, что он чего-то там не может, и заинтересованно хлопнул ушами, отозвался, проснулся, вынырнул из небытия, куда подевался совсем ненадолго. И никакого оформленного пари для этого даже не надо пытаться заключать — заводится в лучшем, самом что ни на есть позитивном смысле мгновенно. Но спокойно в любом случае не сидится. Слава не прекращает болтать — но не прекращает и касаться, на этот раз почти задумчиво проходясь тонкими пальцами от ключиц к локтям и мягко сжимая суставы. Ему… Увидеть всё хочется, притронуться, хотя короткие рукава футболки пока, только пока не так уж и мешаются. Под них скользнуть можно самыми подушечками сначала, потом — выше, еле-еле касаясь тёплой кожи, и снова крепче сжать. А заодно — проверить, будет ли ему что-нибудь за это вторжение. — Хоть в пёсика вживаться, хоть в благородную леди голубых кровей. Актёр, между прочим. Да даже… Слава так старательно формулирует собственные совершенно безобидные, разбросанные и никак не контролируемые в плане содержания мысли, что даже хмурится забавно. Просто занят сразу двумя задачами — очерчивает выпирающие плечевые косточки там, под чужими рукавами, и пытается подобрать такой набор слов, чтобы не утонуть в собственной лингвистической несостоятельности по поводу называния вещей своими именами. Но выкручивается, дособирая вместе весь тот незначительный бред, который мечется по черепной коробке. — Родительскую, так сказать, фигуру в тебе разглядеть могу. Возраст-то позволяет почти, — Слава искры мечет из-под ресниц, азартные и ироничные, легкие совсем, такие, по которым ясно, что он отчаянно пытается камбэкнуться после череды случаев, когда он сыпется от слов Димы. — Только, наверное, тут у тебя уже психика не выдержит. Ржать будешь. Это вообще первое, что идёт на ум. И задуматься о непосредственной практической реализации вопроса Славе, конечно, не дано. Но не попробовать исключительно в шутку цапнуть Диму, сомневающегося в его решительности, активно пытающимися прорезаться клычками, — это себя не уважать. — Это ты так завуалированно предложил меня папочкой называть? Да ты называй, я не против. Ухмылка на лице еще шире расплывается, пока та ладонь, что бессознательно подыгрывала зоологическим мотивам, а заодно уже успела поставить галочку по поводу чувствительности Славиного загривка, смещается ниже — сильно ниже, через всю спину проскальзывая и оставляя звонкий шлепок на наглой, восседающей на его бедрах заднице. Завуалированность, кстати, здесь как отдельный плюсик в карму — хер с ним, что Славе никак не удается прямолинейными словами через рот выдавать свои сексуальные пожелания, но зато в остальном в русский язык он справляется мастерски, что невозможно не оценить, будучи тоже хоть и суровым русским мужиком, но весьма не обделенным интеллектом. Не только приятной, но и одаренной души человек, ни больше, ни меньше. — Главное сам определись, как тебя величать, малого достаточно, или тебе прямо сыночку подавай. А то малой ты и так малой, мне не жалко, а от сынишки — кто тут еще ржать будет. Снова эта атмосфера спора витает где-то в воздухе, щекочет нервы приятными мурашками, но Дима держится. Правда, по всей видимости, держится еще не так активно, как Слава, который прикладывает все усилия для того, чтобы не формулировать слова в очередное доказательство своей неисправимой лудомании. Хотя, возможно, ему самому еще настрой сбивает стоящая комочком шерсти где-то в горле шутка по поводу голубых кровей, которую так хочется спиздануть, особенно в сочетании со своим топорным флиртом и намеками, что он не против повторов благородных леди — еще раз, для закрепления — но очередной разгон Славы пока звучит еще любопытнее с точки зрения контратаки. А Слава в этот момент глубоко преисполняется разницей между обычной наставительной попыткой прописать коленом под задницу, отвесить нравоучительно пониже спины доброго леща, и… И тем, что Дима, ничтоже, как говорится, сумняшеся, делает прямо сейчас с такой ухмылкой и таким видом, как будто его собственные границы размыты куда больше, чем кажется на первый взгляд. Разобраться в том, где конкретно они пролегают, до нездорового блеска глаз хочется. Интересно. И при этом о собственных границах он не задумывается вообще — о чём уж там речь, если собственный мозг нехило оценил и возможность валяться самым бессмысленным образом перед Димой в том кружевном безобразии, и… И делать другие, не менее удивительные вещи. Очевидно, что он не имеет точного представления о том, что ему нравится. Точно так же очевидно, как и то, что тяжёлая рука на заднице вызывает ворох остро-пряных неоднозначных чувств. Так, значит? Не против? Окей. — Почему сразу или так, или малым? Дело вкуса, конечно, но «малой» — это где-то рядом с батей. Максимально… Непривлекательно, если только речь не о второсортной психологической драме. Старое доброе правило в новой, куда более упрощённой форме, всё равно действовать продолжает: главное — спихивать ответственность и не сдаваться до последнего. Только сейчас эта перепалка, перемешивающаяся с тем, что Слава всё так же протирает своими костями чужие колени после короткого, но максимально ясного и простого выяснения отношений, руки чужие его обнимают, а собственные изучают горячую кожу, имеет совсем другие оттенки. Такие, от которых всё в воздухе вибрирует в предвосхищении чего-то очень, очень хорошего. — Сюда бы что-нибудь поизящнее, помягче. Усугублять — так усугублять. Слава, чёрт с ним, что краской на щеках полыхает и останавливаться явно не может, вид строит максимально убеждённый, вдумичивый, как и положено большому эстету. Даже сложно сказать, что строит: это искренность на грани игры, потому что ему всё равно всегда важно, чтобы было… Красиво. В поведении, в словах, в жестах, в картинке — не важно, просто красиво в том числе и в моральном смысле. И почему-то то, что делает Дима — тоже красиво. Но как-то необъяснимо иначе. Пальцы тонкие он на шею опускает по обе стороны, оглаживая. И ближе тянется — почти одним кончиком носа к другому, в глаза заглядывая целенаправленно чуточку сверху вниз, органично так, тоном нейтральным, как само собой разумеющееся, договаривая: — Например, «мой мальчик». Куда… Пристойнее и логичнее для… Для папочки. Тут бы испытать острую волну кринжа. Но у Славы голос внезапно сам по себе звенящим, тихим под конец становится, и, кажется, зрачки немного дрожат, расширяются от того, как у этих слов неожиданно получается звучать, действовать, выглядеть, поэтому… Поводов расхохотаться прямо сейчас как будто бы ещё совсем, совсем не видать. Это всё реально… красиво. И, оказывается, для того, чтобы испытывать вот это пузырящееся ощущение где-то в сосудах, совершенно не нужно конкретное рукопожатие, разбитое третьей ладонью и слово «спор». Можно даже без как такового спора, условий выигрыша и наказаний распалять собственный и чужой азарт и наслаждаться этими ощущениями, ради которых, вполне возможно, и существует вообще вся Лядновская лудомания. Да, конечно, с одной стороны здесь исчезает вот этот эффект опасности, когда в случае проигрыша тебе придется делать что-то, к чему ты совершенно не готов — иначе зачем вообще спорить, все вот эти споры на пятнадцать евро — хуйня детская, Слава, и то по наитию только вписывается, а сам Дима не одобряет вообще, но зато… Зато открывается возможность неприкрыто разводить в этом азарте человека на совершенно новые ощущения, на эту щекотку нервов и кайфовать еще в процессе, а не с отложенным стартом до исполнения или не исполнения условий спора. А самое главное — безопасно, потому что чем бы друг друга ни подхлестывали — это будет воспринято адекватно, со здоровым юмором и в то же время не менее здоровым пониманием. По крайней мере — теперь точно. — А мой мальчик, судя по всему, очень плохо себя ведет и давно не получал ремня, раз не стесняется напоминать папочке о том, что он безнадежно стареет. Конечно, Дима видит эту дрожь в зрачках. Да, это очень скользкая дорожка, прям вот по лезвию ножа с гравировкой «кринж», но, по крайней мере пока, каким-то абсолютным чудом держаться в этом балансе удается обоим — и как бы ухмылка не задирала уголки губ вверх, тепло все равно успевает прилить куда-то к низу живота, растекаясь приятной густотой, а та ладонь, что держит неприлично узкие бедра, весьма недвусмысленно приподнимается выше, не то примериваясь, не то просто оглаживая прямо на границе бедра и уже отхватившей ягодицы. То, что планируется и как будто бы по всем законам жанра слегка просится выглядеть изначально, как романтизированное воссоединение двух блудных сердец, по своей сути неумолимо скатывается… В то, какие они оба два друг для друга. Кажется, это единственно верное и разумное объяснение тому, что происходит. Им просто не нужно сложно и слишком запутанно, преисполнились совершенно в этой ситуации так, словно всё, чего не хватало для этого воссоединения — пробить тоненькую загородочку. Это получилось. И вот — Слава, спокойный на самом деле, глубоко внутри себя расслабленный, потому что с Димой комфортно, безопасно и сейчас — искренне, пряно весело, уже бодро раскатывается на качелях, которые любезно предоставляет этот чёртов голос. Хрипловатый, твёрдый и завораживающий — такой, что слушать вечно было бы можно. Поэтому и… Любая самая безумная затея воспринимается — и будет восприниматься совершенно точно — с азартным «погнали». А раз мозг даёт эту мысленную отмашку — то тело воспринимает её соответствующе. И реагирует, соглашается, включается в эти правила, не филонит, как третьесортный актёр пятого плана, изображающий двенадцатое по счёту дерево где-то на задниках сцены. Славу мурашками пробивает от одного только «мой мальчик», сказанного идеально правильно. Пробивает снова, но только теперь — заметно: ими исходит вся неприкрытая кожа от плеч до запястий. Он щурится слегка задиристо, почти дерзит одним взглядом, мягко-мягко обегает подушечками пальцев шею — от затылка чужого к выступающему кадыку, поднимается выше — колется об край челюсти и жёсткую щетину. Где-то и как-то каким-то чудом меняется на глазах, и Дима уже видел это — в тот самый позапрошлый раз, со всё теми же так и не прошученными как следует голубыми кровями. Только теперь гибкая психика согласно качается в другую сторону, выдавая какую-то… Импровизацию, рождающуюся наобум. — Я просто… Переживаю. Всё-таки, в твоём возрасте уже и… Сердце пора начинать беречь. Мало ли. Кринж от того, что не вызывает желание вытирать снисходительно-умилённые слезы от убожества происходящего, отличает что? Слава знает: полная отдача. Этим надо увлечься, в это надо вжиться, и сделать это сейчас, когда одного взгляда Диминого хватает, чтобы в животе искристо теплело, совсем легко. А уж нужную дорожку он как-нибудь нащупает. Нащупывает уже сейчас, выбирая этот тончайший заботливо-ироничный тон, призванный продемонстрировать на самом деле искреннее желание нарваться. Искреннее, потому что пытаться мотать Диме нервы особенно так, когда все всё понимают и могут в это втянуться — то занятие, которое просто не может надоесть. — Какие уж тут ремни? Острые впечатления вообще противопоказаны. Слава неумолимо заводится, как Баратрум, пытающийся раскачать чардж. И сам для себя неожиданно, повинуясь желанию сиюминутному, в руке обнимающей вертится ловко, ухватывается за Диму крепче, чтобы приподняться и вот теперь обеими острыми коленками сжать бёдра, оказываясь ближе. — Так что можешь не угрожать… Папочка. Голос — тихий, вкрадчивый. Звучит совсем близко, дыханием почти губы чужие обжигает, но приблизиться ещё Слава вот теперь намеренно не пытается даже. А во взгляде разом столько вызова вспышками фейерверков всплёскивается, как будто оно всё своё, родное, где-то внутри лежит, ждёт своего часа и теперь дожидается. Интересно, а когда доходит дело не только до вот этих игрищ актерских и слов громких, а до, простите за тавтологию, дела, Славика так же легко распалить? Если да, то, возможно, соглашаться на то, на что соглашается в итоге, хоть это пока и не облачается в какие-то слова, в конкретику, нужно было гораздо раньше. Потому что в разгоны артистического характера он действительно вписывается с одного щелчка пальцев, кажется, быстрее даже, чем вообще успевает подумать и сообразить что к чему. Но у него теперь есть достойный соперник. Потому что человек, столько лет проработавший с молодыми пацанами, испытывавшими на прочность его нервную систему всеми возможными и невозможными способами, на такие штуки имеет иммунитет, когда нужно проигнорировать, или сто ответных разгонов, когда нужно вписаться. — А кто сказал, что для меня ремень по заднице — это острые впечатления? Ладонь, та самая, что держит узкие бедра в уже довольно провокационном месте, на полном серьезе ускальзывает, пробираясь к чужому, в виду отсутствия своего собственного в мягких спортивных брюках, ремню и дергая его за хвост с характерным и шелестящим, и металлически лязгающим одновременно звуком. — Я ведь могу и ремнем отходить, и на горох поставить и даже глазом не моргнуть… Хочешь проверить, или будешь хорошим мальчиком? Наверное, залог баланса между реальным кринжом и приятным, щекочущим нервы разгоном еще и в этом — в том, чтобы не сразу оголять еще вялый член и с ним наперевес мчаться в разгоны про детские попки, ну или что угодно еще — плохо сделанное домашнее задание, что там у кого болит или про что еще бывают самые типичные и ужасные ролевые игры, а в том, чтобы погружаться в процесс плавно, действительно прощупывая и свои собственные, и чужие реакции на каждое слово и мысль, возникающую в голове и материализующуюся в слова. И это работает. Плавность, легкость, открытость, готовность — что угодно, добрая горсть причин действуют вместе, чтобы Славу безбожно вело, а не тянуло ухмыляться или кое-как претерпевать какую-то неловкость. Он отчётливо видит, чувствует, что Дима тоже так же незамысловато и органично вписывается и подхватывает всю эту чуточку припизженную, но по-прежнему симпатизирующую историю, и это… Это не может не заставлять задумываться примерно о том же, о чем думает сам Белов: наверное, думать и приходить со всей этой затеей стоило бы даже раньше. Потому что их похожести и непохожести пока что выглядят так, как будто сочетаются идеально. Но эти выводы — они глубоко. На поверхности же — мелкая дрожь, пробегающая по телу, мимолётное движение бёдрами прямо по чужим коленям, такое, как будто он пытается поймать ускользающее прикосновение или оказывается не очень-то доволен тем, что сделать этого не может, вздрагивающие и невольно подтягивающиеся мышцы живота — они реагируют разом и на лязг, и на близость руки. Слава чувствительный. До ужаса чувствительный, и вопроса о том, насколько легко его распалить что на игрища, что на, собственно, дело, стоять вообще не может. Не легко — элементарно, просто потому что он молодой гиперактивный мальчишка, готовый совать длинный нос буквально куда угодно совать и заводящийся с полуоборота. И его сознание оказывается способно отчётливо осознать: Дима старший, сильный, ужасно сильный, с Димой реально можно в рамках разумного побыть мальчишкой, Дима реально может сделать все вот эти вещи, о которых говорит. А от этого, кажется, коленки дрожат и мягчеют. Сам Слава весь этим жаром потихоньку наполняется. Дури в голове больше становится, сомнений — наоборот, вообще никаких. Ему правда, как этому самому мальчишке, хочется выпендриваться, нарываться и чувствовать все эти чувства, потому что, ну… Буквально всё располагает. Никаких несделанных домашних заданий не надо даже — в конце концов, выхватить Слава всегда может и за очередные споры. — А я уже наговорил на ремень?.. Пока, кажется, не успел, вёл себя почти прилично, сам сдаваться на ковёр пришёл. И вообще… Он подрагивает весь уже, и это абсолютно точно ощутимо для Димы — слишком тесно жмётся к нему. Ближе подаётся, намеренно наглеет: пальцами уцепляется за спинку кресла позади чужой головы, ловя в импровизированную ловушку. Льнёт, носом щеку чужую задевает, мочку уха, выгибается плавно и аккуратно гибкой кошкой навстречу. — Кто сказал, что я так легко дамся? Угрозы угрозами, а пока не вижу причин не делать, что хочу, папочка. В слове в этом — столько неприкрытой, чистой иронии, но… Не насмешливой, а точно, идеально такой, как у подростка, который скалит молочные зубы на авторитет старшего. И мало этого — Слава коротким движением склоняется ниже, чтобы и рёбрами к рёбрам прижаться, и снова клыки сжать в тонком месте, где шея с плечом сливаются. Взвешенно, не оставляя следов, но точно сильнее и ощутимее, целенаправленнее, увереннее, что ли, чем в первый раз. И кстати, действительно, это еще одна причина, по которой весь этот бред сумасшедшего не выглядит таким уж бредом. Пожалуй, если бы вдруг… ну по какой-то ебанутой причине, о которой Дима думать не хочет от слова совсем, как и в принципе фантазировать вообще на эту тему, поиграть в папочку и его плохого или хорошего мальчика вздумалось тем же Мире с Магой — это выглядело бы настолько далеко от реальности, что неорганичность слишком бы била по здравому смыслу когнитивным диссонансом. Нет, хер его знает, чем они там занимаются в реальности, может вообще в каких-нибудь трансов играют или мертвыми прикидываются, прости господи, каждый дрочит как хочет, но факт, что для них, конкретно них двоих вся эта затея выглядит довольно… органично — это нечто неоспоримое. Вся его заросшая щетиной и широченная в плечах мужиковатость суровая и хрупкость андрогинная Славы, которому при желании смело можно дать лет шестнадцать на фоне его тридцати плюс выглядят очень… реалистично. И это — очень, очень жирный плюсик в карму всему этому ролевому действу на грани не то спора, не то ебанизма на всю голову. — Особенно прилично, когда так искренне переживал за моё возрастное здоровье, бесспорно. Рука, ремня не касающаяся, обманчиво свободная, как будто бы невзначай по спине худой, с позвонками даже сквозь футболку выпирающими проскальзывает, дразнит, щекочет, оглаживая тонкие косточки, но на самом деле… лишь слегка отвлекая внимание. — А кто сказал, что папочка будет спрашивать? Ремень выскальзывает из шлевок неожиданно, с характерным, прорезающим воздух свистящим шелестом, полностью оказываясь зажатым в руке. Той самой, что теперь прижимает полоску кожи к прохладной коже на пояснице ровно в том месте, где успела сама собой будто бы задраться футболка. А следующий звук перепутать с чем-то, пожалуй, еще сложнее. Потому что это металлическое жужжание, короткое и вибрирующее, не похоже больше ни на что, кроме как на расстегивающуюся молнию. Молнию, на все тех же джинсах, которых в данный момент в комнате всего одни, если считать надетые на живых людях. Конкретно в этот момент, с бесконтрольно срывающимся ответным судорожным выдохом, картинка у Славы перед глазами, перед всеми органами чувств складывается. Схлопывается даже. Так, что грани игры и реальности смазываются, смешиваются между собой плавно, незаметно, и… Самым идеальным образом. Пиздец, приплыли: Дима переигрывает его на его же поле, и так, на секундочку, его же, блять, оружием даже в буквальном смысле. Потому что звучит настолько органично, что многострадальный вроде бы «папочка» по уху проносится, ни на грамм не царапая, не режа, не вызывая ни одной лишней эмоции — только острую волну возбуждения, полную отключку сознания, провал туда, где Слава чувствует себя ровно на какие-нибудь неироничные шестнадцать перед взрослым, властным мужчиной, от которого всё в животе в узел завязывается. И это ведь не всё. Дима переигрывает его одним махом буквально во всём: в решительности, в натуральности, в открытости. Пока Слава крутит хвостом и не может набраться уверенности, подступиться к нему, такому, блин, большому, щетинистому и суровому с чем-то более