Фиалки плокстерского леса

Не Ваша я и я не в Вашей воле,

Не потерялась в Вас, хотя хотела бы –

Как тает свечки свет в ярчайший полдень,

Растаять в Вашем воздухе судьбы.

Вы любите и искренно и сильно,

Красивым, ярким я вас нахожу,

Но не гореть хочу я в Вас, мой милый,

Хочу сиять в Вас, так как дорожу

Любовью Вашей. По уши влюблённой,

Глухою и слепою быть хочу,

И лишь любовью страстной увлечённой -

Сиять свечою в буре Ваших чувств...

Смяв пергамент, юноша перевёл взгляд на серебристую баночку, которую уже целый час неустанно крутил в руках. ...чтобы хоть как-то уберечь вас от этой столь неприятной напасти, я высылаю вам согревающую огненную мазь... Крышка поддалась с лёгкостью, и в нос тут же ударил далеко не самый приятный запах. Погрузив пальцы в вязкую субстанцию, молодой человек мгновенно ощутил обжигающее тепло. Экономно, тонким слоем нанеся мазь на обветренные ладони, юноша спрятал баночку в походный рюкзак. Это казалось таким комичным: они, маги, должны были спасаться от холода, голода и болезней простыми маггловскими средствами. Использование магии вне поля боя, в целях собственного удобства и комфорта, было под запретом и строго каралось, так как считалось, что бойцы растрачивали свои магические силы «впустую». Однако гениальному генеральному штабу, похоже, было невдомёк, что больше солдат погибало от вовремя не залеченных ран, чем от недостатка магической мощи в бою. Полк Марка уже целую неделю сидел, словно крысы в закоулках, в траншеях и блиндажах. Ни он, ни противник не хотели уступать с таким трудом отвоёванный клочок земли. Все боевые действия застопорились, началось что-то вроде позиционной войны, как это называли магглы. Их жизнь превратилась в бесконечные дни скуки, прерываемые лишь моментами крайнего ужаса от редких обстрелов со стороны врага. Вылазки совершались только в поисках продовольствия и тёплых вещей. Для солдат, круглосуточно живущих под гулом взрывающих заклятий, земляные комья на беретах, в волосах, за шиворотом мантий и под ногтями стали обыденным делом, и засыпать без этого всего уже было странно и непривычно. Однако сейчас, вот уже как неделю, стояла мёртвая тишина — не было ничего: ни вылазок, ни перекрикиваний с противником бранными словечками, ни редких проклятий со стороны гансов из окопов, чтобы хоть как-то скоротать время. Было настолько тихо, что казалось, будто ты слышишь, как утренний ноябрьский снег, со звуком электрического разряда, опускается на треснувший защитный купол. Эта тишина сводила с ума. Под постоянными взрывами никто не думал ни о чём, кроме того, как хочет выжить. А тут, в тишине и безмолвии, в голову лезли все ненужные вещи. Марк всё чаще начинал вспоминать былое: академию, Молли, отца и мать, говорящих, как гордятся им, смеющегося Ричарда с Артуром, которые по глупости со всей силы запустили в него бладжером, Изабелл, заливающуюся звонким и заразительным смехом. Её тёплое дыхание на его щеке, нежные маленькие руки, синие, будто бушующее море, глаза. Всё то, что Марк силой хотел запереть и засунуть подальше, в дальние уголки сознания, начинало вылезать на поверхность, терроризируя его призраками столь недавнего счастливого прошлого. И сейчас это прочитанное письмо являлось доказательством его слабости и потерянной воли. Марк получал письма от неё практически ежедневно, но ни одно за последний месяц он не прочёл. Он лишь держал их в руках, проводя пальцами по шершавой бумаге конверта, подносил к лицу, вдыхая запах дома, её запах, и складывал в аккуратную стопку других непрочитанных писем, перевязанных шпагатом. Он не разрешал себе расслабляться, понимал: как только увидит её немного детские завитушки почерка, прочтёт её имя, он сорвётся и впадёт в накрывающую с головой панику. Именно поэтому он ограничил себя во всём, что касалось Изабелл, чтобы заранее убивать в себе зародыш вновь пробивающихся чувств. Единственная слабость, которую он не смог преодолеть, заключалась в маленькой фотокарточке. Каждую ночь он стыдливо прятал её в полусогнутой ладони и под тусклым светом дрожащей от частых магических импульсов свечи