конкретным, вертится лисицей, он просто берёт, и… Делает. Расшибая нахрен все Славины представления о том, что и как для него, для Димы, может быть уместно и неуместно, сомнения вообще в том, к чему Дима готов или нет, которые всё равно имели место быть как у любого здорового, разумного человека. Крышу срывает моментально. Слава гибким прутиком разгибается, продолжая цепляться за спинку кресла, в пояснице точно под рукой проламывается, снова переставая прятать лицо в сгибе чужой шеи и позволяя увидеть… Всё. Всю однозначную, кричащую реакцию, которая и в топящих тёмную радужку зрачках, и в пунцовых щеках, и в том, как вздрагивают плечи, и… Господи, ему двадцать три. Двадцать три — и никаких причин сдерживаться, думать о том, чтобы сдерживаться, думать о том, чтобы думать. Комбо из резких и целенаправленных движений, звуков, прикосновений просто делает это с ним: толчок крови в низ живота, в пах можно ощутить физически, а расстегнутая грубоватыми, просто удивительно ловкими пальцами молния вовсе не оставляет и шанса его как-нибудь упустить. Колени сами шире разъезжаются. Вопреки логике и здравому смыслу Слава, никогда во всё вот… Такое не совавшийся, без предрассудков, страхов и со всем азартом наперевес стремительно, легко врывается в то, к чему вполне, искренне в своих отбитости и энтузиазме готов. Вероятно, сейчас он выхватит ремнём. И это нихера не шутки. Также вероятно, что это далеко не всё, что он может получить, если захочет. А он хочет, уже сейчас хочет, и реакция конечная на Димин ход ровно одна, как в старом видосе: охуеть, давай. — Я. Я сказал. Мне так… Кажется. Папочка терпеливый, добрый, хотя не первый раз ему такое… Вопиющее неуважение выказывают. Это же почти правда. Слава этого не ждёт — но Слава неожиданно находит в Диме, каменном, спокойном, когда-то как раз уже до стыдного не по делу названном чурбаном, столько яркой жизни, встречая её с восторгом. И всё это вместе с резкими жестами отчаянно хочет вытащить наружу, узнать, каким ещё он может быть. А конкретно сейчас — во всех оттенках разобраться в том, почему его так сильно, блять, кроет от пары правильных слов и от осознания того, что на фоне Димы имеет все шансы выглядеть, как сучливая малолетка, зарабатывающая внимание старшего, и ему это… Больше чем просто нравится. — Или теперь решил за воспитание взяться? Как будто бы… Поздно? В подтверждение этого «поздно» Слава змейкой выгибается, прижимается к чужому паху своим, животом к животу — совсем тесно, и ведёт бедрами плавно, но характерно из стороны в сторону, отчётливо понимая, что если бы не эта игра, которая накрывает его с головой — вряд ли бы так быстро пережил смущение и позволил себе что-то подобное, чего на самом деле… Искренне хочется. — Воспитывать никогда не поздно. Наверное, они просто оба ебанутые. Отбитые наглухо на всю голову, люди, у которых всё шиворот-навыворот. Ну так, если объективно признать, что на самом деле между ними двумя происходит — всё ведь должно быть иначе. Сначала какие-то там хотя бы робкие намёки на конфетно-букетный период, что-то банальное, трепетно перворазное, и только потом, спустя немалое время, когда это банальное как у всех надоест — уже какие-то робкие эксперименты во что-то более нестандартное. Но о какой, блять, банальности может идти речь, если у них уже всё когда-то началось с развалившегося на Диминой кровати Славы в кружевном нижнем белье и с идеальным вкусом подобранных женских юбках, блузках и чулках? Да какая, в общем-то, в пизду разница. Почему бы и нет, если обоим — в кайф. Почему так — хер его знает, но то, что в кайф — просто факт, иначе Ляднова бы не трясло так под тяжёлыми, крепкими руками, и зрачки у него не расширялись бы, как у последнего героинового наркомана. Может так и сложится все с точностью до наоборот. Сначала обрядят Славку во все, что только можно и нельзя — в женское, в собачий ошейник, в костюм медсестры, учительницы, феечки Винкс, блять, а потом, на старости лет, будут потихоньку кряхтя под одеялком с выключенным светом, ностальгировать по былой молодости. — Тем более, что папочка любит хороших мальчиков. А хорошие мальчики вопиющее неуважение не выказывают. Да, чертов ремень уже ловко зажат между большим и остальными пальцами в той ладони, что оказывается за спиной, но если Слава думает, что выхватит вот просто так, без смен мизансцены по своей оголившейся пояснице — он глубоко заблуждается. Руки снова приходят в движение. Под бедра, обвивающие его ноги подхватывают, все тело подкидывая в воздух настолько легко, будто обращается не с парнем на так или иначе третьем десятке лет, а буквально с ребенком двух-трехгодовалым, и… Пока одна выше соскальзывает, удерживая поперек ребер, вторая сразу обе ноги перехватывает, подсекая, как ловкую, гибкую и ужом извивающуюся щуку, и утягивая вбок, переворачивая всю эту тонкую, хрупкую фигуру на живот поперек коленей, на который буквально только что сидел с чувством абсолютного собственного превосходства. Вот прямо так, максимально унизительно, как маленького ребенка, задницей кверху, на тех самых коленях оставшейся, а макушкой белобрысой и коленками — вниз, к полу, не давая особой возможности вывернуться и сменить положение на более удобное или, по крайней мере, не столь неловко смущающее. Несмотря на то, что этой возможности особо нет, Слава всё-таки… Пытается. Вот сразу, как только картинка перед глазами вертеться перестаёт и осознание того, насколько, блять, Диме легко его свернуть и скрутить, укладывается тяжёлым жарким комком внизу живота, — как будто бы этой горячечности там без того было мало, — так и пытается. Неловко дёргается с каким-то беспомощно-изумлённым мяуканьем, с губ срывающимся, цепляется одной рукой за подлокотник, который совсем рядом, так, что при желании можно хотя бы виском к нему прибиться, прогибается, хоть как-то ситуацию хочет выправить. Но вместо этого только её усугубляет — бёдрами крепче притирается нечаянно к тому колену, на котором они лежат, и… Скулит. Потому что в голову одновременно дичайший, пряный на вкус стыд бьёт, сумасшедшее возбуждение и адреналин такой, что дышать сложно. Хотя, последнее вполне может быть и из-за того, как безвольно голова провисает, но что-то подсказывает — нихрена подобного. Восхитительный пиздец. Просто восхитительный. Ни о чём другом, кроме как о чужих тяжёлых руках, и о том, что они делают, думать вообще не выходит, и всё, что остаётся — задушенно, влажно выдыхать и слабо вертеться в бесплодных попытках отыскать какое-то более-менее устойчивое положение, или хотя бы такое, чтобы не палиться, что у него, по сути, ещё одетого, стоит до звёздочек из глаз. — Я… Я очень, очень хочу быть хорошим. Так что придётся… Папочке придётся постараться объяснить, что мне делать. Запинается, плывёт, путается в заплетающемся языке — плевать. Главное, абсолютно искренне доказывает, что его кроет самым откровенным образом, ещё больше выгибаясь, насколько это вообще возможно, и всем своим видом демонстрирует, насколько ему это, блин, нравится. А почему, откуда что берётся — уже как будто бы и не так важно, по крайней мере, точно не сейчас. Не сейчас, когда сам беспомощно длинными пальцами пол проскребывает и добавляет последнее, искренне, просто чудовищно искреннее: — Пожалуйста. Ладно, допустим, вопросов к тому, насколько быстро Слава готов распаляться не только на возможность отыграть какую-то новую роль, но и в целом распаляться, возбуждаться, разгораться всем телом, а не только воспаленным разумом, больше нет. Поза максимально располагает для таких заключений — бедра как раз оказываются на коленях, и лишь слегка освобожденное от тесноты узких джинс возбуждение максимально отчетливо упирается прямо в Димину ногу — красноречиво, горячо и, кажется, даже уже влажно. Пиздец, ничего ведь не произошло еще вовсе. Лишь несколько максимально пограничных с кринжом и звенящей пошлостью слов и одно ловкое движение, действительно наглядно демонстрирующее, насколько легко Белов может вытворять с ним всё, что захочет, завязывать в любой морской узел и делать что угодно по своему усмотрению. А Слава, кажется… вообще не будет против. — Поверь, папочка объяснит так, что ты точно больше не забудешь. Пальцы шершавые, грубоватые слегка нарочито медленно проскальзывают под свободно задравшийся край джинс, отходящий благодаря расстегнутой молнии от поясницы и… и неожиданно резко дергают вниз, открывая бархатистую, молочно бледную кожу ягодиц, вынужденно и так открыто вздернутых кверху, что порыв огладить ладонью, прежде чем повторить то же самое движение краем сложенного пополам ремня выходить абсолютно автоматическим, бессознательным. И нет, рефлексировать на тему того, насколько приятным может быть лапание голой мужской задницы, Дима уже точно не будет — поздно пить боржоми, когда почки отвалились. — Хорошие мальчики всегда слушаются своего папочку. Да, он не шутит. Ну то есть шутит… но не шутит. И характерный свистящий звук разрезает воздух так же неожиданно громко, как до этого металлический лязг и жужжание — а в следующее мгновение на той самой нежной коже остается характерная розовая полоса, оставленная кожаной полосой, ложащейся поперек обоих доверчиво… ну или не очень, совсем немного вынужденно подставленных под эту легкую экзекуцию ягодиц. Она реально лёгкая. Но её, одного этого кусачего, скорее просто немного жгучего, чем реально ощутимого, весомого ощущения от удара достаточно для того, чтобы Слава что-то коротко, тихо и жутко невнятно, почти точно нецензурно, как и подобает, прости господи, скверным мальчишкам, прошипел и сильнее выгнулся в пояснице, безотчетно, по-настоящему доверчиво подставляясь. Это всё гребанный эффект неожиданности. Иначе никак не объяснить, что его психика настолько охотно готова подставляться под новый опыт, как он сам — под эту ладонь. Вот, пожалуй, с такого ракурса и настолько откровенно, если уверовать хотя бы немного в Кевина Кляйна и его пропащие прозрачные тряпочки, Дима его не видел ещё ни разу — и тут бы впору остро желать прикрыться, но вместо он только весь дрожит и вьётся, вертится неугомонной змеей, протяжно и очень, очень шумно выдыхая. Просто охренеть. Если Слава что-то и запомнит так, что больше не забудет, так это то, что вот… Когда кажется, что Дима не шутит — это точно никогда не кажется. И этим можно пользоваться самым удивительным образом, если взять на вооружение. Удивительным, нравящимся обоим, безопасным, прикольным… Да, всё вместе. Только прямо сейчас ему совсем не до строительства планов. Слава чувствует отчётливо, как тело, реагирующее самым здоровым образом, всё целиком хаотично пытается не то напрячься, не то размякнуть. Ведёт себя азартно-беспокойно, сжимается вплоть от узких плеч до обнажённой так чуточку, самым идеальным образом унизительно, просто на уровне сдёрнутых штанов, спутывающих ноги, на свистящий звук-предвестник, расслабляется, когда пропускает через себя новое ощущение и дёргается навстречу. Как может — так и дёргается. Просто ради того, чтобы огнём горящим пахом прижаться теснее, и плевать, что теснее — это к чужому бедру. Что ему ещё делать, если надо — остро, сильно, пиздец, как сильно, а вариант только один? Только «надо» — нихрена не просто физически. Точно так же остро надо знать, убедиться в том, что Диме там, над ним, как минимум не легче, чем ему самому, и что ему тоже… Нравится. А как это сделать — большой вопрос, и всё, на что хватает фантазии, это под видом ещё одной бессмысленной попытки устроиться удобнее неловко качнуться и боком прижаться к нему теснее, ощутить тело горячее — ближе. — Значит, папочке нравится покорность? Хорошо… Хорошо, я буду… Стараться делать всё, что ты скажешь, о-обещаю… И, блять, это чистая правда. Кажется, сейчас, скажи ему что угодно — встать на колени, на горох, на соль, блин, пофигу, сделать что угодно: он сделает, лишь бы всё продолжалось. Только эта самая послушность ещё далека от идеала, это всё ещё легкомысленный всегда, когда ситуация позволяет, Слава: пока ему не говорят ничего, тело бесконтрольно пытается взять максимум ощущений. И просто потому, что за считанные секунды эта самая лёгкая жгучесть начинает исчезать, Слава начинает её терять к собственному неожиданному сожалению, он выворачивает свободно болтающуюся руку в плече и сжимает пальцы где-то на собственной оголённой пояснице и ниже, на мягкой коже, пытаясь нащупать и почувствовать ярче под пальцами остающийся тёплый след, не раздумывая о том, можно ему или нельзя не то прикасаться к себе, не то как будто бы со стороны пытаться прикрываться. И тут же получает еще менее запланированный, но не менее обжигающий, и на этот раз — пожалуй, даже, действительно болезненно обжигающий удар прямо по тонким, по-девичьи длинным пальцам, которые в данный конкретный момент на этой пока что бледной пояснице совершенно непрошеные гости. — Папочке не нравится покорность, папочка требует покорности, а кто-то, кажется, даже так не хочет понимать, что это такое. Третий удар прилетает практически сразу же, как только руки машинально, на автомате поджимаются обратно — почти поперек предыдущего, на этот раз цепляя тот самый низ спины, на котором еще один розовый след раскрывается, словно широкий лист какого-то причудливого цветка, вроде любимого азиатами лотоса. На самом деле, от внимания Белова не укрывается вообще ничего. Ни то, как бедра дергаются навстречу его ногам, и это отнюдь не только про рефлективное желание укрыться от удара, и не про то, что его действительно искренне хочется избежать — черта с два в таком случае то, что сейчас бессовестно упирается в его ногу, не только сохраняло бы, но, кажется, даже более ярко обретало свою твердость. Маленький гадёныш с замашками мазохиста — нет, это, конечно, всегда было понятно с его тягой вписываться в любые споры, в том числе подразумевающие не самые приятные вещи, но чтобы настолько прямолинейно и очевидно… А еще он слышит этот тихий, но все равно различимый мат, шипением вырывающийся сквозь зубы куда-то в бархатистую ткань кресла. И это — прекрасная галочка в копилку того, за что этот наглый мальчишка имеет право отхватить прямо здесь и сейчас. — Хорошие мальчики не матерятся, знаешь об этом? У лотоса появляется еще один лист. Изящно накрывающий поверх предыдущего, немного в сторону, еще шире, когда полоса кожи ложится еще более плоско, с чуть меньшим усилием, отчего оттенок меняется, становясь более нежным. Удивительно, Дима ведь никогда ничем подобным, ну… не увлекался, как минимум, но почему-то именно сейчас процесс увлекает в себя настолько, будто это — как минимум какое-то искусство, одно из произведений которого сейчас расположилось прямо на его коленях, а он сам — заправский гуру БДСМ. Не менее удивительно то, что Слава, просто по жизни никогда не оказывавшийся в таких, чёрт возьми, ситуациях, разгоняется и увлекается, если так можно назвать бессвязный скулёж, хаотичную дрожь, пробивающую тело и готовность буквально на что угодно, чтобы получить больше, точно так же. Нигде не отстаёт от Димы в этом процессе, который затягивает обоих. И с каждым ударом становится хуже — в самом, блин, лучшем смысле. Это остро, жгуче, ярко, очень-очень ярко, и… Как будто бы недостаточно. Нет, пальцы обожженно поднывают какое-то не поддающееся подсчётам время — это реально было достаточно ощутимо и неожиданно, да ещё по тонкой коже, но Слава кожей буквально чувствует, что это даже не треть возможной яркости ощущений, и что ему чем больше — тем недостаточнее. Это вынуждает беспокойно крутиться, вздыхать чуть ноюще, опять царапать обивку подлокотника кресла, за который упорно пытается цепляться, и жмуриться от явственно ощутимых волн возбуждения — ими всё внутри отзывается на каждый звук голоса, на каждую вспышку от прилетающего по коже ремня, на… Буквально, блядь, на всё. Бёдра не просто бесконтрольно дёргаются уже — целенаправленно сжимаются, плотно, Слава колени вместе свести пытается, чтобы себя удержать от этого хаоса нескончаемого, в который все его существо приходит просто поневоле. И последний удар отзвучать не успевает, как с языка не от боли или неожиданности, а именно от вспышки острого понимания, что ему мало, от того, как тело взрывается нуждой в том, чтобы чувствовать ярче, срывается тихое-тихое, ноющее, жалобное, просящее явственно: — Да блять же… И тушуется он мгновенно. Потому что это идиотизм крайний, на который он сознательно идти не пытается, просто так… Получается. Неловко взмётывается, суетиться пытается, ягодицы поджимает, того и гляди — свалится в этой суете. Выпаливает следом почти мгновенно: — То есть… Прости, прости, это… Это само получается, я… Случайно, папочка, — голос уже шелестит мокро, самым естественным, натуральным образом. Просто от того, как широко и легко Слава впускает в себя весь этот поток эмоций даже, а не от непосредственно физических ощущений, которые всё равно играют весомую роль. Он в них просто запутывается. Захлебывается. Погружается с головой, потому что и диктуемые правила соблюдать хочет — очень хочет быть хорошим мальчишкой, и ещё больше получить тоже хочет, и прикосновений тоже, и чтобы рука тяжелая коснулась горящих полос на коже, чтобы… Боже блядский, этого так много, что Слава, продолжая наглухо игнорировать требование покорности, от которого и так мурашками вся спина покрывается, шарит уже раз получившими пальцами, чтобы на этот раз сцепить их на чужом бедре там, где проще всего скользнуть выше, к тазовой косточке — это даже получается, если согнуть руку. Просто чтобы держаться за Диму и чувствовать этот жар. А дальше, не давая в этой суете и секунды передышки между залпами слов, мозг произвольно генерирует что-то, в чём, правда, нуждается, но что даже на первый взгляд похоже на попытку спорить. Только Славе — надо, просто пиздец как надо, и он скулит: — Можно, чтобы ты… Рукой?.. Пожалуйста, папочка, пожалуйста, при… — вот теперь это самый настоящий стыд, такой, от которого всё пьянящим, жарким образом внутри завязывается узлом, потому что это — слова, для Славы сложные, но получить — важнее. Поэтому он и, пусть запинаясь, задыхаясь, пусть неловко, натуральнейше для его роли образом, так естественно договаривает. — Притронься. — Это — можно. Хорошие мальчики всегда говорят «пожалуйста». Ладонь, постепенно из просто теплой становящаяся действительно горячей, разогревающаяся вместе с поднимающимся внутри жаром, который давным-давно отвечает однозначной физиологичной реакцией, зеркальной Славиной, но настолько проигнорированной, что даже не замечается, пока всё внимание целиком и полностью приковано к Ляднову, к этой игре, к этим ролям, совершенно неожиданно так ярко отзывающимся в теле, ложится на не менее горящую, но уже от реальных ударов ремня кожу, смазывая четкие границы ложившейся на белоснежный бархат толстой, жесткой кожи. Ложится, оглаживает медленно, вдумчиво, собирая все тактильные ощущения, к которым Дима особо прислушиваться вообще не привык — нежность эту мягкую, шелковистую, разницу температур такую забавную, когда вот тут еще прохладно, а совсем рядом, там, куда ложился удар, вдруг резко горячо, чувствительность, еще больше обострившуюся и отвечающую мелкой дрожью во всем теле даже на такое простое прикосновение. И исчезает. Но исчезает ненадолго, потому что в следующее мгновение ложится снова — только уже не с нежностью, а с жестким, еще более звонким, чем от ремня, хлопком, с которым хлестко ложится снизу вверх на уже машинально поджимающуюся, но не от страха, а от возбуждения, бессознательно заставляющего мальчишку вжимать бедра, член, колом стоящий, в Димины ноги, задницу, оставляя такой же ярко розовый, пусть с размытыми, но довольно узнаваемыми очертаниями руки след в самой объемной, такой, блядь, по-девичьи аппетитной части оттопыренной ягодицы. — Но я. Сказал. Не материться. Папочка недоволен. Слава вскрикивает звонко, под самые высокие ноты срываясь на короткий скулёж, но не выдает ни единого лишнего, в слова оформленного звука. Только губы закусывает и жмурится, и вовсе не потому это происходит, что ему как-то не так. А потому, что слишком… Так, господи боже. Слишком так, хотя с пару десятков минут назад он даже представить себе не мог, что «слишком так» будет у Димы на коленях задницей кверху. И с тем, насколько бережно его тяжёлая рука будет скользить по обнажённой коже там, где как будто бы собрались все нервные клетки тела, чтобы выдать максимальную чувствительность, и опускаться снова, вызывая совершенно другие эмоции. Слава… Верит. Каким-то удивительным образом погружается в это настолько, что уже абсолютно искренне верит в то, что он недоволен в той самой верной степени ювелирно дозированного недовольства. Его клинит в идеальную сторону: в ту, в которой он хочет, чтобы папочка был доволен, потому что… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что хорошим мальчишкам не достаётся того, что им нужно. Это все ещё игра. Разумеется. Но Слава, перевозбужденный физически и эмоционально, невероятно легко отпускает себя во все эти эмоциональные хитросплетения, ради которых нормальные люди и затевают что-то подобное, а изнутри откликается что-то, что отчаянно нуждается в том, чтобы просто и честно угодить. Быть награждённым, похваленным, главной сияющей звездочкой на ёлке. Не болезненно, не так, что внутри поднимается какой-то вихрь из глубоко под кожу забитых травм, ничего подобного, но просто… Просто, наверное, иногда людям вроде него хочется добиться того, чтобы про него сказали, что он — хороший мальчик. Особенно, когда всё к этому располагает и рядом есть такая фигура, на которую можно возложить ответственность на какие-то секунды, минуты, часы, чтобы потом вежливой послушной собакой забрать её себе в зубы назад. Вот и всё. Буквально — всё, и Слава гнётся хлеще, в позвоночнике извивается, проскребая несчастный подлокотник, которому достаются все тяготы чужого состояния. Не зажимается — наоборот, как послушный мальчишка, подставляется ещё доверчивее, неловко разводя бёдра, насколько позволяют вещи, и самовольно вскидывая розовеющие отпечатками, горящие ягодицы, чтобы найти ещё этого нужного контакта. А следом, задыхаясь уже давно от острого возбуждения, частит: — Я больше не буду. Честно, честно больше не буду, я… Хочу, чтобы т-ты был доволен, папочка, хочу быть… Хорошим для тебя. Голос шелестит кристально искренне. И запинается, и вздыхает сбивчиво Слава точно так же, целиком сосредотачиваясь на том, как правильно и охренительно идеально горит обожженная ладонью кожа. Почему-то так — нравится больше, эмоций вызывает ярче, хотя именно рука приносит ощущения более хлёсткие. Может, потому, что так ближе, или потому, что такие прикосновения — откровеннее, и пульсируют, сжимаются от него вовсе не от страха буквально… Все мышцы. А сам Слава зачем-то неловко обнимает свободной рукой чужое колено, голень, оплетаясь буквально вокруг Димы. И продолжает ещё сосредоточеннее: — Что… Что мне сделать, чтобы папочка был доволен?.. Вопрос на миллион. Ну вот так, если действительно погружаться в какую-то логику, насколько она вообще может сопровождать такую игру. Что хороший мальчик мог бы сделать такого, чтобы папочка был доволен? Не такого, чтобы это прозвучало совсем грязно и укатило бы всю эту чудом балансирующую на грани игру в адский кринж, но и такое, что могло бы прозвучать достаточно органично вместе с теми словами, которые вроде бы звучат уже не в первый, и, кажется, даже не в десятый раз, но которые всё равно прожигают нервы насквозь — самому Диме, конечно, гораздо мягче, скорее просто тёплыми волнами согревают низ живота, а Славу до сих пор, кажется, буквально испепеляют вкупе с этими прикосновениями, от которых его начинает бить уже крупной, более чем ощутимой дрожью. Господи, какой же он чувствительный. Кажется, у Димы за всю жизнь не было ни одной настолько чувствительной девчонки, у которой, если переводить Славину телесную реакцию на женский лад, просто текло бы по коленкам от одной простой, и не то, чтобы прямо какой-то супер профессиональной порки. Кажется, ради такого стоило пожертвовать… Даже собственной, прости господи, ориентацией. Ответ находится сам собой. Ровно в тот момент, когда ладонь, удовлетворенная долгожданной покорностью, бессознательно скользит по теперь уже почти полностью горящей, но всё ещё мучительно нежной коже, будто собирая и впитывая эти тактильные ощущения, не глядя и абсолютно случайно проскальзывая между чуть раздвинувшихся навстречу бёдер и задевая ещё более. Мягкую, горячую и скользкую кожу. — Папочка любит, когда хороший мальчик хорошо просит. Конкретно, но вежливо и старательно. Конкретно — в плане конкретных пожеланий, Дима очень хочет верить, что Слава поймёт, о чем речь. И похуй, что это снова не просто выглядит, это и есть махровый перевод стрелок. Но в случае Славы, который не умеет называть вещи своими именами… Довольно воспитательный перевод и на будущее, а не только в контексте этой одной взятой игры. Но на самом деле это даже не назвать переводом стрелок. Это… Что-то важнее, серьёзнее и глубже, что-то, что нормальные люди выясняют каким-то прямолинейным и простым разговором. У них двоих норма своя, чёрт с ним, они в наилучшем смысле неадекватные, как в одном старом русском фильме, и то, что опираться в этом вопросе Дима предпочитает на пожелания именно Славины — просто-напросто проявление заботы. Идеальное, правильное, нужное, логичное, в конце концов, и даже органичное для того, что они творят. Сейчас и вообще. Слава всё это понимает. Где-то в глубине души — точно, и был бы в другой ситуации — отчётливее почувствовал бы благодарное тепло где-то там, под рёбрами. Потому что это вообще та вещь, которую как будто бы незаметно, но на самом деле для внимательных глаз видимо делает Дима практически всегда. И самое правильное, что можно сделать в ответ — быть хорошим, благодарным мальчишкой и ответить, как велено, вот только… Есть охуительная загвоздка. Слава этого правда не умеет. Никаким, не играющим там что-то, ни самим собой просто не умеет. И вот это реально — на сопротивление, притворяться в своей неловкости смысла нет никакого, потому что она просто существует по факту. Тем более сейчас, когда он весь — уже горит, тело перешибает, мозг отчаянно плавится от голоса, от прикосновений, от… От одного конкретного прикосновения, которое для него пролетает, случается таким, что не разобрать — делает это Дима специально или случайно. Оно… Не пугает. Абсолютно не пугает, не напрягает в негативном смысле, но поднимает ворох других чувств, которые легко с этим испугом перепутать — абсолютная новизна и почти, почти полная неизвестность, которая будоражит и плещет огнём по нервам пуще прежнего. Слава не дурак. Славе в голову не пришло бы заявиться к Диме со всеми своими сомнительными идеями в голове без конкретного, четко выясненного понимания, чего он хочет, где его границы и насколько готов… Открыться, блять, новому опыту. Ему реально интересно, потому что это делают, ну… Многие. Это делают даже девчонки, хотя им обычно, вроде как, не так… Господи, короче, это делают и парни совершенно точно, Слава даже знает как минимум двух конкретных, и он вообще не видит в этом чего-то особенного. Он готов, он хочет узнать, каково это, именно с Димой, и он волнуется — пиздец, хотя вот сейчас уже намного меньше, но волнуется настолько остро, пряно, что сам по себе какой-то звук, уже отчётливо похожий на просящий стон, срывается, когда чужие пальцы задевают эту самую ещё более мягкую и ещё более чувствительную кожу. И бёдра навстречу этому касанию дёргаются со всем азартным любопытством, и поясница в очередной раз прогибается до той степени, что ямочки на ней очерчиваются глубоко и чётко. Только додуматься до того, что Дима — не экстрасенс, и словами всё-таки придётся изъясняться, Слава так и не смог. За что сейчас и рассчитывается, бессвязно фырча, мечась у Димы на коленях и судорожно пытаясь сказать хоть что-то. Ещё один плюс в карму тому, что они делают вместе — ему так действительно… Проще. Проще объясниться, когда есть неиллюзорная мотивация и роль, в которой можно быть почти каким угодно дураком до тех пор, пока это — опять и снова — не кринж. — Мне… Я хочу, чтобы… — голос запинается сильнее, Славу вообще едва слышно, но как минимум одно условие он выполняет: старается. Очень, очень, блять, старается. — Ч-чтобы ты сделал так ещё… Ещё раз. Так, как… Только что, прикоснулся, пожалуйста, пожалуйста, папочка. С конкретикой — сложно. Но Слава избигается, разводя бёдра ещё чуть шире, до натяжения ткани, спутывающей ноги ниже, потому что надеется, что хотя бы на этом этапе Дима его поймёт. Иначе терпеть полыхающие щеки будет просто невыносимо. На самом деле, конечно, Дима — не экстрасенс, но… Рядом со Славой проявляет чудеса недюжинной чувствительности по отношению ко всему, что связано с другим человеком. Абсолютно нетипичной для себя, улавливающей вообще практически все — изменения в интонациях, масштаб дрожи, по телу пробегающей, характерные бессознательные толчки, приходящиеся куда-то в его бедро. И именно благодаря этому он прекрасно понимает, о чем именно сейчас эта жалобная и максимально неловкая — искренне, без всякой артистичной игры просьба. На самом деле, это выходит действительно случайно. Ну, по крайней мере, полностью неосознанно. И лишь когда просьба озвучивается вслух, начинает постепенно перевариваться лениво наблюдающим за всей происходящей вакханалией со стороны мозгом. Это… Совсем чуточку странно. И нет, не в контексте какой-то брезгливости или неприязни, упаси боже, Белов успевает преисполниться достаточно для того, чтобы после кружевного белья, минета, дрочки и именования себя папочкой не испытывать когнитивный диссонанс от вполне конкретного напоминания об определенных способах взаимодействия с этой самой роскошной, пусть и тощей, но оттого не менее, черт возьми, аппетитной задницей, разлегшейся на его коленях. Но это не отменяет какого-то необычного ощущения, иголочками покалывающего сначала где-то внизу пищевода, а следом осыпающегося все теми же колкими чувствами куда-то в низ живота, где они постепенно расплавляются царствующим там жаром. Про что это — хер его знает. Возможно, про то, что несмотря ни на что о таком способе… взаимодействия со Славой он все равно как-то не задумывался, а сейчас приходится и довольно внезапно. Но… По крайней мере, у него есть прекрасная возможность немного потянуть время и проникнуться этой мыслью и своими ощущениями от нее в полной мере, поддерживая течение той самой, еще пока что имеющей место быть игры. — Как — так? Я же сказал, папочка любит конкретику. И вопреки словам ладонь скользит туда, где сейчас пиздец как горячо, где влажно от пота и напряжения, скользко и просто неприлично нежно. Но не делает больше ничего — только кончиками пальцев между горящей от ударов ремня бархатистости проходится, пульсацию непривычную улавливает и пропускает импульсами прямо в собственный мозг, внимательно слушая ответный отклик. И этого мало. В той идеальной степени мало, в которой ещё — необходимо жизненно, а места для того, чтобы задуматься, по-настоящему провалиться в уже абсолютно ненужную и в качестве домашней работы прорешанную, выполненную внутреннюю рефлексию повторно просто не остаётся. Легко начать переживать перед чем-то незнакомым, неизведанным и непонятным, когда этого сваливается на нервную систему в достаточном количестве, решительно и сразу, и невероятно сложно — когда возбуждение, желание, не получающее немедленной удовлетворённости, шибает по мозгам. Когда за то, чтобы это продолжалось, приходится в лучшем смысле искренне бороться, пытаясь уловить малейший оттенок прикосновений, собственного отклика, сжаться теснее, прочувствовать ярче, потому что это… Нравится. Пиздец как нравится уже сейчас — одно вот это только однозначно неоднозначное действие чужое заставляет встряхиваться всем телом крупно и жалобно, как-то совсем немного разочарованно и умоляюще скулить. Разочарованно — потому что он уверен, что больше не в состоянии сказать ни слова. Ни одного гребанного нужного слова, они все как на подбор, какие формулировки не перекатывай на языке, некрасивые, отвратительные в своей сущности и не передающие хотя бы минимально то, что он хочет сказать. Нелепые, глупые и слишком простые. Грубые. А от него звучащие ещё и совершенно точно невыносимо стыдно, неловко, просто невозможно, точно не так, как получается у Димы. Возможно, именно это сущее отчаяние перед собственной беспомощностью опрокидывает Славу ещё глубже в игру, которая становится чем-то гораздо большим, чем просто сиюминутный кинк — он ведь и мнётся точно как совсем мелкий мальчишка, не познававший близко ни одной девушки. И старается, старается, старается, потому что хочет быть… Хорошим, теперь ясно понимая, что без хотя бы каких-то минимально обтекаемых формулировок он рискует не получить вообще ничего. — Как… Как сейчас, там, где сейчас, только… Только с-сильнее, пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста, папочка… Сильнее, и… И… Господи, Слава счастлив, что Дима его сейчас не видит. Иначе бы градус невыносимой неловкости, откровенного стыда сжёг бы его к чертовой матери. Но даже так, не в силах вытолкнуть из себя одно последнее минимально конкретное слово он весь взметывается, теперь — целенаправленно и своевольно подаваясь бёдрами на встречу еле ощутимо прикасающейся руке в какой-то громкой, но безмолвной попытке объясниться. И выдыхает совсем тихое, задушенное, мокрое: — Глубже. А вот на самом деле зря не видит. И потом, когда-нибудь, Дима обязательно исправит эту дурацкую оплошность, потому что почти наверняка то зрелище, которое сейчас скрывается от него за встрепанными волосами на макушке и вздыбленными маленькими, но острыми крылышками под бесформенной футболкой лопатками настолько прекрасно, что могло бы стать как минимум поводом в очередной раз убедиться в том, что соглашаться на все лазурные сдвиги по фазе своей собственной психики стоило намного раньше, а как максимум — очередным фетишем, будоражащим в крови азарт выводить Славу на такие эмоции снова и снова, и так же вновь и вновь испытывать от него волны жара, приливающие в пах, которые теперь становятся настолько очевидно… физиологичными, что все еще лежащий поперек бедер Ляднов просто не может эту реакцию не заметить. Вот только с обтекаемостью есть некоторые нюансы. Те самые, в которых обтекаемость… не канает. Из вредности и того самого азарта, который Слава порождает и за него же вынужден расплачиваться собственным испепеляющим смущением. Пальцы действительно снова приходят в движение — только не в том направлении, в котором их так отчаянно ждут. Конечно, Дима прекрасно понимает, чего хочет мелкий. И пусть это всё еще немного удивляет, потому что даже когда вообще изначально вписывался во всю сегодняшнюю игру, понимал русло, в котором она должна двинуться, но не предполагал, насколько… глубоко Слава успел преисполниться в собственной готовности к дальнейшему развитию событий. И тем не менее, при всём этом глубоком понимании, пальцы скользят не глубже… а вдоль. Ниже спускаются, по характерному узнаваемому шовчику, к коже более шершавой, ныряют между бедер, уже совсем откровенно раздразнивая нежную внутреннюю сторону. — Куда глубже? Сюда? Я же сказал. Папочка. Любит. Конкретику. — Нет. Нет, нет, нет, ну… Слава скулит задушенно, кусает губы опять и снова, мотает встрёпанной макушкой из стороны в сторону и сводит бёдра так плотно, так тесно, как только вообще может, чтобы сжать дразнящие кожу пальцы и… То ли не позволять им двинуться дальше, то ли хотя бы так ощутить их прикосновение весомее. Абсурд. Что точно легко сделать любому человеку в этом мире — довести его до полуобморока щекоткой, и вот в этом самом месте, где Дима, явственно дьявольски, блять, издеваясь, прикасается, она точно должна… Быть. Она есть. Но это не щекотно, это вообще не смешно, Слава чувствует себя так, как будто сейчас сгорит к чёртовой матери вместе со всей чувствительностью против законов физики, химии, биологии, здравой, блять, логики — чего угодно. Он одет. Он всё ещё практически одет, его толком не касаются, вот прямо сейчас Дима не делает практически ничего, только говорит и дразнит, дразнит и говорит, а Славе кажется, что ещё немножко — и он точно в край ебнется от того, насколько сильно ему надо, чтобы почувствовать Димины пальцы. Тело извивается, и уже нет никакого смысла это контролировать, он неловко крутится, только в этот момент чувствует явственно, чётко, как куда-то в бедро, почти в бок недостаточно ощутимо, но совершенно конкретно упирается… Подтверждение такое простое того, что он действительно желанен, вот прямо сейчас желанен, от этого вырывается какой-то непереводимый, полный всего и сразу звук… И Слава вдруг до боли ясно понимает, что то, о чём он просит — далеко не всё, чего он на самом деле хочет. Чёрт знает, как это связано, но почему-то именно в этот момент практически на пике готовности взорваться и выдать что-то, что действительно будет выглядеть как конкретика, внутренняя уязвимость, поддержанная игрой, в которую он кидается с головой, как и во всё, что вообще делает, прорывается самым неожиданным образом. Таким… Вроде бы нарушающим порядок вещей, а вроде бы на самом деле её развивающим, вскрывающим на грани между сумасшедшей чувственностью и искренностью того, что между ними происходит в абсолютно любых форматах. Он замирает даже на секунду во всех своих метаниях. Дышит только тяжело, учащенно, и, кажется, в стеснении заходится ещё сильнее, только теперь — по ещё одной новой грани, если у одного маленького человека вообще может быть столько граней смущения при полной откровенности и отбитости в том, что он не говорит, а делает. И частит на грани слышимости раньше, чем успевает передумать, настолько искренне и настолько… В рамках всей этой азартной игры, что остаётся только окончательно уверовать в сверхпластичность и сверхоткрытость этой психики. — Я… Я скажу, честно, только… Только можешь… Можешь сначала… Можешь меня поцеловать, пожалуйста, папочка? И плевать, что потом, лицом к лицу, выговорить — а он обязательно выговорит, принципиально, со всем своим упорством и со своей старательностью извернётся и выговорит — будет в сто раз сложнее. Но ему надо внезапно и остро, так, что он просит раньше, чем вообще анализирует. Хотя бы просто потому, что они так ещё и не целовались, а эта мысль прожигает внезапно и сразу до костей, до зуда в искусанных губах. Блять, а вот это некрасиво. Прямо слишком некрасиво, потому что это запрещенный приём — просить о том, в чем отказывать сейчас просто противозаконно, но это вроде бы как подорвет авторитет человека, которому нужно отвечать прямо здесь и сейчас. Того самого строгого папочки, которого нужно слушаться беспрекословно. Но реально, отказать сейчас, продолжая гнуть свою линию — всё равно, что пинать ногой замерзшего и приползшего просить немного еды голодного щенка. А еще любопытнее — то, что один самый важный нюанс ситуации до Белова доходит только тогда, когда рука уже в грубовато-медвежьей, но до боли родной и привычной манере ухватывается за спущенные до середины бёдер джинсы, вздергивая за них вверх как того самого щенка, а вторая успевает перехватить дальнюю ногу, снова усаживая на колени лицом к лицу, пусть и теперь мучительно неудобно — вот так, со сведенными между собой ногами, которые сжимает край расстёгнутых джинс, и которые вынуждены упираться острыми коленями ему в живот. Нюанс о том, что они ведь… реально ни разу не целовались. Пиздец, что только не делали — валялись в одной кровати с этим блядским кружевным бельем и юбкой, кончали друг на друга с предвосхищающими событиями в лице полноценного минета и неполноценной дрочки, но… просто банально не целовались. Но при этом в голове не возникает ни единой мысли о том, чтобы тормознуть и задуматься, а не воспринимать просьбу как что-то само собой разумеющееся. Ну, кроме аспектов, связанных с резонансом со сценарием игры. — Учти, если решишь обмануть — папочка накажет гораздо строже. И вроде бы губы снова в улыбке изгибаются, но в глазах буквально на секунду что-то вспыхивает такое… просто предупреждающее, что он не шутит. Он — может. И фантазии хватит за глаза и за уши, и тут уже даже ничего не нужно доказывать. Но вспыхивает лишь на одну секунду. А в следующую ладонь накрывает тонкую шею сзади и надавливает, даже не целуя — а прижимая чужие губы к своим собственным. Славу неконтролируемо накрывает волна бешеного, всеобъемлющего облегчения, как будто ему резко дают напиться воды после дня в пустыне, а он даже не знал, что у него такая жажда. Хорошо, очень, очень хорошо, больше, чем просто хорошо и чем он может себе представить. Он только дернуться неловко успевает, чтобы не причинять своей угловатостью дискомфорта совсем уж откровенного, да выдохнуть, и этот выдох точно по чужим губам горячо проходится перед тем, как они сталкиваются с его собственными. Даже в одном этом жесте, в том, что Дима его к себе прижимает, а не наоборот, столько этой властности характерной, что реально никому и ничего доказывать не надо. Не Славе точно. Он ещё сам не понимает, что именно понимает это, но инстинктивно разгоряченную кожу на мурашки пробивает — Дима не шутит, Дима может, если захочет, Дима может вообще всё, а он сам… Он может отпустить всю свою легкость и определённую наивность, непосредственность эту, ему свойственную, рядом с ним. И слушаться. И как минимум сейчас, с тем, как на самом деле вроде бы некрасиво с этими мальчишескими капризами, с чем-то, что выглядит неловко, и с этой строгостью чужой предупреждающей, на самом деле идеально органично продолжить то, что они делают, то, что обоим нравится до буйным цветом расходящегося тепла сразу в двух телах. Слава не завоевывает и не просит. Он целует неожиданно даже для себя невыносимо ласково, рьяно, спешно, не то, что не смущаясь какой-то возможной шерховатости, доброй грубости чужого жеста, а идеально встраиваясь под неё. Почти сразу прихватывает чужую нижнюю губу, языком по ней проходится мягко-мягко, ластится теснее, ухватывается, но не цепляется за чужие плечи — только держится. И понимает, остро понимает, почему его вообще… Так неожиданно и практически не к месту прошибает этим порывом, вот такой нужной, такой конкретной просьбой. Потому что это эмоции в чистом виде. Вот всё то восхищение, всё то одно большое невысказанное «нравится» по отношению к этому человеку, воспринимающемуся ведущим, страшим, сильным, тем, вокруг которого можно беззаботно скакать малолетним щенком, создавая уют и бардак, выливается в этот поцелуй, в котором он невесомо ведёт по плечам до мощной шеи и скользит мягко по ершистому затылку, тихо и сухо, безотносительно к чему-то негативному всхлипывая. Выходит настолько чисто и нежно, как будто это — его первый поцелуй вообще. В жизни. Но — с удивительно точным знанием, что делать, вот и вся разница. И со смущенной благодарной улыбкой, которая даже сквозь поцелуй чуть вздернутыми уголками губ пробивается совсем немного. — Папочке не нужно… Ничего придумывать. Он не шепчет даже, а выстилает мягко, по особенному… Скромно как-то, покорно, без вызова, безумно естественно дыханием поверх кожи слова, отрываясь от прикосновений на считанные миллиметры. И стирает эти границы снова в промежутках новыми прикосновениями, честными, откровенными. — Я… Я хочу и… Хотел попросить, чтобы ты… Чтобы твои… Ну… Пальцы… Внутри, во… Во мне… Пожалуйста… И этот сущий хаос в масштабе одного тонкокостного, хрупкого, эфемерно-деликатного тела совершенно не приводится в благообразный порядок. Только горит щеками, жмурится, тычется носом в колючую щеку и распахивается искусанными губами навстречу, со всем искренним желанием целуя откровеннее, немо прося раскрыться навстречу, потому что кажется, что одно другому прямо сейчас никак не может помешать. Это даже… Да что там, это даже толком не ощущается как поцелуй. Точнее нет, ощущаться-то ощущается, скорее не воспринимается. Ни поцелуй как поцелуй, ни Слава как существо своего пола, с которым что-то делать и как-то взаимодействовать ближе, чем это положено по канонам ортодоксального общества не положено. Это… это как лизучий ласковый котенок, который, как ни криви ебалом, все равно залезет на грудь, потычется носом мокрым в щеку, лизнет в губы и всё, пиздец, потечет даже самый крепкий и мужественный мужик на диком Западе. — Внутри? Где внутри? Ох, как это гадко с его стороны. Вот прямо нечестно, противозаконно, вот на той самой последней грани, когда еще чуть-чуть — и это будет воспринято, как те самые пинки бедного щенка, но два раза подряд давать послабления в игре, в которую оба вписывались осознанно… Тоже ведь неправильно? Да и в конце концов, над Славой можно позволить себе еще немного поиздеваться. Потому что как бы ни горел, ни скулил жалобно, ни извивался весь маленьким змеенышем, очевидно — ему это нравится. Нравится может быть не мазохистично прямо в моменте здесь и сейчас, но его это еще больше распаляет, доводит, разжигает чувствительность, которая и так уже на той грани, что дай чуть больше чем нужно — и кто-то просто потеряет сознание. И именно поэтому, пока одна рука продолжает накрывать шею, не просто к себе притягивая, а почти всё тело, на коленях его балансирующее в крайне неудобной, даже неловкой какой-то позе, удерживая, вторая внезапно возникает между лиц, обжигающих друг друга частым дыханием. Щеку, огнем горящую, скулу острую накрывает, нарочито медленно по косточке над щекой проводя… и большим пальцем ниже соскальзывает, уголок губ задевая и проваливаясь в горячую влажность чужого рта. Это ведь тоже глубже? А конкретики до сих пор так никто и не дал. Сложно сразу сказать, не то ли это самое «ещё чуть больше, чем нужно», которое обязано отправить преисполняющуюся в себе гиперчувствительность за край, где Славе грозит неиллюзорный обморок. Но он… Он как-то справляется. Чудом, не иначе. Тем самым чудом, которое заключается в том, что Дима прав и издеваться в лучшем смысле слова над ним можно сколько угодно долго — ему нравится чувствовать себя так. Хотя это не отменяет простых человеческих реакций. Слава в первые секунды глаза совсем потерянно распахивает и смотрит так… Изумлённо, жалобно и с неприкрытым желанием, перемешивающимся с непониманием, что этот коктейль эмоций сложно вообразить вообще в одном конкретном человеке, в одном сознании. Но ему удаётся все это сочетать. На короткие, ужасно короткие секунды, спустя которые он плотно, крепко жмурится до тонкой сеточки морщинок в уголках глаз и выдаёт новую гамму щемящего скулежа, чувствуя, как влажнеет сильнее до сих пор только наполовину снятое бельё — Слава весь мокрый, почти как девчонка. Жмурится не просто так: это просто что-то на невыносимом, немыслимом, смотреть в Димины глаза так близко и чувствовать его… Его, блять, господи, кожу, ладно, на вкус вот так невозможно. Так плохо, что хорошо, так хорошо, что плохо. Где-то проходит эта извилистая и нечёткая граница стыда, которая чётко разделяет в голове, от чего смущение будет захлестывать с головой, а от чего — нет, и почему-то вот этот жест кажется куда более откровенным и смущающим, чем всё то, что Слава уже… Делал сам. Дима — пиздец. Кажется, в этой голове на самом деле вообще нет никаких стереотипов и условностей, точно так же, как их нет у Славы, который глобально, судя по кроющему возбуждению, не видит ничего предосудительного в том, чтобы полуобнаженным сидеть у мужчины на коленках, звать, не просто звать — а глубоко искренне преисполняться в обращенном к нему значении слова «папочка», скулить, просить и вымаливать всё то, что он… Собственно, вымаливает. Господи боже, лишь бы это не прекращалось. И… И развивалось хоть как-то, ради всего святого. Всё, что выходит сделать инстинктивно, машинально — тем же самым лизучим котом не то податься, не то поддаться навстречу, и… Скользнуть по шершавой подушечке языком медленно, нерешительно и изучающе. А потом — снова, только спешнее и ярче. Этот чужой жест — вообще единственная причина, по которой Славе удаётся взять риторическую паузу, а не заголосить снова о том, что — нет, нет, не то, не так, и вот сейчас все его мучительные попытки выжать из себя хоть что-то удивительным образом сублимируются во влажные касания, с помощью которых он обвыкает с новой острой гранью собственного желания. Напряжение становится таким, что Славе кажется: он, блять, и правда сейчас или грохнется в обморок, или просто не выдержит и смирится с тем, что ничего не будет, потому что Дима свои слова назад никогда не берёт, а он их сказать не в состоянии. Настолько не в состоянии, что с этим в сравнение не идут все те не поднятые гири, гантели и невыигранные мини-соревнования по армреслингу. Но если хоть на секундочку представить, что он… Проиграет, блин, в этом споре без спора, то… Нет, нет, блять, он не будет. Он так просто не сдаётся, особенно — сейчас, когда нужда с каждым всё более откровенным жестом перерастает все мыслимые границы. До этого момента Слава просто не знал, что может так чего-то хотеть. Поэтому он трескается, разламывается и юрко выворачивается со срывающимся стоном, снимается с пальца с влажным призвуком, одним порывом утыкается Диме в щеку, в уголок губ, вжимается тесно лбом и выдыхает откровенно дрожащим, звенящим, дребезжащим буквально голосом: — Я… Я хочу тебя, я х-хочу твои пальцы внутри себя, в заднице, пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста, папочка… И умирает, умирает буквально от испепеляющей неловкости в уверенности, что больше никогда, никогда и ни за что не взглянет Диме в глаза, пытаясь при этом целиком вжаться в него. На самом деле, пожалуй, в какой-то момент, вписываясь во все эти неоднозначности с Беловым, переходящие грани допустимого для ортодоксального человека и бескрайнего лазурного Слава вырыл себе могилу. Потому что эта самая грань, граница была единственным, что удерживало Диму от исполнения… вообще всего, что только может прийти в его креативную голову. А с учетом неординарности и разнообразности его мышления в целом… пускать всё это богатство в такое русло — это никак иначе, кроме как вырыть себе могилу и в нее нырнуть рыбкой назвать нельзя. Хотя сказать, что этот прыжок происходит без удовольствия будет не просто ложью, но и наглой инсинуацией. Причем удовольствие здесь для обоих, пусть и такое, на грани фола, слишком яркое и плохорошее. И хер его знает, что именно жаркой волной в пах Димы простреливает сильнее — вот это влажное прикосновение языка, такого неожиданно прохладно-шершавого, маленького, будто реально котёночьего, хотя, вроде бы, с ним уже знаком… мягко говоря, не понаслышке, хотя, может быть, в этом и суть, работающая как якорение в НЛП… Или слово, одно единственное, вымученное буквально, но всё же срывающееся со Славиных губ. И даже здесь вопрос, а что ярче в этом факте — то, что ему всё же удается озвучить это вслух, его реакция на произнесенное с этим настолько ярким смущением, что, кажется, сейчас вспыхнет и рассыплется по нему горсткой пепла, или лишнее напоминание мозгу о том, что… что его ждет впереди, о чем они вообще говорят и чего на самом деле хочет сейчас Слава. Он реально хочет его пальцы в своей заднице. Блядский боже. Но правила есть правила. — Хороший мальчик. Мой мальчик. Умничка. Низкий хрипловатый голос звучит, кажется, даже не над ухом — сразу в мозг под пепельной макушкой скрытый проникает, обволакивает собой и на какие-то несколько секунд вообще напрочь выбивает из реальности, заставляя упускать тот момент, когда руки исчезают, вновь появляясь ниже почти на метр. Одна — на пояснице, продолжая удерживать и не позволяя соскользнуть ненароком с коленей в этом дурацком, неудобном положении. Вторая — еще ниже. Да, там, между ягодиц, еще влажная от Славиной слюны, наконец прикасающаяся к судорожно пульсирующим, как и весь Ляднов, кажется, мышцам и надавливающая на них кончиками пальцев в попытке оценить и собственное восприятие… и реальную чужую готовность. Но оценивать там… Как будто бы и нечего. Слава затихает на одну, две секунды, чтобы в действительности крепко, ясно осознать, что всё-таки одерживает победу над самим собой и заслуживает всё, чего хочет, а следом он срывается. Ничуть не помогает Диме управлять с тем бардаком и хаосом, из которого состоит. Как будто где-то на подсознанке совершенно в своих простоте и незамысловатости вверяет себя ему, твёрдо уверенный, что как-нибудь эти руки всё же его не уронят. Выгибается в позвоночнике, запрокидывает голову, шею выкручивает назад до хруста позвонков, выставляя её, тонкую, белую, хрупкую, с пульсирующими венками, на обозрение, сжимает пальцы на широких плечах, и… Выдыхает звучно, высоко, шумно, с влажноватыми нотками на периферии, так, словно у него только-только лёгкие на всю мощь, на всю ширину узкой грудной клетки оказываются способны раскрыться. Выдох этот — он разом обо всём. О том, что в груди горячо жидким топлёным мёдом растекается чужой голос. До покорной эйфории, до раскованности физической, какой можно проникнуться только целиком отдаваясь всему процессу со всеми ими же придуманными кружавчиками. О том, что сейчас как никогда сильно и ярко Слава чувствует себя именно е г о хорошим мальчиком, хотя где-то сознанием угадывает, что это — только ступенька. И о том, что он совершенно точно готов к такому прикосновению. Слава никогда и ни за что не будет об этом рассказывать, потому что это на его взгляд исключительно нелепо, но… Ещё раз: он совсем не дурак, чтобы наобум бросаться непонятно куда, даже если чего-то очень хочется, не определившись с тем, чего именно пытается добиться. Отсутствие поводов для тяжёлой и какой-то слишком страдательной рефлексии освобождает массу времени для того, чтобы убедиться хотя бы в одном — вот это ему нравится. Интересно. Хочется. Что там будет дальше, неясно, но и не страшно абсолютно: в правильных руках секс плохим быть просто не может, а в то, что Димины, и что уж, его собственные руки правильные, нет никаких сомнений. Только сейчас всё равно иначе. Сейчас это другой человек прикасается легонько ещё совсем, и не просто теоретически кто-то — Дима. Димино «умничка» тяжёлой меховой лапой накрывает, и его пальцы… Там, а тело отзывается той самой готовностью, о которой твердит голос, о которой пытается сообщить сознательное: никаких сомнений, раздумий — Слава ведёт бёдрами, взметываясь в руках почти по-птичьи и сам подаётся на это прикосновение, захлебываясь с ума сводящей новизной. Прижимается тесно подрагивающими ритмично мышцами, выталкивает из себя какой-то совершенно особенный тонкий, мелодичный почти стон и коротко, слабо, но характерно толкается, скорее пробуя, изображая, имитируя потенциальное движение. Что-то хочется сказать. Что-то вертится на языке, формулируемое даже не где-то там в светлой пока что только в прямом смысле голове, а совсем изнутри, и это то состояние, когда слова вообще… Не обдумываются, но кажутся правильными. — С… Спасибо, папочка. Потому что хорошие мальчишки — вежливые, благодарные за то, что их капризы выполняют. И следом проносится только тихое, искреннее, открытое, не просящее, а будто… Предупреждающее, объясняющее: — Можно… Ещё. Сильнее. Пожалуйста. Кажется, в какой-то момент сама суть игры всё же начинает потихоньку расплываться, утекать от сознания, которое переходит из осознанной концентрации во что-то более бессознательно автоматичное, подчиняющееся поднимающимся внутри простым человеческим… или даже немного животным инстинктам. Возможно, в тот самый момент, когда прямо перед глазами так податливо раскрывается шея — такая длинная, тонкая, хрупкая — одной руки, кажется, достаточно, чтобы перехватить и сжать полностью, бледная, вызывающая непреодолимое желание, которое, безусловно, тут же претворяется в жизнь. Вперед потянуться, на этот раз уже самому, пока руки остаются где-то там, ниже чужой поясницы, лишь крепче удерживая, чтобы не соскользнул с коленей ненароком… и царапнуть эту идеальную белизну короткой, но острой щетиной, скользя кончиком носа вдоль тонкой и такой же длинной пульсации, вдыхая на все легкие собственный аромат чужой кожи, такой… как будто бы сливочно сладковатый, совершенно не похожий на то, как обычно пахнут… ну, или, по крайней мере, с учетом не особо внятных познаний Белова в подобных делах, должны пахнуть парни, но в то же время и не такой надушенно приторный, как обычно благоухают девчонки. Замереть, пропуская это непривычное ощущение сквозь себя… и только спустя несколько секунд полной, звенящей тишины раскрыть губы, цепляя нежную кожу зубами, втягивая, сжимая, оставляя на молочном оттенке очередной розовый след. — Умный мальчик ведь знает, что сильнее… Будет сложнее? Это, кстати, не какая-то абстрактная попытка припугнуть, предупредить, напомнить лишний раз, на что там вдруг собирается решится этот хрупкий мальчишка. Это конкретная проблема, мешающая претворить желаемое им в жизнь — проблема, пересыхающая липкой пленкой на пальцах чужой слюной, позволяющая лишь надавить чуть сильнее, приоткрывая, но не раскрывая полностью сумасшедше тугие, судя по всему не видавшие в себе толком даже пальца, не то, что чего-то большего, мышцы. То, что не видавшие — чистейшая правда. Вот примерно здесь и оканчиваются у Славы пределы собственных представлений об этой стороне… Такого общения и начинается одно чистое желание, перемешанное со здоровым юношеским любопытством. И то, что умный мальчик знает, тоже, как ни странно, правда. Только вспомнить об этом становится невыносимо сложно: Дима задаёт абсолютно правильные вопросы, но их обрамляют сразу два острейших стимула, и Слава запутывается, задыхается в единовременном желании выгнуться сильнее, подставить горло, потому что от деликатно почти оставленного следа всё внизу живота затягивается почти болезненным узлом, а ещё — безотчётно, на одном порыве прижаться теснее к раскрывающему прикосновению. Это приятно. Чёрт знает, почему, вроде бы — потому, что там… Куча нервных окончаний или вроде того, или из-за эмоций, Слава не разбирается — Славе нравится. А тут — вопрос. Вопрос, на который нельзя не ответить, потому что воспитанные мальчики отвечают, если их спрашивают. Особенно, блядь, в такой ситуации. — Знает. Знает, я… У-у меня… И на самом деле это — пиздец. Единственное, что по-настоящему спасает Славу от того, чтобы прогореть до костей от смущения, которое не отпускает его уже очень давно, но всё время меняется в оттенках и становится ещё разнообразнее, чем можно себе представить, это то, что он… Уже достаточно плохо соображает, если честно. «Надо» перевешивает «стыдно», хотя это вовсе не значит, что одно-единственное вымученное из себя слово вдруг решит все его коммуникационные проблемы. Вообще нет, особенно сейчас, когда… Когда внезапно наступает время для того, чтобы выложить все свои карты и наглядно… Ну, в общем, показать, что он был готов решительно на любой исход переговоров. И что одно большое и неоформленное, даже не собирающееся пока оформляться в совсем ещё ненужные слова «Дима мне нравится», вместе с молодецким запалом — это вообще ни разу не шутки, не сиюминутная прихоть, слабовольно доверяющаяся воле случая, мол, повезёт — звёзды сойдутся, а нет так нет. Слава пытается ещё какие-то слова подобрать, всхлипывает сухо, практически насильно останавливает себя от