долго смотрел на забавную, непомерно большую шляпку и мягкие, спокойные глаза. Смотрел так долго, пока не засыпал, прижав руки к груди, словно искал утешение в безмолвном образе. Но в этот раз он не удержался. Тишина, окутывающая его, затуманила разум, и, не в силах больше сопротивляться, Марк сломал сургучную печать и прочитал письмо залпом. Как же много он упустил, пытаясь оградить себя от потрясений, стремясь сохранить разум в порядке. Ему хотелось кричать, плакать, вгрызаться в землю зубами, лишь бы не вспоминать, лишь бы память не возвращалась и не поднимала в его груди бурю чувств. Ещё один день, и он окончательно сломается, не выдержит, всего лишь один день – и всё будет потеряно. Падение, вот что его ждёт. Внезапно над серым небом раздался тяжёлый, протяжный гул. Все, кто его слышал, знали, что он означает – атака. Марк ощутил смешанные чувства; в один миг две совершенно полярные мысли пронеслись в его голове: одна – «Наконец-то не будет тишины, наконец-то не будет этой проклятой орущей тишины, бьющей по перепонкам», и другая – «Как страшно, страшно, страшно». Однако малейшая задержка могла стоить многим жизни. Стремительно подрываясь, юноша выхватил волшебную палочку из чехла и, выбежав из укрытия, начал тормошить сонных бойцов, расположившихся вдоль стен траншеи. С противоположной стороны земляного коридора ему навстречу мчался Оливер. Лицо парня больше походило на лицо трупа, пролежавшего неделю в грязи – всё белое, без единого намёка на румянец, с глубокими синяками; глаза широко раскрыты, в них плескался самый настоящий ужас. Не успел напарник и слова вымолвить дрожащими губами, как всё поле над окопом сотряс дикий вопль. Марк по инерции пригнулся, прикрывая макушку ладонями. Все рекруты, кто не успел проснуться до этого момента, в ужасе вскочили с насиженных мест. Полк мгновенно охватила паника; никто до этого не слышал ничего подобного. Некоторые, не совладав с эмоциями, начали истерически смеяться, затыкая уши, желая заглушить столь леденящий душу звериный рёв и звон военных заклинаний. Марк и Оливер, пытаясь подавить в себе природный неконтролируемый страх, начали расставлять всех вменяемых солдат вдоль земляных насыпей. Майор, которому парни подчинялись, командовал занять позиции и приготовиться. На лицах всех бойцов, готовых вот-вот сорваться с места, уже не было ничего – только пустые стеклянные глаза. Они отключили эмоции, чувства; лишь инстинкт – выживать – руководил ими сейчас. Кровь пульсировала в висках, руки крепко сжимали палочки. Команда: «В атаку!», и Марк вместе со всей толпой кричащих солдат подорвался с места. Пригнувшись, он вскарабкался на ровную землю и... остановился. Парень на мгновение подумал, что то, что он видит, – всего лишь бредовый сон в знойную жару; такого не могло происходить на самом деле. Всё поле объято пламенем. Огненные языки, танцуя, кренились от порывов ветра, шипели и с беззаботностью перебрасывались на мельтешащие синие точки вдали. Небо затянули смоляные тучи, по ноздрям ударил запах гари и палёного мяса, а во влажных от страха глазах заплясали алые ленточки. – Господи... – за спиной раздался полный обречённости голос друга. Впереди, будто на подмостках театра, метались разъярённые ящероподобные существа, закованные в сияющие металлом цепи. Перед чудовищами бегали скрючившиеся от страха людишки, сверкая в адовом пламени серебристыми трещотками, доводя бешеных существ до остервенения. Мгновение, и испещрённая глубокими рытвинами чешуя чуть ниже шеи начала нагреваться, сухая, треснувшая змеиная кожа походила на островки земли в море лавы. Секунда, две – и существо извергло огненный столп. Истошные крики слились в один и моментально заложили перепонки. Несчастные, попавшие под пламенную струю, загорелись так быстро, словно мучная пыль на ветряной мельнице. Они повалились в снег; из повреждённых гарью связок вырвался вопль. Фигуры – зажжённые перекати-поле – катались по земле, пока новый столп не заставил их замолчать навсегда. Марк стоял, парализованный ужасом, его глаза расширялись от немого шока, лицо обдавало обжигающим теплом тлеющих