беспорядочных метаний и вцепляется одной рукой покрепче в Диму, а другой… Бестолково перебирает слои ткани, собирающиеся у него на бёдрах гармошкой. Там что-то похрустывает вместе с суетливыми, взволнованными от и до движениями, и вообще не сразу, но Славе удаётся так же молча это что-то, прости, господи, извлечь. По сути — ничего особенного. Пара небольших саше смазки и пара презервативов. По факту же… По факту: молчаливое заявление, которое можно прочитать каким угодно образом. Но у Славы нет с этим проблем — он прекрасно знает, что это не плохо, просто… Просто все равно на всякий случай даже не пытается себя заставить взглянуть на Диму и краснеет щеками до густого, плотного, невозможного оттенка, пока разжимает кулак и оставляет всё это блестяще-хрустящее блядство на своих сведенных бедрах на обозрение. — Только… Не говори ничего, ну, пожалуйста, просто… Вот. По крайней мере, по началу, когда это переливающееся металлическим блеском… Блядство, по-другому не назовешь, оказывается в поле наипрямейшего зрения, говорить… Что-то действительно оказывается сложно. Потому что это… Обескураживает. Казалось бы, что такого, но почему-то вот такое осознание в признании неожиданно бьет обухом по голове в лучшем смысле этого слова. Или даже не по голове, а по тому самому месту, характерное неконтролируемое движение в котором, пожалуй, при желании мог бы заметить даже Слава. Он… Готовился. Нет, не в том контексте готовился, как в дешевом и повсеместном порно, где жаждущие денег за съемку, ой, простите, горячей анальной любви барышни приходят уже перемазанные смазкой по самые уши и с уверенной пробкой в заднице, от которой проку по факту — только подразнить малолетние нервишки, а не внести какую-то реальную лепту в качественную подготовку, которая в действительности осуществляется гораздо раньше и существенно более кардинальными методами. Но он… Он, блядь, с самого начала был готов к такому развитию событий. И он его хотел. Слава Ляднов пришёл к нему со смазкой и презервативами в кармане. Ебаный пиздец. Но нет, оставаться наедине с этой информацией… Это было бы слишком просто для охуевшего в лучшем смысле этого слова Славы. Именно поэтому вверх ползет не две брови сразу, а одна, изгибающаяся вместе с характерной ухмылкой уголком губ, пока руки покидают машинально поджавшуюся от смущения задницу и заинтересованно прокручивают в пальцах фольгированные квадратики. — Вот вроде бы ты хороший мальчик, предусмотрительный… Но почему-то хочется сказать, что очень, очень плохой. Не знаешь, почему? Фольга мучительно характерно хрустит и рвется — открыть небольшое саше зубами, не теряя беззлобно ехидной ухмылки оказывается проще простого. И Слава эту ухмылку видит. Потому что нет никакого, абсолютно, нахрен, никакого смысла жмуриться, если он всё равно даже если не видит — то слышит её, угадывает даже просто по дыханию, ну и… По словам, которые, естественно, всё равно озвучиваются. Ясное дело, сложно не догадаться, что у Димы происходит с лицом, если он вот… Блять, вот настолько органично, что Славу перешибает снова и снова, продолжает, развивает эту игру, размывает её границы до полной потери. Никто из живых людей, которых лично Ляднов знает, не смог бы вписать в свою речь никакого «плохого мальчика» настолько органично, чтобы член мучительно дёрнулся и по белью, все ещё кое-как неловко его прижимающему, ощутимо растеклась новая порция смазки. Конечно, нет смысла умалять собственную роль в этом бардаке: так расшибаться от этого — тоже надо иметь особый талант, но Дима — это пиздец. Пиздец и уникальный человек, и если отбросить всякие вялые попытки в предрассудки, Слава уже жалеет о времени, бездарно потраченном на совершенно бессмысленные споры. Но теперь этого времени будет достаточно. А главное, совершенно не придётся переживать о том, что будет, когда жар смущения и возбуждения, превратившихся в одну какую-то слитную стихию, стихнет. Нет заботы об этом — нет лишних мыслей, один Дима перед широко распахнутыми глазами с затопившими всю радужку зрачками, и вместе с этой гребанной блестяшкой. Только сейчас внезапно становится ясно: он готов. За себя Слава ручаться мог и может, а за Диму — совсем нет он ведь тоже может быть против, чего-то не хотеть, отказаться, и… И если никаких дополнительных комментариев не следует, а упаковка вскрывается, то получается вот сейчас, вот прямо в ближайшее время он… Они оба, вместе… Будут это делать. Кажется, у Славы взгляд мутнеет ещё больше. Пальцы крепче снова в чужие плечи вцепляются, он и последние кое-как, плохонько, но работающие тормоза разлетаются. Так, что он следит за пальцами, сжимающими блестяшку, и неконтролируемо испускает тихий скулёж. В нём нет страха, уже почти — волнения как такового, только чистое взволнованное предвосхищение. — Не знаю. Я… Просто хотел, чтобы у… У папочки всё было, если он захочет… Захочет меня похвалить и посчитает, что я… Заслужил. Говорить и смотреть в глаза — всё ещё выше Славиных сил. Но хотя бы его язык развязывается, пусть он и смотрит на чужие губы, на эту ухмылку, пока сам невольно тянется пальцами очертить рельеф грудных мышц под футболкой и ниже, ещё ниже, по прессу, по боку — вниз, насколько позволяет неудобная поза. И замирает там, зависает буквально, прихватывая край футболки. — Я же заслужил, папочка?.. Блять, заслужил — вообще не то слово. Чем больше тело накрывает волнами чего-то бессознательно животного, тем больше хочется ответить именно так, и не насмешливо невозмутимо, а с характерным звериным рыком, зарождающимся где-то в грудной клетке. Но благодаря самоконтролю выходит что-то… промежуточное — с шумным хриплым выдохом, но довольно спокойное, размеренное, вибрирующее куда-то практически в чужие губы: — Заслужил. Заслужил, мой плохой хороший мальчик. Может быть, Слава всё же в чем-то был прав. Тогда, когда сетовал на то, что его немолодое сердце стоило бы пожалеть. Да, может быть действительно стоило, потому что осознание того, что именно Слава считает за похвалу, за то, что можно заслужить… Это вот прямо сильнее, чем тот хваленый самоконтроль, и от этого внутри горячеет все стремительнее и отчетливее, вынуждая принимать наконец какие-то более конкретные решения, которых требует не только мозг, но и тело. — Разденься. Покажи себя папочке. Конечно, он может сделать это и сам. Но раздеваться перед полностью одетым человеком самому — это нечто, всегда щекочущее нервную систему, а щекотать нервную систему Славы — как отдельный наркотик, который на протяжении этой незамысловатой игры начинает вызывать всё большую зависимость. Эта дрожь, пробивающая хрупкого мальчишку до подгибающихся коленок, пятна огненно румяные на щеках, взгляд жалобный, словно у потерявшегося щенка… Да, пожалуй, только ради этого можно лишить себя возможности стащить наконец эти чертовы блядские джинсы долой и воспользоваться разорванным саше по назначению максимально быстро, оставляя эту возможность виновнику торжества в лице его полетевшей под откос в своей ортодоксальности психики. Слава не умеет, сейчас просто не способен точно предугадывать собственные реакции — и в первый момент ему эйфорически кажется, что вот с этим он справится легче лёгкого. Может, всё дело в облегчении и уверенности, которая сверху накрывает как будто бы плотным коконом: он заслуживает, он хороший, хороший, Димин, Дима… Хочет. Тоже хочет, и это слышно в его голосе. А может, и в том, что, кажется, говорить-то ничего не нужно, чтобы и дальше быть хорошим. Так или иначе, он соскользывает с чужих бёдер настолько изящно и аккуратно, насколько вообще может, запутанный в собственной одежде и дрожащий. Опирается на Диму, расправляется на подгибающихся, как у оленёнка, ногах, и… И вместо того, чтобы раздеваться, зачем-то абсолютно бессмысленным, хаотичным жестом поправляет стянутые сзади джинсы. По глазам даже видно — совсем, вообще не понимает, что и зачем делает, но это какой-то порыв… Внутреннего эстета, что ли? Как будто бы раздеваться вот из такого положения — просто-напросто… Некрасиво? Всё — ерунда, надо заново? Примерно в этот момент и рассеивается иллюзия того, что выполнить… Просьбу? Приказ? Будет так уж просто. Слава теряется, мнёт жёсткую ткань в пальцах, потому что, кажется, с ума сходит от того, что, к т о перед его глазами — практически расслабленный Дима, чьи мягкие штаны не скрывают того, что… Что Слава действительно заслужил всего, чего хочет. И… Раздеться? Самому? Перед ним? Это тот один из самых лучших сортов волнения, когда неловко протянуть руку и сделать буквально последний шаг до того, чтобы получить что-то очень важное и нужное. Славе не страшно. Вообще не страшно. Нет никаких поводов для опасений. И он знает, что Дима видел его уже… Всяким, но почему-то именно сейчас это чувствуется особенно остро, пряно, и… Где-то внутри себя, все ещё пытаясь понять, какого чёрта его руки творят, Слава сталкивается с тем, что ему… Сложно. Потому что он разденется, и Дима увидит, ясно и точно увидит, что несмотря на всю внешнюю андрогинность, он абсолютно… Не девчонка. Это как будто бы всё ещё несколько переживательно, хотя он верит беспрекословно. Но ещё всё это — и про азарт, который действительно стимулирует всю нервную систему, заставляя мелко вздрагивать. — Случайно, — комментирует зачем-то собственные действия, заново увереннее вцепляясь в край расстегнутых джинсов, и опускает взгляд куда-то в пол. А потом… Почему-то его мозг решает поступить именно так, хотя это что-то на уровне общечеловеческой привычки: по-нормальному парни всегда стаскивают верх первым. Слава же тянет вниз именно джинсы, и только джинсы, плавно и аккуратно стягивает обтягивающую плотно ткань с бесконечно длинных ног, выпутывается из неё целиком, сдвигает в сторону. И выпрямляется, оставаясь только в просторной светлой футболке и белом же белье с очевидными мокрыми разводами. Пальцы подрагивающие стискивают подол, чтобы продолжать весь этот… Процесс, а вперёд всё равно самовольно вырывается тихое, неуверенное, насквозь пропитанное смущением: — Папочке… Нравится? Подол, кстати, очень хорошее слово, потому что Слава… Снова выглядит так, будто это не футболка, пусть даже и оверсайзная, а какое-то неприлично короткое платье на той самой невинной институтке, которую Дима когда-то уже видел в гораздо более сдержанном, аккуратном виде — как будто тогда это было идеальное первое свидание, а сейчас — то самое третье, когда уже можно переходить к последней базе. Почему-то на какую-то секунду в голове картинкой проскальзывает странная, бесконтрольная абсолютно, но бьющая по мозгам до оглушения длиной в несколько секунд мысль — как бы охуенно этот мальчишка смотрелся без этих блядских белых трусов, которые продолжает выбирать несмотря на весь жизненный опыт, если вспоминать тот самый пресловутый Бали, и не в своей, а в его футболке на голое тело. Такой же хрупкий, с румяными щеками, чуть опущенным взглядом… Но совершенно точно удовлетворенной улыбкой. Сквозь зубы прорывается короткое, но звучное шипение — это вот то самое в секунду подкатившее напряжение находит выход, чтобы не найти его иным образом и сохранить хоть какое-то самообладание, по крайней мере в том количестве, которого хватит на пусть скомканное. но всё же завершение этой игры, которого ждёт от него, и которое совершенно точно заслужил Слава. В общем-то, как заслужил и правду в ответ на свой вопрос. — Пиздец как нравится. Самый лучший мальчик. Самый хрупкий, самый красивый. Продолжай. И пусть чем дальше, тем пошлее и ближе к провалу звучат все эти слова, но здесь, какими бы грязными и клишированными одновременно они ни казались… Это правда. Вот реально, от первого до последнего слова. Слава — красивый как какая-то идеальная модель с обложки нижнего белья, но не плоский и бездушный, как картинка, а до пальцев на ногах поджимающихся живой, чувствительный, настоящий… Свой. Просто свой. Во всех смыслах этого слова. То, насколько пошлыми или избитыми эти фразы могут быть сами по себе, вырванные из контекста — это вообще отдельная история. Отдельная и абсолютно не важная ровно до тех пор, пока от них у Славы пальцы сжимаются на несчастной тряпочке чуть ли не добела, в груди взрываются фейерверки, конфетти и хлопушки, а на лице, на подрагивающих искусанных губах проявляется мягкая, удивительно скромная для самой ситуации и органичная для Славы, но открытая улыбка. Он нравится. Нравится Диме. Он красивый для Димы, и нет абсолютно никаких сомнений в том, что тот вкладывает в свои слова не один только какой-то совсем простой эстетический смысл. Это как загорающаяся внутри зелёная лампочка, если не разрешающая, не позволяющая, то хотя бы делающая ещё более простым и свободным всё, что должно следовать дальше. Скорее даже, что хочется делать. Ватными отчего-то руками Слава плавно стаскивает с себя футболку, постепенно обнажая всё — от острых тазобедренных косточек до разлетистых, вычерченных тенями ключиц и подрагивающих плеч, и отправляет её туда же, к джинсам. Остаётся всего одно действие, и решиться на него под прожигающим взглядом, слыша Димины хриплые вдохи и выдохи, вроде бы, не так сложно, но несколько секунд у него всё-таки уходит на бесплодную борьбу с резинкой белья. Хотя бы просто потому, что владелец взгляда, который ощущает каждая клетка кожи, всё ещё почти несправедливо одет, а Слава обнажён практически полностью физически — и до всей своей простой искренности ментально. Но в этом они и сходятся: Диме, похоже, действительно нравится наблюдать за тем, как он перерабатывает ли, перебарывает эту неловкость, а Слава с честной охотностью стремится следовать этим правилам, которые его собственное возбуждение разжигают. И, сглатывая шумно, чуть вздрагивая от неведомо откуда берущейся прохлады, он всё-таки одним движением, медленным и сосредоточенным, стягивает бельё прочь. Чуть склоняется — но позволяет ему упасть, чтобы высвободиться окончательно, и выпрямляется, почти сразу неловко взмахивая кистями в порыве обхватить себя и останавливаясь в этом движении. Выбирает другое — не зная, куда девать руки, сначала неловко оправляется, зачесывая встрепанные волосы назад, а потом протягивает одну Диме в каком-то немом не очень уверенном приглашении. — Идём? Даже не совсем перебарывает — Диме нравится наблюдать за тем, как Славу перекрывает этой неловкостью, как она накрывает его с головой и преображает в самом лучшем смысле этого слова. Но это не значит, что ему не нравится момент, когда Ляднову удается с ней справиться. Ну… почти, потому что это движение рук, пытающееся прикрыть обнаженное тело, но вовремя останавливается, тоже не укрывается от внимательного, зоркого взгляда. И в нем нет совершенно никакого смысла. Кажется, Дима даже понимает, что там происходит сейчас в этой светлой… в прямом, но далеко не факт, что в переносном смысле слова голове. Что-то про то, что теперь, в таком виде его… половая принадлежность уже точно ничем не будет скрыта и будет слишком бросаться в глаза, имея какой-то скромный шанс… Спугнуть ортодоксальные желания? Но есть, как говорится, один нюанс. Даже два. Первый — Дима уже все это видел. И не просто видел, а прикасался своими собственными руками, и такие густые липкие лужицы по пальцам после контакта с женщиной, к счастью или к сожалению, не растекаются. Влага скользковатая — да, но не то, что было тогда, в том номере отеля. Второй — это… ну, мягко говоря, картины не портит совсем. Даже полностью обнаженным Слава настолько… блять, идеален в своей пропорциональности, хрупкости этой ювелирной, что даже если бы в какой-то момент лазурные начала не сломили его ортодоксальность — все равно бы смело сказал, что это красиво. Пиздец как красиво. А сейчас… в этом вообще нет ни единого сомнения. И в легкой заторможенной пелене в его глазах — лучшее тому подтверждение. Он поднимается следом одним рывком, перехватывая похолодевшие от волнения пальцы, сжимает их в крепкой шершавой ладони, которой хватило бы сразу на две этих тонких кисти, но тут же выпускает, проскальзывая по запястью, чтобы соскользнуть с него куда-то в сторону, вниз… и легонько шлепнуть по снова почти полностью побледневшей от тех ярко розовых следов ягодице, ухмыляясь уголком губ. — Иди, плохой хороший мальчик. Располагайся, покажи себя папочке. — …С-сам? Одно короткое слово из Славы выпадает раньше, чем он успевает его поймать, и из-за него же он тушуется, кажется, сильнее прежнего. Глупо, глупо, пиздец как глупо, но хотя бы… Хотя бы эта игра, которая вовсе перестаёт быть игрой и мягким туманом обволакивает сознание на грани с реальностью, оказывает неожиданный положительный эффект: наверное, не будь её, не цари здесь своеобразные неозвученные правила, он бы ляпнул и чего-то ещё про недонесенных до постели девиц. Что точно сделало бы атмосферу или ещё чуть более неловкой для Славы и забавной для Димы, или не такой остро-пряной, без всяких практически физических соприкосновений возбуждающей. И всё же — неловко. За вот эту короткую, вообще ни разу не обиженную, не укоризненную, там даже не близко — за такую изумлённо-стеснённую секунду, за короткий взгляд исподлобья, которым Слава не поддающимся законам физики образом умудряется смотреть снизу вверх. Естественно, блин, сам. Потому что… Вот оно так работает. Такая их особенность общения, такая их химия, если угодно. Потому что Слава и хочет — сам, но без твердого направляющего голоса он не решится, а сейчас… Сейчас жарко и хорошо. И реакция обмануть не может: мелкая дрожь по телу пробегает от осознания своих перспектив, мурашки шкурку поднимают, если приглядеться, то можно даже увидеть, как ещё влажнее становится и так блестящая мокро головка члена. Слава не оставляет шанса Диме ответить что-то ещё не менее смущающее в ответ на его неловкий вопрос. Взмахивает свободной рукой в неопределенном жесте, как бы сообщающем, что это чушь, бессмыслица и риторический вопрос, и шагает. Так глупо — до мелочей каких-то мозг начинает докапываться. Как ему сдвинуться, так и отступить, не глядя, или развернуться от Димы? Взяться снова за его руку и повести за собой, или самому? А потом, когда всё-таки выбирает отвернуться, просто чтобы ничего не сшибить собой в таком состоянии, и в каком-то полубреду на подгибающихся ватных ногах делает эти жизненно важные несколько шагов до кровати, с которой уже имеет достаточно тесное, блин, знакомство, задаётся снова: а как лечь? А лечь или сесть вообще? Как-то изящно на край опуститься или… Или, или, или, блядский боже, вроде бы, совсем не девственник, взрослый парень, а сейчас — так точно плохой хороший мальчик, который одновременно приходит к мужчине, нравящемуся ему, со смазкой, презервативами и честными чувственными намерениями в кармане, с другой — никак не может собраться. Слава вздыхает судорожно и где-то там на подкорках очень надеется, что на него вот… Вот не смотрят сейчас. Ни на неуверенно подрагивающие острые крылья лопаток, ни на то, как он мнётся коротко, прежде чем шумно выдохнуть и ловко, рыбкой практически нырнуть на заправленную постель, не оставляя себе шанса — сразу оборачиваясь на спину. Мягкую ткань обнаженное тело чувствует как-то совсем иначе. От неё исходит слабый, уже знакомый, еле уловимый, но всё-таки ощутимый аромат, чувствительная до каждой клетки кожа впитывает эту приятную шершавость, каким-то чудным образом подаёт сигнал нервной системе о том, что вот теперь, кажется, можно расслабиться. И чёрт его знает, как такое чувство назвать, но Славе вдруг кажется, что он оказывается на своём месте. Настолько на своём, что удаётся выполнить весь приказ целиком — не просто дойти, но и аккуратно, совсем немного развести острые коленки, где-то незаметно сжимая в кулаках покрывало, цепляясь за несчастную кровать. — Папочка… Доволен? Вот так — правильно. Вот так — хорошо, очень хорошо. И