углей под ногами, во рту чувствовался горький привкус сажи, а грудь наполнилась воздухом, пропитанным напалмом. Не успел юноша прийти в себя, как тут же почувствовал грубый толчок в спину. Делая неуверенный шаг вперёд, Марк отстранённо оглянулся по сторонам. Его, как и рядом стоящего в такой же прострации Оливера, моментально поглотила толпа. Обезумевшие бойцы, толком не видя, куда бежать, не слушая приказов командиров, словно стадо, сгруппировавшись, неслись вперёд напролом. Кто? Куда? Зачем? Никто не знал, все просто бежали и всё. Марк, поддаваясь всеобщему безумию, быстро перебирал ногами, толкаясь локтями и вписываясь лицом в спину впереди бегущих, нёсся со всеми в едином ритме. Волшебник периферийным зрением видел, как кто-то сбоку от него упал, пронзённый зелёной вспышкой, потом ещё один и ещё. А он в толчее, будто сжимаемый тисками в рёбрах, бежал всё дальше, без возможности обернуться и посмотреть, кому же из семей погибших новобранцев придётся писать утешительное письмо. Враг казался намного организованнее и дисциплинированнее; неконтролируемую толпу будто гнали куда-то, запечатывая полоумных солдат в кольцо и перебивая, как коров на скотобойне. Ступни как-то совсем неожиданно перестали чувствовать твердь. На мгновение волшебнику показалось, что он парит; земля под ногами разверзлась, все внутренности вместе с позвоночником будто выдернули одним жёстким рывком, и он начал падать. Однако падение не было долгим: буквально через долю секунды он почувствовал что-то мягкое. Открыв глаза, парень с проглоченным криком отдёрнулся: падение смягчил труп – кто-то неудачно свалился. Это был какой-то ад. Сверху, не замечая кромки ямы, падали спятившие от увиденного солдаты. Многие сворачивали себе головы, кто-то ломал руки, ноги, кто-то тут же начинал карабкаться по телам других, пытаясь подняться. А сверху молниями сыпались проклятья, сыпались и сыпались, жаля всех без разбору; кольцо бордовых мантий сжималось всё сильнее и сильнее, медленно подступая к самому краю ямы. Яма, которая казалась бездонной – уродливый и агонирующий бассейн из трупов, скрюченных конечностей, крови, пота, сумасшедших стонов и ненависти. Марка, только-только сумевшего приподняться на руках, тут же придавило чье-то тяжёлое тело. Он мгновенно начал задыхаться, паника охватила его с головой, так, что волшебник даже не успел воспользоваться своей волшебной палочкой. Каждый вздох давался с невероятным трудом; рот заполнился привкусом металла, а лёгкие с рёбрами сжались так, будто к груди намертво припаяли тяжёлый чугунный лист. За складками чужих мантий он уже не мог разглядеть лоскуты чернеющего неба; воздуха катастрофически не хватало, пальцы, с остервенением сжимавшие древко, царапали кожу других отчаявшихся, стремясь пробить хоть какой-то проход; под ногти забивалась сухая грязь и спёкшаяся кровь, а в голове лишь билась обречённость – выбраться из этой чёрной бездны, заполненной трупами и живыми мертвецами, казалось совершенно невозможным. На юношу, словно толща воды на дне самой глубокой морской впадины, всей своей тяжестью давила человеческая масса. Внезапно среди всех этих безжизненных конечностей мелькнул просвет и почерневшая от грязи рука. Марк, собрав последние силы, стиснул зубы и, вцепившись в спасительную ладонь, яростно закричал, вытаскивая себя из живых зыбучих песков. Глаза покраснели от полопавшихся капилляров. Чуть повернув голову в сторону, волшебник смог разглядеть смутные очертания пытающегося отдышаться Оливера. Друг быстрыми движениями растирал своё запястье, на котором теперь красовался розовый кровоподтёк. «Неужели я так сильно сжимал?» — мелькнула мысль, но не успев толком прийти в себя, юноша заметил нависающую за спиной Оливера вражескую мантию. – Petrificus Totalus!