это не значит, что Диме не нравятся эти шутки про недонесенных до постели девиц — но, судя по течению обстоятельств и тому, куда они уверенно катятся — у него еще будет и не раз возможность и послушать такие шутки, и ловко их парировать, и вообще пройти по другим сценариям, в одном из которых он с радостью эту невесомую хрупкость и сам до царских перин донесет, и на них разложит по красоте. Потому что Славу… реально хочется раскладывать. И сейчас Дима в этом убеждается особенно явственно. Блять, как бы это ни было дико для человека, который, вообще-то, еще несколько месяцев назад дал бы от души по еблету тому, кто сказал бы ему, что он ляжет в постель с мужиком. Но Слава… вы не понимаете, это другое. И все это — душевность, а не гейство. Потому что он вообще не воспринимается ни как мужик, в каком-то грубом смысле этого слова, ни как девушка с недостатками или преимуществами, ни как вообще нечто принадлежащее к какому-то полу с точки зрения вот этих гендерных конфликтов. Он… Что-то особенное. Просто человек, личность, существо, которое вызывает скребыхание трогательное в ребрах, жар в паху и какое-то животное желание скрутить в ковер и увезти в свою берлогу. В уголок, чтоб никто не уволок. Блять. Но сейчас Слава и так в его берлоге. И вообще его, целиком и полностью. Весь, такой, снизу вверх мутным взглядом с полыхающим вновь щеками глядящий, распаленный и смущенный одновременно, такой… Ох, блять. — Почти. Квадратики из фольги с почти бесшумным шелестом падают на примятую чужим телом простынь — предусмотрительно рядом, но всё же в стороне, пока Дима, неслышно оказывающийся прямо над опустившимся на постель Лядновым сразу же, едва тот переворачивается на спину, доводит эту картину до идеала. Ниже склоняется, перехватывая отдающиеся в пальцах зашкаливающим пульсом запястья и тянет мягко — но не на себя, а к Славиным же коленям, опуская с недвусмысленным намеком на внешнюю сторону, пока его собственные руки подхватывают за них же изнутри, безаппеляционно отталкивая от себя, вынуждая откинуться на спину и прижать разведенные бедра к груди, удерживая себя максимально раскрытым. А Слава-то почему-то успевает подумать, что сама по себе внутренняя готовность целиком и полностью самостоятельно опуститься на чужую постель и продемонстрировать себя будем чем-то, что закрывает вопрос о неловкости. Нет, оказывается есть ещё вещи, которые могут заставить почувствовать себя куда более раскрытым. Так почти… В любой другой ситуации может показаться: отстранённо. Дима его едва касается, только смотрит, смотрит взглядом горящим, сосредоточенным, сфокусированным, и Слава почти готов себя почувствовать самую малость как на операционном столе. Или как… Чёрт его знает, как разложенная логическая задачка, головоломка, которую нужно решить. Но на самом деле получается совсем иначе: это давление мягко вжимает его глубже в матрас. А так… Реально, словно в берлоге, в каком-то максимально уютном, совершенно безопасном месте, которое пахнет Димой, с его фигурой, возвышающейся скалой, всё вообще ощущается идеально правильно. Нет смущения лишнего. Того, которое в конце концов может надоесть, того, из-за которого нужно бесконечно уговаривать и уламывать попробовать не то, что «хотя бы при свете» или «хотя бы не под одеялом», Слава там бывал, Слава знает. Просто так — совсем интимно и раскрыто. Сжать пальцы на собственной коже крепче почти ничего не стоит. По прайсу: один шумный и длинный вздох, один практически прямой взгляд из-под густых ресниц, плавленый, жаркий, нежный. Слава не торопится и окончательно притягивает колени совсем близко к рёбрам, чуть раскрываясь в стороны, в спине прогибается, затылком глубже вминаясь в подушку. Да, в конце концов, чёрт возьми, доделывает то, что велено — располагается, если так можно сказать. Готовый, абсолютно осознанно готовый к тому, что просто логически за этим шагом последует. Ждущий именно такого развития событий, желающий его. Желающий, по сути, одного — просто Диму в максимально доступной и близкой форме. И только шелестом неслышным это подтверждающий ещё раз, просьбой, в которой голос не дрожит: — Прикоснись, пожалуйста… Очень хочу. И вот опять эта ситуативная разница, которая сама собой разрешается на каком-то бессознательном уровне, даже без уделения этому какого-то особого, наполненного мыслительными процессами внимания. Если бы сам сейчас раскладывал на простынях, сам в постель телом вжимал, сам… был настоящим, крепким мужиком, а не тем самым папочкой, который даже сейчас продолжает воспитывать и испытывать на прочность одновременно — выжимал бы саше из фольги себе на руку, грел бы склизкую жидкость в пальцах, прежде чем прикоснуться, но сейчас… Сейчас суть и подача другая, сейчас смыслы другие, и к месту лучше будет иначе. Не сверху, не между — рядом расположиться, тактильный контакт отдавая лишь в этом прикосновении бедра к бедру, колена даже скорее в сторону отведенного, к спрятанной под тканью спортивок ноге, кожу, к которой уже прикасался, невыносимо нежную и чувствительную обжечь неожиданной прохладой, которая льется на тот самый шершавый шовчик сверху, растекается между разведенных ягодиц, оставляет мокрые следы от успевших убежать раньше времени капель на постельном белье… и ловится кончиками пальцев грубоватых уже где-то на копчике. Ловится и возвращается обратно, чуточку выше, куда можно наконец прикоснуться полноценно оглаживая, перебирая каждую тончвйшую складочку, впитывая каждое новое тактильное ощущение. — Вот теперь — самый лучший мальчик. Мой мальчик. Вот теперь можно. Теперь — заслужил вообще всё. Выдержал всё что мог настолько достойно, что впору на руках носить — но это чуть позже, это Дима с легкостью и без зазрения совести, а сейчас — сейчас наконец надавить на жадную пульсацию, раздразненную контрастом прохлады геля и жара рук, раздвинуть девственно сжатые мышцы и с каким-то даже собственным, опускающимся внутри грудной клетки, как что-то в ощущении свободного падения на американских горках, облегчением протолкнуть внутрь сразу два пальца — осознанно много, на грани боли, но чтобы сразу дать столько ощущения этой заполненности долгожданной, сколько действительно заслужил. Выходит, словно идеально разыгранная сцена. Слава судорожно вздыхает, вертит головой, вжимается одной полыхающей щекой в подушку, жмурится ещё в тот момент, когда ясно, предельно точно до мозга долетает осознание того, почему вот теперь он — самый лучший мальчик: потому что раскрытый, готовый, распаленный, а главное — ужасно мокрый, точно так, как девчонка, девушка на грани максимально возможного возбуждения. И этот глубокий заполошный вдох, как способ набрать кислорода, помогает всему телу оказаться идеально расслабленным, готовым к тому, что с ним творится сразу после. Нервная система воспринимает всё. Влажный, оглушительно громкий, до смущения и до волны остро скручивающего возбуждения пошлый звук, с которым в тело толкаются пальцы. Димин выдох. То, как скользит мягкая ткань под судорожно стискивающимися пальцами, как хрустят неслышно позвонки там, где-то в середине спины, где они чисто физически хрустеть не должны, но хрустят, потому что Слава выламывается практически наизнанку. И… Заполненность. Конечно, заполненность. Распирание, которое в первые секунды кажется неестественным просто от непривычки. От него почти хочется уйти, и бёдра машинально вздёргиваются, насколько это возможно в таком положении, Слава сжимается крепко, пытаясь вытолкнуть пальцы, но от этого всё становится только ярче, острее, и жар прокатывается по всему телу такой, словно он с холода зашёл в разогнанную парилку, в густую, влажную духоту, которой хочется набраться на все легкие. Только он еле дышит. Или не дышит вообще, чёрт его разберёт, что происходит в эти самые секунды, когда всё случается со Славой впервые. Он взметывается, почти отпускает собственное колено, потому что мучительно хочет вцепиться в Диму, но… Даже не усилием воли — просто инстинктивно, потому что так правильно, потому что так диктуют негласные правила игры, становящейся инструментом, помощником в саморегуляции, удерживается. Тянет себя сам — ещё больше раскрывается, до почти звенящего натяжения связок. И расслабляется. Точно так же машинально, на длинном выдохе как минимум пытается расслабиться, привыкая, разбирая в этой мешанине ощущений главное — ему хорошо. Совсем непривычно, ново, где-то, может быть, слишком ярко, но так хорошо и так правильно, как не бывало вообще, кажется, никогда. И хочется только сильнее, больше, точнее разобраться в этом чувстве, в том, а насколько ещё может быть лучше и необычнее. Поэтому тихо, высоко проскулить, снова распахнуть веки и уцепиться за взгляд Димы собственным, плывущим, горящим, не опаляющим — наоборот, зовущим, манким, выходит легко. И прозвучать покорно, послушно, жалобно-утверждающе, почти так, как положено хорошему мальчику, тоже. — Ещё… Можно ещё, я… Я могу, хочу, двинься, папочка… Но Дима никуда не торопится. Вообще не торопится, и даже не потому, что боится причинить боль, а потому что сам пропитывается тактильными ощущениями, которые передаются через пальцы и олицетворяют все внутренние противоречия, все барьеры, через которые успевает пройти Слава. Конечно, он не может знать, каков вообще Славин опыт в… Такого рода ласках. Нет, не в плане каких-то подозрений насчет того, что у него уже кто-то… Был, нет, здесь вообще ни единого сомнения, но если этот невыносимо стеснительный мальчишка притащил к нему на переговоры презервативы и смазку — чем черт не шутит, возможно он уже раскрывал для себя ожидаемые перспективы хотя бы наедине с собой, где-нибудь в душе… Но чем больше мышцы стискиваются вокруг пальцев, будто действительно пытаясь их вытолкнуть бессознательными волнообразными сокращениями… тем больше складывается впечатление, что даже до этого Слава не догадался. Но… Все возможно. А вот когда это движение сначала замедляется, превращается в одно более глубокое и ровное сокращение, а следом будто меняет амплитуду и иллюзорно даже направление, как будто бы даже начиная втягивать в себя дальше, больше, глубже — вот только тогда удовлетворенная улыбка наконец трогает губы, потому что этот невербальный сигнал кажется гораздо более ценным с точки зрения позволения дальнейших реальных действий, чем скулеж, в котором сознательности не больше, чем обычно в этой обесцвеченной макушке. — Куда спешишь? За нами никто не гонится. Будь послушным мальчиком. И это не издевка, нет. Ну… разве что, совсем чуть-чуть, вот ровно настолько, насколько хочется намеренно отвлечься, вперед качнуться, как будто бы невзначая пряди белые, к лицу прилипающие, с влажной кожи откинуть, за ухо нарочито медленно заправить… И вот только тогда пальцы приходят в движение. Ненавязчиво, аккуратно, даже в начале не в движение как таковое типичное вперед-назад, а скорее в ощупывающее изнутри. В этом всё — и желание оценить для самого себя, насколько же там, внутри этого хрупкого мальчишки невыносимо узко и горячо, прикладывая все усилия, чтобы не перекладывать эти ощущения на свое тело, чтобы не натворить чего-то, более подходящего девственным школьникам, и дать ему самому привыкнуть к этим непривычным чувствам, и понаблюдать за реакцией, чтобы понять где, как лучше — ведь Дима хоть и мужик относительно ортодоксально-типичный, но все же правильный, такой, которому в постели чужое удовольствие не в меньшей, если не в гораздо большей степени важно, чем свое собственное. А Слава бы рад быть послушным мальчиком. Только вот… Не выходит примерно нихрена — из головы выметается всё сознательно, умное, доброе и вечное, остаётся только слабое представление о направлении того, куда всё катится, и как уводящие за собой стрелки, барьеры по обеим сторонам дороги — эта самая игра, которая задаёт, кажется, самый подходящий именно для них тон происходящего. Рассчитывать на то, что Славе удастся услышать и воспринять, разобрать вообще эту самую чуточку насмешливую поддевку — очень, очень смело с Диминой стороны. Он слишком… Занят происходящим внутри себя, чтобы реально вслушиваться и слышать. Понимает скорее все больше интонации, которые звучат, как попытка его мягко приструнить, пытается им следовать, инстинктивно подаётся на скромную ласку — тычется в чужие пальцы виском, лбом, щекой, ищет это тепло, пока жмурится и прислушивается к собственному и чужому отклику. Даже… Ищет в нём что-то. Нет, смелости решительно не хватило на то, чтобы наедине с собой воочию, на практике разобраться в том, в чём тут вообще весь цимес и почему парни делают это. Но как минимум запала оказалось достаточно, чтобы посмотреть не с десяток другой бездарных порно-роликов, а чуть ответственнее подойти к вопросу и всё-таки… Хоть как-то разобраться. Пока брови сами по себе хмурятся до тонкой складочки и пальцы процарапывают кожу на коленях, Слава ведёт бедрами мягко, пытаясь податься навстречу в ответ на эти острожные движения глубоко внутри себя. И они… В какой-то момент они приводят к неожиданному результату: Диме делает… Что-то, он сам дёргается как-то особенно правильно и внутри словно взрывается хлопушка. С губ срывается первый хнычущий стон, член, прижатый к животу, дёргается, Слава снова выламывается в шее и от острого, насквозь прошивающего весь пах ощущения, кажется, почти даже пытается сбежать, потому что оно чувствуется так, словно он балансирует на грани оргазма. Это иллюзия, причина которой — неизученность, абсолютная новизна опыта, но она такая яркая, что испугаться, будто всё закончится прямо сейчас, легче легкого. Слава и пугается. Автоматически, машинально. Только насадиться, целенаправленно сжаться, втянуть в себя пальцы, снова это ощущение через себя пропустить тело хочет сильнее, а он над ним и над этими поспешными, торопливыми попытками дёрнуться ближе, почувствовать глубже, он не властен. Получается только почти жалобно, не то предупреждая, не то прося о чём-то самом себе непонятном скулить и загнанно, часто, поверхностно дышать, чтобы хоть как-то ещё соображать. — С-стой, стой, я так… Не хочу, чтобы… Пожалуйста… То, что Дима не останавливается, не означает, что он эгоистично не желает прислушиваться к чужим словам. Скорее… с точностью до наоборот. Он понимает, что Славе нужно на самом деле лучше его самого. И это нормально. Потому что с его гиперчувствительностью, в которой у Белова уже не раз была возможность убедиться, соображать в таком положении — это функция, которая отключается в связи с перегрузкой процессора. Но это не значит, что Диме это не нравится. С точностью до наоборот — это… это удивительно. Наблюдать за широтой спектра чужих реакций — все равно, что изучать какую-то уникальную книгу, погружаться в какую-то игру с открытым миром и сотней уникальных побочных квестов, особенно когда эти реакции — от того, от кого такой яркости вообще не должно быть. Ну не должен быть парень чувствительнее, чем… как минимум, среднестатистические девчонки. А Слава… Славе удается. Он просто… другой. Уникальный. Не похожий ни на кого и… блять, как бы ванильно это ни звучало, лучше. Однозначно лучше. Так или иначе — «стой» точно не будет. Потому что «стоп» будет только в одном случае — если поймёт, что Славе больно. А останавливаться, когда только нашел то, что искал… Нет, увольте. — Чтобы… Что? Рассказывай. Вероятность того, что это самое «то» настолько чувствительно, что он умудрится кончить прямо сейчас у него на пальцах на самом деле гораздо меньше, чем кажется не привыкшему и еще не разобравшемуся в этих ощущениях Славе, а если реально чувствительной до такой степени, что сможет — значит довести его и во второй раз не составит большого труда. Именно поэтому в ожидании ответа пальцы не исчезают, а наоборот — подбирают тот самый угол, под которым только что выгибал поясницу Ляднов, ту точку, от которой все тело дрожало и намеренно надавливают, пока вторая ладонь всей своей безапелляционной тяжестью ложится на низ живота, обозначая, что уходить от этого ощущения может даже не пытаться. Столько жара от этой ладони, ложащейся не просто тяжело — властно, исходит, что Слава даже не понимает сразу, от чего его так… На мелкие кусочки, до искр из глаз разрывает. То ли от эмоций, то ли от того, что, оказывается, именно этого ему мучительно и не достаёт — слишком ярко вспыхивает желание хоть каким-то образом больше прикосновений ощутить, вообще целиком в Димины руки, в него, до сих пор просто нечестно одетого, завернуться. А с другой стороны собственное тело настолько гудит и горит, что будто может вспыхнуть и в бессознанку уйти в ту же самую секунду, как ему отдадут всё. Метания, слишком много метаний и в том, как Слава губы кусает, брови изламывает, трётся бессознательно щекой об подушку, пальцами собственными скользит по своим же коленям и бёдрам, не то удерживаясь за них, не то оглаживая чёрт его разберёт зачем. И все они пропадают, когда внутренности снова перешибает одно чёткое движение — точно туда, куда нужно, так, как нужно, чтобы из горла вырвался прерывистый звонкий стон. Где-то и как-то на остатках сознательного Слава прекрасно понимает, что это и почему так. Но то, как беспощадно его перекрывает — блять, об этом в интернете никто не писал. К этому он реально был совсем не готов. И задавать вопросы, а вместе с этим делать все эти с ума сводящие вещи — это, вообще, какая-то извращенная форма интеллектуального садизма, но каким-то чудом все же удаётся из гула, в который превращаются собственные и чужие звуки, вдохи и выдохи, выцепить эту смысловую цепочку, разобраться, вспомнить, ей богу — буквально вспомнить, о чём говорил вот несколько секунд ли, минут назад, о чём его там Дима спрашивает. — Чтобы… Чтобы один, так, а… А сейчас как будто могу, не хочу, с-с тобой хочу… Внутри… Последнее слово почти не договаривается — где-то на гласной Слава всё равно срывается на тонкий скулёж, ему почти невыносимо это всё выговаривать, но он уже понимает, чего Дима от него хочет. И сдаться сразу, хоть как-то бессвязно объясниться проще, чем лелеять сдавливающее грудь смущение. Он не устраивает бунт на корабле — не совсем, но пальцы внутри делают с ним что-то настолько невероятно хорошее, просто восхитительное, что Слава всё-таки расцепляет хватку на одном колене, убеждаясь, что гибкости ему хватает для того, чтобы не держаться вовсе и не менять положения, и бесконтрольно, без конкретной, ясной мысли сжимает пальцы на Димином запястье — том, что лежит на его животе. Удерживается за него, ещё явственнее в пояснице прогибается, подставляясь, и сам себя подтягивает ближе, пытаясь насадиться глубже. — Расслабься. Вот теперь это звучит всерьез. Без всяких шуток, без намека на плавно растворяющуюся в пространстве игру, в которую они так легко втянулись — оба азартные, легкие на подъем и, как оказалось, открытые ко всему, на что вообще можно открыться, хоть Дима и по-прежнему меньше всех похож на того, кто легко может идти на такие эксперименты. Но в какой-то момент игра заканчивается и начинается реальность — чистая, незамутненная этими забавными масками, добавляющими искр электрических в то, что обычно у нормальных людей называется прелюдий. Главное — что заканчивается плавно, мягко, не вырывая оттуда, как будильник трезвонящий из сладкого сна, а просто растворяется, из этой лукавости провоцирующей в голосе превращаясь в спокойный, но серьезный тон, где Слава — это Слава, свой, родной, а не какой-то хороший мальчик, абстрактный мальчишка, а он сам — тот Дима, к которому тот привык, такой же с в о й, настоящий и близкий, держащий, как и всегда, всё под своим контролем — надежным, заботливым, но беспрекословно строгим. — Будет. Со мной внутри — будет. Не думай про «сейчас», просто расслабься. Не то, чтобы Диму настолько интересовал подобный вид секса… скажем так, раньше, чтобы