* – вовремя среагировал Марк, и, прижимая тело друга к трупам, выпустил голубоватый луч. Противник, чуть покачнувшись, упал парализованный на спину и скрылся за краем ямы, а друзья, пригнувшись, на подкашивающихся от неровной «поверхности» ногах спустились по человеческой горе вниз к лабиринтам вражеских коридоров. Поворот направо, поворот налево, прямо. Внезапно взрывная волна от невероятной силы Expulso* ударила в спину. Звон в голове стал единственным звуком, который Марк теперь различал. Шатаясь, он поднялся, прикрывая уши ладонями. Мимо проносились солдаты, толкая его в плечо и крича, чтобы он убирался с дороги, но все эти крики до Марка доносились, как будто через плотное стекло. Не понимая, куда идти, из-за полной дезориентации, юноша на заплетающихся ногах, двигаясь вдоль шершавой дощатой стены, шёл куда глаза глядели. Завернув в недостроенное ответвление траншей, он тяжело сполз по стене и, прижав колени к груди, начал хватать ртом воздух. Звон в ушах всё усиливался и усиливался, отдаваясь в голове бьющимися друг о друга хрустальными подвесками на богато украшенной люстре, словно предвещая неизбежное падение в бездну. Волшебник не знал, сколько времени прошло, пока он приходил в себя после контузии, но когда он наконец открыл воспалённые глаза, его сердце замерло. Прямо перед ним, прячась от проносящихся над головой проклятий, взрывов и огненных столпов, сидел бледный юноша. На вид ему не казалось даже восемнадцати. Он с ужасом смотрел на Марка, рвано бегая по его форме глазами и сжимая палочку в ладонях. «Враг». Месяцы тренировок не прошли зря. Уже машинально выхватив палочку, Марк направил её в сторону противника, юнец последовал его примеру, но никто не осмеливался стрелять первым. Они стояли по голень в жидкой грязи, смешанной с сажей и снегом, с вскинутыми палочками, смотрели друг другу в глаза и не могли произнести ни слова. Голубоглазый юноша с золотистыми завитками волос и лёгким пушком над губой дрожал, как лист на ветру. Его палочка, которую он держал неуверенно, ходила ходуном. Светлые, водянистые глаза покраснели; было видно, как ему страшно, как ему не хочется делать то, что нужно делать на войне, если ты хочешь выжить. Это был взгляд, полный отчаяния; трудно было понять, чего он боялся больше: смерти или того, что ему придётся убить. – Ich gebe auf! – его рука дёрнулась вниз. – Securo! – сразу, без запинки, ответил Марк. Юноша, хлопнув светлыми, словно утренний снег, ресницами, издал булькающий звук и, хватаясь за маленький порез на шее, рухнул на землю. Марк в оцепенении продолжал наставлять палочку на противника, когда тот уже давно уставился на него остекленевшими блюдцами удивлённых глаз. Палочка выпала из руки, ноги подкосились, и волшебник упал коленями в холодную грязь. Душа разбилась, будто бы на тысячу осколков. В этот миг всё вокруг замедлилось и перестало двигаться: вот замерли мимо бегущие солдаты, вот, падая, в нескольких дюймах от земли застыл союзник, отражающий атаку неприятеля, вот немецкая ругань вперемешку с французской видимым эхом повисла в воздухе. Всё замерло, всё окаменело. Будто кто-то сделал слепки с живых людей и установил на поле боя свои извращенные скульптуры. Отчаяние разрывающейся души должно было разорвать глотку, но Марк только сипел, открывая и закрывая рот в беззвучном крике. «Убил, убил, убил… Убил, смотря прямо в глаза, убил, всей душой не желая этого, убил из страха, убил того, кто уже опускал палочку». Кристальные голубые глаза смотрели на него, выжигая на сетчатке клеймо – клеймо убийцы. Не осознавая толком, что делает, молодой человек рывком развернул бездыханное тело на спину и начал судорожно рыскать по внутренним карманам мантии, словно надеясь найти там хоть какое-то оправдание своим действиям. Рука практически сразу нащупала под слоем колючей материи что-то жёсткое, что-то металлическое – в его ладонях, поблескивая тусклым светом, лежала серебристая плоская коробочка. Юноша как-то неестественно обмяк, обессилено откинувшись спиной на стену рва, с замиранием сердца открыл её. Она была полна жизни. Внутри оказались сложенные по-детски ровно,письма, засушенные цветки гербария, золотистый фамильный перстень с изумрудом, затертая, выцветшая колдография из подросткового журнала. Марка начало трясти. Он распечатал первое письмо и, сминая тонкую бумагу дрожащими пальцами, начал читать, скрупулёзно переводя скачущие немецкие строчки в глазах:

«Здравствуй, сынок!

В первых строках своего письма сообщаю, что жива, здорова, чего и тебе желаю, и молю быть осторожным и не геройствовать понапрасну. За меня не беспокойся, у меня всё хорошо. Дом после вашего с братом отъезда стал пустым и безмолвным. Отец запирается в своём кабинете и не выходит, постоянно слушая радио и ежедневно перечитывая списки погибших. Когда получаю твои письма, с души сваливается огромный камень. Пиши так часто, как только можешь, не получать от тебя вестей в такое время – это самая страшная мука для нас с отцом. В прошлый раз ты писал, что беспокоишься, что долго не получаешь писем от Франца и Отто. Не переживай, они живы, всё про тебя спрашивают. Особенно беспокоится Франц, за своего любимого младшего брата. Прошу, заклинаю тебя, Удо, вернись живым, живым и невредимым. Прилагаю наше фамильное кольцо, которое должно оберегать тебя от проклятий, носи его, не снимай.

Любящие всем сердцем родители

P.S. Твоя обожаемая Миртл наконец-то разродилась пятью прекрасными щенками. Она, как мы, с нетерпением ждёт тебя на Рождество, приезжай скорее». Письмо, полное нежности, мгновенно погрузилось в грязь, как и мечты той матери о возвращении сына. Внутри только тягучий сгусток пустоты и ветер за рёбрами. Не было ничего, никаких чувств. Покачиваясь, Марк встал, сложил промокшее письмо обратно в коробку и спрятал во внутренний карман ещё тёплой мантии убитого. Он убил не просто человека, а чью-то надежду, чью-то любовь, чью-то жизнь. В этот момент раздался щелчок, и скульптуры ожили – бой возобновился. Мимо головы, где-то сверху, проносились проклятия, вдали кричали в предсмертной агонии, макушку обжигало адским пламенем. Марк отрешённо оглянулся по сторонам и затуманенным взглядом пытался различить, где свои, а где чужие. Рядом, в нескольких дюймах от руки, пролетело что-то вроде электрического шара и, не медля, взорвалось. Щепки разорвавшейся стены, словно искры фейерверка, замельтишили перед глазами. Однако молодой человек даже не увернулся и не спрятался. Не ведая толком, что творит, парень, подтягиваясь на руках, выбрался из окопа на поле. Всё по-прежнему пылало: стонали деревья, объятые огнём, птицы, не успевшие вовремя покинуть поле боя, с подпалёнными крыльями, пролетая над самой землёй, издавали истошный то ли писк, то ли крик. Лучи алого солнца прятались в плывущих по небу нефтяных тучах. Он стоял среди этого пепелища и бесстрастно наблюдал за происходящим. «Настоящая огненная геенна...». – М-а-а-а-рк! Где-то издалека послышался глухой голос, словно кто-то кричал сквозь завесу тьмы, и этот звук, как холодная волна, пробежал по телу Марка. – М-а-а-а-рк! Голос усилился, наполненный паникой и страхом, пробуждая в нем остатки сознания. – Ты спятил? Марк! Всё вокруг внезапно обрело звук, и молодой человек, выведенный из оцепенения, почувствовал, как его прижало к земле, словно сама земля хотела поглотить его. Он повернул прижатую к углям голову в сторону друга и увидел глаза Оливера, полные ужаса и отчаяния. Эти глаза были такими знакомыми, такими похожими на глаза юноши, которого он только что убил. Внутри что-то с оглушительным треском надорвалось, как будто его душа расщепилась на части. Неожиданная усталость накрыла его, словно тёмное облако, и он почувствовал полное безразличие ко всему происходящему. Вокруг раздавались крики, взрывы, но для него это было лишь фоном, не имеющим значения. В небе появился синий сноп искр. Сзади эхом отдалось победоносное: «Хурра!», но в сердце Марка не было места для радости. Он, мертвецки бледный, перекатился на спину и безжизненным взглядом уставился на свинцовые тучи французского неба. Лишь пересохшие губы шептали неразборчивые слова, которые ветер уносил прочь, так как они не имели значения. Он стал не просто свидетелем, а участником этой трагедии, и его сердце, как и небо над ним, было затянуто мрачными облаками.

Мы идём, ожившие, из тьмы.

И к тебе я простираю руки,

Сжатые в безжалостном бреду,

На земле несчастья и разрухи,

Во французском выжженном аду.