он был профессионалом в делах грамотной подготовки, но — во-первых, не настолько — не значит, что не пробовал вообще, а во-вторых у него всё еще достаточно опытности в целом, а еще здравого смысла и логики, чтобы выстроить свое собственное видение и понимание, позволяющее принимать определенные решения. Например — о том, что этот процесс может быть… как минимум, приятным. Особенно для человека с такой чувствительностью, которой грех не воспользоваться. Не быть чем-то механическим, где не больно — ну и слава богу, главное растянуть получше на перспективу. Суть же не в этом. Не в том, чтобы напихать побольше и хочешь, не хочешь — само растянется. Нет, можно же идти совершенно иначе. Можно найти, как будет хорошо и… просто сделать это. Потому что тело, которому в кайф, пойдет навстречу гораздо быстрее, чем то, которое постоянно следует через сопротивление. И это работает. Не добавлять, давать больше и ждать, пока обвыкнется, а наоборот — останавливаться там, где кайф, где позвонки поясницы хрустят, где пальцы тонкие его запястье скребут, свое колено, простыню, все вообще, за что могут уцепиться, давать больше, больше давления в нужную точку, больше движений, мягко проминающих, массирующих, пока мышцы горячие, тугие сами не раскрываются настолько, что, кажется, увлеченный именно удовольствием, а не напряженным ожиданием Слава не замечает вообще, в какой момент пальцев становится даже не три, а уже и все четыре. Даже напряженным ожиданием это состояние, из которого как-то незаметно для себя Слава выпутывается, толком назвать нельзя. Он ведь… Не боится, чего бояться? Совсем другие вещи им управляют, и в момент, когда звучит одно короткое слово, указ, это становится ясным особенно чётко: ему страшно не понравиться, показаться слишком… Эгоистичным? С этими просьбами своими, в то время как Дима… Дима отдаёт ему всё. И решает те сомнения, которые его терзали: вдруг что-то пойдёт не так, вдруг готовить его, растягивать окажется слишком муторно и тяжело. Но что-то в воздухе неуловимо меняется всего за раз, за тот момент, когда Слава слышит эту… Вроде бы, просьбу расслабиться, но на самом деле, для его сознания — то, что воспринимаемся как разрешение, и этого достаточно, чтобы отпустить себя. Чтобы, и правда, даже не заметить того, что его тело оказывается способно принять всё больше и больше. Потому что вот теперь это ощущается естественно, так, как будто Слава буквально задуман для того, чтобы плавно и раз за разом всё охотнее раскрываться под Димиными пальцами, выдыхать тихие, плавные даже, равномерные стоны, которые не похожи на утрированные порнографические стоны, нередко берущиеся за пример, но выходят исполненными чистого удовольствия, которое просто невозможно удерживать в себе. Он ошибается, да. Теперь это становится ясным: эти ощущения, искры яркого-яркого наслаждения не излишни, тяжесть в паху от них только нарастает, копится с каждым движением глубоко внутри, и от неё дыхание становится уже не частым и загнанным, заполошным, взволнованным, а глубоким и сильным, до самого дна лёгких. Слава… Кажется, теряется, от этой заботы, от мягкости, сосредоточенности чужой легко и послушно, непостижимым, почти алогичным для молодого и чересчур активного парнишки погружается во что-то, что с натяжкой можно было бы назвать почти медитативным трансом. Расслабляется настолько, что в какой-то момент обнаруживает в себе не просто способность — желание совершенно сознательно распахнуть до этого нервно или вдумчиво, но всё-таки прикрытые глаза и заглянуть в лицо Димы. Прямо, бесконечно нежно, но главное — уверенно, чисто даже несмотря на застилающую пелену возбуждения. Потянуться навстречу бёдрами точно таким же полностью осознанным движением, ясно чувствуя, что вот теперь готов — и там, где почти ощущается натяжение от крайних костяшек пальцев, и, самое главное, в голове, там, где не остаётся ни одной лишней мысли кроме разнеженного, распалённого и откровенного желания близости. Диминой близости. Наверное, одних этих перемен — и изменившегося ритма вдохов и выдохов, и особенной текучести, плавности, приходящей в тело, и взгляда достаточно для того, чтобы всё понять. Но Слава всё-таки тянется — не дёргает, не тянет, просто прикасается к ткани чужой всё ещё надетой футболки легонько, самыми кончиками под неё скользит, горячей кожи касаясь. И роняет звучащее совсем, совсем иначе, чем те бесконечные всхлипы, вздохи и в слова облеченный скулёж: — Дим?.. Иди ко мне. И это чистейшая правда. Слова могут лгать — тело не может. И дело даже не во лжи какой-то сознательной, попытке осознанно обмануть с какой-то конкретной целью, это может быть просто попыткой обмануть самого себя, сомнениями, неуверенностью, но… Тело на всё это не способно, у него свои законы. Тем более, когда тело — настолько чувствительно, открыто и доверчиво. И вот эта разница, её не нужно ни озвучивать, ни даже как-то специально отслеживать, она читается сама. В тот момент, когда меняется всё — когда расслабляется поясница, когда опускаются обратно на простыню бёдра, когда разжимаются пальцы на колене и запястье, когда дыхание выравнивается и пульс, во всём теле бьющийся, замедляется. Как говорится, вот теперь — верю. Дима верит. И именно поэтому без всякого сомнения мягко освобождает чужое, теперь до предела почти расслабленное тело от собственных пальцев — плавно, чтобы не причинить дискомфорта, сначала так, лишь после убирая руку с опустившегося, обратно к позвоночнику приклеившегося живота. И поэтому же Дима не задаёт этих дурацких вопросов, которые так часто встречаются в такие моменты. Всех этих «ты точно готов?» «Ты уверен?» Это просто не нужно. Нужно совсем другое. Рукой по простыне мазнуть, стирая лишнюю смазку, и позволить себе наконец убрать… Всё лишнее. В том, чтобы быть полностью одетым перед распаленным и раскрытым до предела Славой, когда тот только привыкал, когда ещё находился в игре был свой сакральный смысл. Но трахать его как шлюху, приспуская штаны, чтобы просто высвободить стоящий член — это точно не то, чего заслужил Ляднов. Потому что это «иди ко мне» — оно не про секс. Оно про близость. И вот ради этой близости на пол летит сначала футболка, а следом и мягкие спортивки — не торопливо, как у школьника, который готов спотыкаться об трусы, но и уже не нарочито медленно, как в те моменты, когда хочется подразнить. Нет. просто — убрать все лишнее, ближе подобраться, опускаясь на поджатые ноги между широко разведенных бедер и с нескрываемым предвкушением, которое абсолютно обоюдно для обоих, поднести к губам еще один квадратик фольги, максимально наглядно отметающий любые посторонние варианты того, что будет происходить дальше. Слава на диво спокоен. Он… Он ведь до этого момента даже не задумывался, что бывает так. Этот молодецкий запал, когда всё быстро, резко, эмоционально, две минуты — все готовы, ещё две — руки успевают мазнуть по самым чувствительным точкам, а дальше только вперёд и с песней до острого и вымученного перешибающего позвоночник оргазма — это привычно, ничего кроме этого он толком не знает. Не знал. А сейчас… Дима, наверное, даже не задумывается о том, что невольно этой самой заботой и истиной глубиной своей показывает ему. Практически учит, только не словами — делом. Как бывает, что бывает, как много можно чувствовать, каким полным чистого и так красиво кроющего наслаждения секс может быть. И ведь это выходит совсем невольно, только потому, что оба оказываются способы на невероятный, широчайший диапазон эмоций. Слава за Димой следует. Благодарно следует, прислушивается, старается понимать, и речь совсем не о какой-то игре. Это другое. Это они. Слава дышит. Впервые дышит не как очкастый задохлый отличник, пробежавший стометровку, когда оказывается перед порогом, именуемым «ну вот сейчас». Этого порога вообще нет: один шаг, один этап плавно перетекает в другой, та самая идеальная прелюдия, которая не обрывается в момент, когда «слава богу, вроде можно», а когда выходит логично и естественно, складывается, словно они делают это в тысячный раз. Слава смотрит. Просто и честно смотрит, без стеснения, только с мягким, неприкрытым восхищением наблюдает за разоблачающейся кожей, сначала — за широким, даже на вид надёжным разворотом плеч, за тем, как сокращаются в напряжении мышцы пресса, потом — за всем телом в его грубоватой, звериной грации. А следом и вовсе испытывает на себе, каково это — доверчиво расправляться в узких плечах под обжигающим взглядом, не сжимать, но мягко касаться по всей своей площадьи ставшей чувствительной, как ладони, кожей, глядеть снизу вверх на совсем теперь близкого Диму и знать, что это абсолютно точно не последний раз. Слава думает. Очень узкоспециализировано, сосредоточенно, целенаправленно, и вообще чёрт знает, как, каким чудом ему это удаётся, но думает сейчас совершенно прозрачно, ясно: так и должно было быть. Как и почему они оба не разглядывают этого сразу, почему всё не вспыхивает красками с неоднозначными полутонами в тот момент, когда он ещё самый первый взгляд на Диму поднимает — уже не разобрать, уже не важно, всему настает своё время. Всё начало меняться, кажется, очень давно, а потом нашло свою форму воплощения в его нелепых попытках оказаться ближе, которые прикрывались одним, вторым, третьим особенным спором. Взрослые — те же дети, наверное, и они так точно: лёгкие, лишенные предрассудков, открытые. Если так оказывается проще — через игру, через ряд условностей, если именно это был их способ идеально составить воедино весь паззл — значит, это то, что правильно для них. Единственно верной версии для всех нет вообще. Вот сейчас они остаются наедине друг с другом. По-настоящему наедине, в таком разморенном, предвосхищающем спокойствии, в полной раскрытости, без мягкого лукавства. Слава ни за что не бьётся, ничего не доказывает. Не нужно никакого спора, никакого преодоления, никаких сложностей, никакой… И одежды тоже, да. Ничего лишнего. Это сочетание пульсирует размеренно и сильно буквально где-то в венке, пересекающей висок: ничего лишнего, ничего лишнего, и взгляд Славин сам по себе падает поблескивающий кусочек фольги, зажатый в чужих пальцах. Так ведь общепринято правильно. Ответственно, безопасно вспоминать об этом вовремя, в этот самый момент. Поэтому вообще эта вещь здесь оказывается. Но… Эта заминка, лёгкое сомнение еле различимой вуалью лица касается, совсем немного, но задевает ломкие брови, всегда готовые отражать любые эмоции. Не хочется сейчас ничего лишнего. Дело не в нелепых отговорках, грубых, физиологических, которыми молодые парни нередко руководствуются, уламывая очередную несчастную девочку на «просто так», а именно… В близости. И если бы Слава хоть на секунду сомневался в себе, то ни о чём подобном просто не могло пойти речи, но он — честен, он знает, что можно, чего нельзя, чего хочет, а спросить, дать понять и не придумывать ответ заранее — это легко и просто. Раньше, чем Дима успевает подцепить краешек упаковки и надорвать, Слава протягивает руку и накрывает его пальцы. Не отводит, не давит, вообще никак не пытается повлиять, только обозначает маленькую паузу, которая вовсе не рушит этого особенного, мягкого, воздушного и плотного одновременно, как замедленный стук сердца, ритма взаимодействия. И следует дальше, не останавливаясь — касается колючей щеки гладкими, холеными подушечками, костяшками — виска, кончика густой брови. Медленно-медленно, ласково, не торопясь и не растягивая время специально. А его голос шелестит размеренно и мягко: — Если… Можно, если ты хочешь, то вот… Этого не надо. Я… Хочу совсем близко. Так забавно, может быть даже любопытно откуда-то из очень глубоких далей подсознания наблюдать за тем, как вроде бы резко, и в то же время незаметно меняется весь этот настрой. Как от полыхающего искрами и азартными электрическими разрядами становится настолько титанически спокойным и и в то же время мягким в каком-то предвкушении… близости, не секса, не траха, просто — близости вот в таком ее проявлении. Интересно, смог бы Слава сам словить такой настрой? Или все дело в нем? В том, что Дима действительно… учит. Незаметно совсем, без каких-то прямых указаний — ну, почти, если не считать то предложение расслабиться и просто наслаждаться моментом, ни о чем не думая, просто своим примером, передавая на уровне эмпатии свое собственное состояние, переключиться на которое не составляет особого труда. Он ведь. опытный. И гораздо более эмоционально и психологически гибкий, чем кажется на первый взгляд. Он может бесконечно шутить, разгонять, вписываться в эти азартные игры с Лядновым, с Денисом, да с кем угодно из команды и со всеми сразу, но так же легко возвращаться в состояние полного титанического спокойствия, которым за годы работы в среде, звенящей от подростковых гормонов научился владеть в совершенстве. И это не потому, что ему все равно, это ни на секунду не про какое-то безразличие. Наоборот — это про нежелание вписываться во что-то торопливое, как это обычно бывает по молодости, как наверняка это, прости господи, если не есть до сих пор, то по крайней мере было по началу у их лазурного оффлейна, да и вообще у всех остальных с девчонками. Так то это не так уж и плохо — но когда по ситуации, а не по неопытности. Когда что-то резко вспыхивает в неожиданное время или в неожиданном месте — всякий спонтанный секс в машине, в кладовке, на общей кухне по-быстрому, как в глубокой юности в общаге, но сейчас — это другое. Славе нужно не по-быстрому, Слава хочет близости. И он сам… не вписывался бы в это все, если бы хотел просто секса. Женщин древней профессии никто не отменял даже в Сербии, и телефончик спросить есть у кого. И именно поэтому упаковка из фольги так же спокойно отправляется обратно на смятую простынь, сопровождаемая лишь на секунду дрогнувшей, но даже не подумавшей ползти куда-то на лоб бровью. Сомнений в том, что… они могут себе это позволить никаких — с их медстраховками всевозможные чекапы все члены команды проходят, кажется, чаще, чем занимаются сексом — ну, по крайней мере, опять же за исключением оффлейна, поэтому это — скорее формальность и вопрос морального комфорта самого Славы, поэтому если он хочет так… Одно саше просто сменяется другим. Тем, что уже было вскрыто, и вторая половина которого теперь щедро проливается на поднявшийся почти до пупка член, а следом грудная клетка широкая наконец соприкасается с тонкими, хрупкими ребрами, пропитывая своим теплом и заземляя своей приятной тяжестью. — Сам? Слава даже не сразу разбирается в сути вопроса. На это тепло выдохом отвечает тихим, ближе подаётся, в себя его пропускает. Разведённые колени сводит, как-то… Кожей об кожу притирается ближе, бёдрами бёдра обнимает, оплетается гибким, неторопливым змеенышем вокруг Димы, вытягивается, проезжаясь собственной грудной клеткой по чужой, протягивает длинные руки, чтобы обнять плечи, спину, шеи коснуться, поясницу огладить. Живой, подвижный, покорный и ласковый — в этом весь он. Губами не жмётся теснее, но касается невесомо щеки, виска. Взвешивает. Прислушивается к собственной разморенности, разнеженности абсолютной, такой, что ни одной твёрдой косточки в теле как будто бы вовсе не остаётся. И думает, что, наверное, да… Наверное, хотел бы «сам» в любой другой момент, с любым другим набором эмоций, потому что он — самостоятельный, ему надо самому, ему надо показывать, главное, себе, что он… Справляется. Такая штука с этими спорами — дело не в «выиграть», а в «попытаться доказать». Но не сейчас. Просто не сейчас, когда места не остаётся никому соперничеству с самим собой. Может быть, буквально в следующий раз он попробует и так — взберётся на чужие бёдра, раскинется, раскроется, покажет себя и сделает всё сам, возьмёт самый неторопливый темп, на который только способен, и будет удерживать его, пока не начнёт торопиться сам Дима или пока не проиграет себе же — поле для экспериментов, тем более для них, таких склонных к авантюрам любого рода, огромное, и об этом приятно думать, где-то под сердцем греет то, насколько открыто и честно Слава может представить себе, что этот следующий раз обязательно, обязательно будет. А пока — только чуть головой отрицательно повести. Расправиться под горячей тяжестью, скрестить щиколотки тонкие где-то за чужой поясницей, податься ближе, позволяя и себе, и Диме ощутить как мокрая от смазки головка касается растянутых мышц, прижимается к ним. Вывернуться совсем немного, щекой о щеку потереться, приластиться теснее, за шею обнять, легонько сжать загривок. И коротко, совсем немного стесняясь… Чего-то, может быть, того, что как будто бы отказывается проявлять инициативу или ведёт себя эгоистично, но мгновенно перерабатывая эту мысль в ничто в своей незамудреной голове, выдохнуть: — Нет. Хочу, чтобы ты. Возьми. Изначально во всем этом посыле заложен совсем иной смысл. Он вообще не про какое-то соревнование с самим собой, доказательства кому-то чего-то, нет, вот вообще даже не близко. Это — действительно для других и моральных состояний и физических положений, вот эти вот игры в дразнилки, на которые Слава наверняка способен и когда-нибудь вытрахает из Димы душу, своей этой змеиной гибкостью ерзая на коленях, впуская в себя совсем немного и соскальзывая обратно, пока шарики не заедут за ролики и внутри не проснется зверь, который просто завалит Ляднова на острые лопатки и оттрахает до звездочек из глаз. А в том, что такое продолжение в принципе будет нет уже никакого сомнения — все сомнения закончились еще где-то на этапе того неожиданного минета, который расставил точки над И и дал понять, что если обоим не просто окей, а как бы даже заебись — то какой смысл упираться в какие-то ортодоксальные предрассудки. Но сейчас это было про другое. Про предложение деликатное самому проконтролировать процесс, ощутить безопасность максимальную, где ничего не пойдет не так, потому что все целиком и полностью в твоих руках, но… Кажется, Дима просто недооценивает степень доверия Славы. Настолько, что просто забывает о том, что ему он сейчас доверяет, предположительно, больше, чем самому себе. Вот именно эта мысль, постфактум долетающая до сознания сопровождается коротким, мягким кивком, с которым ладонь проскальзывает между двух уже безбожно перемазанных липковатым густым гелем тел и не проталкивает, не давит, просто аккуратно направляет, тут же исчезая, чтобы обхватить узкие тонкие ребра, обвить их руками и прижать максимально близко, укрыть собой и расслабить этим гораздо лучше, чем любыми другими действиями или словами, пока член плавно раздвигает собой всё еще — пока — непривычные к такому мышцы, сантиметр за сантиметром проникая внутрь. Это происходит настолько аккуратно и медленно, что на какие-то мгновения Слава даже забывает, что так — только благодаря той неспешной и мягкой, вдумчивой подготовке. Само по себе это слово в какой-то момент утрачивает всякий смысл. Каждое действие имеет смысл, каждый жест помогает проникнуться, погрузиться в это открытое состояние, раскрыться настолько, насколько возможно, и это не подготовка — это… Всё это — это уже была, а теперь есть близость. Только на совсем другом уровне. Сложно мыслить здраво, какими-то овеществленными категориями или картинками — так, как это привычно людям. Славе кажется: он мыслит кожей, телом, которое воспринимает каждую мелочь, каждую деталь. То, как лопатки скользят по мягкой ткани, когда Дима обнимает его, то, как чужой дыхание обжигает совсем близко, как шелестят совсем неслышно прикосновения, как собственные пересыхающие, искусанные губы приоткрываются инстинктивно с таким характерным чуть влажноватым звуком. Всё видится в фокусе вплоть до того, что Слава меняет свой длинный вдох на чужой выдох, и они совпадают в прогибе и расширении грудных клеток, прижатых друг к другу. Это не дыхание, поделенное на двоих, это что-то… Что-то настолько идеально отстраивающееся само по себе, как будто две части зачем-то разделенного механизма. Полярные. Разные. Очень, очень разные, но так… Дополняющие друг друга без многих лет исканий компромисса. И то, что происходит в моменте, только довершает композицию. Мышцы расступаются под осторожным движением точно так, как должны. Обхватывают туго, но это… Не больно. Не дискомфортно. Это хорошо. Если не спешить, не торопиться, то даже сама по себе непривычность не приносит никаких неудобств — тело адаптируется, разбирается в своих ощущениях само, не зажимается и не сопротивляется, знает, что будет ещё лучше. Уже — знает, потому что ему заботливо объяснили. Слава чуть шею выгибает и ловит Димин взгляд. Тогда, когда первое движение ещё даже не достигает своего предела. И улыбается. Это не широкая белозубая Славина улыбка для камеры, которая могла бы быть неуместна в постели. Только что-то так же постепенно, как они оказываются не просто близки — слиты воедино, расцветающее на губах. Чуточку счастливо неверящая, что может быть так, что может быть хорошо настолько. Много — нежная, доверчивая, благодарная. Она отражается в радужках, в лёгких морщинках в уголках глаз, которые закладываются сами по себе от движения губ, даже в движении ритмично оглаживающих сильную шею пальцев она тоже как будто бы звучит. А потом кожа касается кожи. Там, внизу. Слава чувствует явственно, что вот теперь ближе просто невозможно, и выдыхает почти в губы напротив своих едва-едва озвученный выдох. Сам, осознанно и плавной волной сжимается теснее, воспринимая эту горячую пульсацию внутри себя и чуть потягиваясь под укрывающей тяжестью тела. Змейкой вьётся, улыбку прячет, ею касаясь чужой щеки, следом — ещё ниже, так, чтобы прижаться щекой, лбом где-то под челюстью, губами — к бьющейся жилке. И оплетается вокруг Димы крепче, сам подаётся бедрами навстречу охотно, чтобы ещё глубже, а главное, чтобы подать безмолвный знак — можно, всё хорошо, продолжай. Будем честны — Дима тоже до последнего не верил, что может быть так. Не в смысле сейчас, вот в какие-то последние минуты, нет, безусловно, здесь всё понятно стало уже довольно давно, примерно в тот самый момент, когда игра растворилась в пространстве, оставляя только момент здесь и сейчас. А может быть и еще раньше. Это про что-то более глобальное, про понимание секса между двумя мужчинами в целом, которое, если вот так, отделённо от конкретных людей представлять, кажется гораздо более… Механичным, что ли, жёстким, конкретным в действиях, нежели мягкая близость с женщиной. Понятно, что женщины бывают совершенно разными. Но… Видимо, и мужчины тоже. И мужчины, которые могут вызывать нежности больше, чем женщина, тоже существуют. И черт его знает, в чем причина — в хрупкости андрогинной, в гибкости характера, в улыбках наивных и теплых или в чём-то гораздо более глубоком, но факт есть факт. Казалось бы, ну вот сейчас, когда всё уже приходит к своей логичной развязке — не к пику, нет, просто к развязке, но тем не менее — ну хотя бы сейчас уже должно включиться что-то физиологичное, из животных инстинктов, свойственным мужскому эго, включающемуся вместе с поднимающимся тестостероном, но… нет. Оказывается, так не работает. Крышу не срывает, шоры не падают, и только жар снизу, из паха, где давно концентрируется как будто начинает дальше растекаться, снизу вверх подниматься, окутывая диафрагму и просачиваясь в грудную клетку. Просачиваясь и заполняя ее мягкими волнообразными толчками в такт плавным движениям, с которыми бедра, выждав это безмолвное согласие, движутся назад и погружаются обратно, заполняя до конца, до плотного, влажного соприкосновения нежной бледной кожи с более грубой и смуглой. Слава такой… невозможный. Такой мягкий, хрупкий и пластичный одновременно, такой нежный и тут же острый в каждой своей тонкой косточке, такой поднимающий слишком много сентиментальных мыслей и желаний в закостенелой вроде душе. Скула широкая чуть подталкивает висок, голову чужую чуть вбок поворачивает, место себе освобождает, чтобы самому нырнуть куда-то туда, в ямку на шее, за ухом, где пахнет остатками каких-то укладочных средств, пеной для бритья, сладковатыми духами какими-то, еще чем-то своим, уникальным, зарыться, носом втянуть эту смесь ароматов в легкие и прижаться губами в попытке хотя бы так выразить это гудение — даже не вибрацию, именно гул, поднимающийся вместе с жаром внутри, под ребрами, входя вместе с тем в мягкий, плавный, но амплитудный, будто на волнах раскачивающий ритм. По коже, там, где прикасаются губы, легко и отзывчиво рассыпаются мурашки. Слава вздрагивает легонько и ещё немного выгибается навстречу, хотя и так уже… Не вжаты друг в друга до хруста хаотичного, но спаяны близко, совсем тесно. Ему хорошо. Хорошо до того, что и без того разнеженное тело какой-то эйфорией наполняется, хорошо до щекочущих всё нутро изнутри ощущений, сравнимых разве что с радостно шипящими и переливающимися на просвет пузырьками газировки. Всё внутри складывается, как нужно, вся внутренняя мягкость находит верное применение. То, чего он никогда не мог толком дать — это какой-то внутренней жёсткости, таких вот кинематографичных рук, до розовых или даже красных пятен сжатых на тех же девичьих талиях, как будто в его заводскую сборку просто забыли добавить демонстративно мужской агрессии, а сейчас… Сейчас этого вообще не требуется. Ему идеально — с Димой, на этом месте. Даже несмотря на то, насколько непривычно… На такой принимающей стороне. Удивительное ощущение. Плотное, яркое, наполненное силой, такое… Спокойное при всей своей мощности. Глубоко внутри — тяжело и горячо, чужая пульсация перекликается с собственной, каждое движение на сближение тело встречает ответным расслабленным скольжением, податливостью, таким же стремлением, а каждое обратное — импульсом, который помогает инстинктивно сжиматься крепче, так, словно Слава не хочет… Отпускать из себя. Димы много. Дима везде, вокруг, над, под, внутри. Его запах в легкие, продолжающие раскрываться размеренно и сильно на каждом вдохе, впитывается, чтобы, кажется, не выветриться больше вообще. Его губы, вроде бы, не оставляют следов даже, но этого достаточно для того, чтобы плавиться от нежности, на которую этот потрясающий человек оказывается способен. Слава его раньше с такой стороны не знал, даже предположить не мог, а теперь вторит ему и льнет — плечи выцеловывает там, где дотягивается, раскрытыми ладонями лопатки оглаживает, бока, стоны по коже рассыпает тихие-тихие, такие органичные и естественные, вплетающиеся в этот ритм. Он не становится, вроде бы, даже быстрее или жёстче. Всё… Не совсем так. Просто… Сильнее и глубже, ещё увереннее, ярче, так, что Слава даже не замечает, как, удерживаясь за широкие плечи, подаётся навстречу всё живее, охотнее, не остаётся пассивным и просто мягким, а подстраивается сам по себе под Диму. И кто-то, кажется, аккуратно, совсем понемногу подкручивает диммер громкости. Жар приходит. Убаюкивающие, мягкие волны дрожи. Слава тянется, слепо тычется губами в чужую шею, висок, ищет и находит ими чужие, пока ладонь, живущая своей жизнью, стекает со спины и проскальзывает между телами. Пальцы к низу живота прижимаются — ему не себя коснуться вдруг нужно, а вжать их в тонкую кожу прямо там, где можно почувствовать пульсацию, поделиться этим чувством вот настолько откровенно и интимно одновременно. От одного понимания, приходящего следом с этим жестом — как тесно они переплетены, перед глазами мягко светлеет и Слава… Не просит словами, слов не нужно, но скулит коротко и тихо, просительно, губы раскрывает навстречу, этим звуком и дыханием обжигая, сжимает плоть внутри себя крепче, отчётливо ощущая, что уже совсем скоро в этом удовольствии потеряется окончательно. Это какие-то совершенно бессознательные вещи, которые уже не возникают какой-то острой сознательной мыслью, которые просто втекают в подсознание и руководят неторопливыми действиями, в которых Димина рука соскальзывает по чужому предплечью, находит тонкую, изящную ладонь и накрывает отчасти сверху, отчасти рядом, разделяя впитываемые ей ощущения. Ощущения, которые гораздо ярче, чем можно предположить, когда просто вторишь по наитию, толком не зная, зачем. Понятно, что если все-таки включить логику, довольно просто и очевидно, что можно ощутить, опустив ладонь на низ живота, когда член глубоко внутри. Но когда поясница сама чуть подворачивается, меняя угол проникновения и рука абсолютно отчетливо ощущает собственную головку члена через тонкую переднюю стенку живота… Блять, это… это совершенно точно тянет на какой-то неожиданный фетиш. Может быть это лишний раз подчеркивает, насколько Слава весь… тонкий, хрупкий, может — напоминает о том, что вообще происходит между ними двумя в этот самый момент, насколько глубоко в самом прямом смысле этого слова он внутри Славы, внутри чужого тела, а может что-то вообще третье, необъяснимое, но так или иначе — жар какой-то слишком объемной, набирающей по ходу движения сверху вниз силу волной не стекает, обрушивается буквально вниз, в пах, а уже оттуда, реакцией ответной, по обратному нервному отклику — простреливает в мозг, срывая туда, в острые ключицы абсолютно отчетливый, уверенный рык, с которым зубы все еще подконтрольно, не до боли, скорее просто собственнически сжимаются на нежной коже, обтягивающей выпирающую косточку, а движения уже целенаправленно меняют угол и глубину, намеренно каждым глубоким, до предела вталкивающимся и дожимающим бедра в чужую промежность толчком упираясь не только в какие-то чувствительные точки внутри, но и в две почти переплетенных между собой ладони, которые с легкостью могут почувствовать натягивающую тонкую кожу головку. Иначе, чем закручивающейся воронкой не назвать. Одно цепляется за другое: сначала Слава чувствует… То, что чувствует, сам, следом, с лёгкими заминками в размеренном дыхании, буквально безо всякого физического взгляда, но всем своим телом наблюдает за тем, как тот же жест, согревая теплом ладони, повторяет Дима, и… Целиком и полностью смывает сознание не только его реакция. Не только остро — именно остро, не больно — отзывающийся укус, не только первая секунда, в которую меняется угол, резкость и глубина, но и кристально ясное, обухом бьющее по нервной системе осознание того, на что Дима реагирует так ярко и сильно. На него. На их близость. На то, что он себе присваивает. Говорят, у женщин оргазм — он в голове. Есть такой распространённый миф, и Слава совсем, совсем не знает, правда ли это или очередная утка от рекламщиков, ему абсолютно плевать, потому что вот сейчас он понимает, что это такое, как это бывает, когда не только физиология делает всю работу за тело, но и мозг, чувства, какое-то понимание обращается в силу, способную заставить срываться на стоны прерывистые и тонкие, звонкие, хрустальные практически. Ладонь, вторая, свободная снова в движение приходит. Быстрыми, скользящими движениями Диме, чьи губы до сих пор чувствуются на ключице, на затылок опускается, прижимает к себе, обнимает, обхватывает, пока бёдра пытаются поймать и встретить каждый новый толчок, всё сливается, смешивается в том же чётком, плавно ускоряющемся ритме, и Слава остаётся душой наружу — всхлипывает, утыкается губами в чужой висок, сжимается весь вокруг Димы, как только получается. Наверное, дело в том, как долго он остается распалённым. Или в том, что сплетённые пальцы на его животе задевают зажатый между телами член, головка мокро проезжается по чужому животу от этих — все ещё невозможно сказать, что толчков — волн. Не может быть, чтобы в первый раз мальчишке удалось переломиться за грань от одних только мыслей и от этого идеально отстроенного, почти синхронного движения навстречу другому телу. Но он чувствует так, и ему не нужно ни перед кем свою правду доказывать: тело срывается почти неожиданно, не на каком-то особенно удачном моменте, а просто когда мозг догоняет это огромное, исключительно эмоциональное восхищение чужой отзывчивостью, открытостью, чужими чувствами к нему, которые себя показывают. Тугой узел, завязавшийся в паху, просто… Развязывается, как будто кто-то удачно тянет за нужную нитку. Слава всей спиной накрепко вжимается в постель, запрокидывая голову и подставляя доверчиво белое горло, выпускает стон особенной протяжный, чувствует зачинающийся поток пульсации, сокращений мышечных, сильных, ритмичных, глубоких, который окатывает всё от загривка до бёдер, и только потом — то, как его живот покрывается густыми тёплыми каплями. А сил хватает только на одно — руку с затылка Дима протянуть дальше, на середину спины, почти до поясницы, чтобы вжать себя, чтобы не останавливался и не думал, что сам для него, для Славы, должен дать какую-то паузу, чтобы последовал за ним. Вот только… Пауз здесь и не нужно. Наверное, это слишком быстро. В любой другой ситуации — даже не по-джентельменски быстро. Но с другой стороны, если бы не Слава… Наверное, этого бы не произошло. Хоть у Димы и чего-то, помимо общения с самим собой, не было уже ощутимо давно, но опытность здесь так или иначе решает, поэтому… пусть история и не знает сослагательного наклонения, но, по крайней мере, хочется верить, что без полноценного, запланированного по всем канонам, а не каким-то иным альтернативным образом финала Ляднов бы не ушел. Но… Ключевое здесь — он. Именно он и ничто иное. Наверное, этим и отличается секс ради секса от секса, в котором ключевое — близость с другим человеком. И неважно, какого пола этот человек и какими словами можно выразить небезразличность в его отношении. Важно — что удовольствие этого человека первоочередно относительно своего собственного, и никак иначе. Но когда это удовольствие успевает его догнать даже раньше, чем это могло ожидаться… Себя сдерживать нет никакого смысла. И потому, что дальше это просто будет причинять дискомфорт, и потому, что самому щелкнуть тумблером и сорваться в пик, кажется, с такой яркостью ощущений, тесностью, жаром и гулом в грудной клетке можно вообще в любой момент, едва ли не в самую первую секунду, когда член в первый раз раздвигает девственно тугие мышцы. А еще, потому что поймать на себя и пропустить через себя сразу два оргазма, чужой и свой собственный, ощущая их синергию, когда один вытягивает за собой другой, когда свои собственные волнообразные сокращения мышц и перехлестывающие толчки густого облегчения, выплескивающиеся прямо внутрь чужого тела, сливаются с окружающей их невыносимо тесной пульсацией, это… недостижимая мечта для многих партнеров по горизонтальному положению как минимум и лучшее, самое сильное, что может быть в пике удовольствия как максимум. Таком ярком и одновременно мягком пике, который окутывает теплым покалыванием все тело до кончиков пальцев, мягко приглушает свет перед глазами и вызывает непреодолимое желание растечься всей своей тяжестью по другому телу, укрыть собой и впитывать губами, прижавшимися к пульсации венки на шее, все… кажется, свои собственные эмоции щемящие обратно, которыми настолько пропитывается чужое тело, что начинает отдавать их обратно на уровне какой-то феромоновой химии. сегодня Эта тяжесть даже не ощущается, как… Именно тяжесть. Да, наверное, должна чисто физически, но вместо неё Слава находит только овеществленное, воплощенное представление этой своей давней мысли — голос Димы похож на обнимающее шерстяное одеяло, огромное, тёплое, колючее и уютное до невозможности, пахнущее чем-то, что можно назвать только однозначно — как дома. И сейчас всё именно так: ему бесконечно хорошо, и нет никакого желания торопиться. Можно с головой занырнуть в этот не вымученный, а яркий, полноценный, захватывающий всё тело и расслабляющий каждую клетку тела оргазм. Первый настолько яркий в его жизни и настолько несравнимый со всем тем, что в его жизни случалось раньше. Можно, шевелясь едва-едва, касаться кончиком носа чужого виска, лба, целовать невесомо, обнимать своими длинными руками и зарываться в Диму, не разделяясь с ним совершенно ни в какой форме. Можно сберегать эту приятную темноту перед глазами столько, сколько хочется, сколько просят нервная система и всё тело, можно просто быть в то время, когда ничего лишнего не тревожит голову. Даже забавно. Всё так… Легко, мягко, как Слава не представлял, что может быть, только собираясь сегодня сюда — к Диме. Всё ощущается настолько естественным и правильным, единственно верным, что на ум приходят только какие-то глупости. Например, о том, что всё это, наверное, на самом деле их подсознание решило даже намного раньше. Чёрт знает, где — на Бали, в Эр-Рияде или в тот самый первый раз, когда они с Димой встретились и Дима предопределил свою судьбу, решив, что этот парень будет для них хорошим хостом. Или о том, что Слава абсолютно, до тех самых идеализированных бабочек в животе и розовых сердечек в глазах, как не положено парням, счастлив, что оказывается здесь, что они оба оказываются способны принять друг друга без всяких нелепых драматичных метаний. Принять друг друга — это хорошее сочетание. Говорящее сразу и много тогда, когда никаких громких слов не требуется вообще. И именно потому, что это — они, потому что всё, что должны, они понимают и так, а никаких тяжестей в лучших традициях преисполненных сложнозапутанных, хитрых и тягостных эмоций фильмов не требуется, в какой-то момент Слава выплывает из этого неспешного дрейфа с тихим, лучащимся всеми его искренними чувствами смешком. Он просто вдруг вспоминает забавную вещь, которая сейчас уже не имеет абсолютно, абсолютно никакого значения. То, с чего начинается вся их история. И чтобы не быть дураком, который вдруг улыбается широко, ясно и со всей своей огромной, необъятной ласковостью, принадлежащей одному человеку, легонько касается подушечками пальцев Диминого уха, скулы. Зовёт к себе невесомыми касаниями рук и изогнутых губ, чтобы выдохнуть короткое, образующее всю их забавную историю в круг: — Получается, я тебя всё-таки соблазнил?.. Принять — вообще, пожалуй, идеальное слово. Они не в то время, не в том месте и не в том возрасте, чтобы говорить о не дай бог каких-то влюбленностях — от этого слова слишком пахнет молоком на губах и бабочками в малолетнем девственном животе, чем-то, что сначала должно сносить башню и заставлять писать стихи помадой на стекле, а потом, когда что-то пойдет не так — возможно, уже через неделю — резать вены поперек и выкладывать в тикток. То, что происходит здесь… В глобальном смысле здесь, не только в моменте здесь и сейчас, хотя и это тоже — не просто не похоже, оно буквально диаметрально противоположно всему этому розово сопливому описанию. Оно где-то гораздо… глубже, увереннее и… Надежнее? Спокойнее, мягче и стабильнее, вот. Как это охарактеризовать каким-то одним словом — черт его знает. Но оно и… Не нужно? Главное ведь — понимание, что есть, и что, еще важнее — будет. А насчет этого нет вообще никаких сомнений. Закатывать панические истерики с самокопаниями — не их история. Не Димина точно, не по статусу и не по возрасту, это понятно, но и не Славина — он свои панички уже отшарахался, отпрятался по углам, появляясь в радиусе видимости только прячась за камерой. Все, баста, карапузики. Дальше — только нечто столь же спокойное и стабильное, как момент здесь и сейчас. Тот самый, в котором Димины губы невольно трогает такой же зеркальной улыбкой — ласковой и совсем чуточку хитрой, гораздо более мягкой, чем обычно, когда лукавые искры в ответ на Славины провокации буквально сверкают в зрачках. — Получается, так. Конечно, соблазнил. Это — тот безмолвный спор, который зародился давным давно и красной нитью протянулся через все остальные. Спор, которого не было. И который Дима совершенно точно рад проиграть.