Фиалки плокстерского леса

«Почтовый штемпель от 23 октября 1914

Кадет офицерского училища М. К. П. 22311

5 Британский магический Экспедиционный корпус

5 взвод рота С

Аррас

Франция

Шум невыносимый, ты не представляешь, а бой, кажется, будет страшным. Многие погибнут, но надеюсь, мне повезёт. Один из наших солдат рано утром был убит, он выглянул из-за бруствера и ему снесло полголовы. Всё содержимое его бестолковой черепной коробки осталось на моём лице. Убит так глупо, так бессмысленно. До сих пор не могу отделаться от ощущения слизи на щеках. Я достал содержимое его карманов и завязал в его носовой платок, чтоб отправить домой, куда-то, кому-то. Кто увидит в них больше, чем порванное письмо, сломанный карандаш и осколок морской раковины». Грубо, сухо, не похоже на него. Отложив письмо, девушка, сглотнув тягучий ком, устремила пустой взгляд в окно. Перед ней открывался вид на учебный корпус оксфордского университета. Густые тучи обволакивали небо и свинцовой тяжестью давили на моральное состояние. Три месяца войны, бессмысленной, бесполезной. Три месяца, как она не видела его, не слышала его смеха и щурящихся от солнца карих глаз. Три месяца постоянных ночных кошмаров. Девушка думала, что после переезда в общежитие ей станет как-то легче. Учёба должна была отнимать всё свободное время, и на размышления о чём-то плохом просто не было бы возможности. Но как же она ошибалась. Постоянные переживания за брата, за Марка, за Артура просто высасывали из неё все силы, нужные для нормального существования. Она не заметила, как практически перестала есть, как постоянно отвлекалась, когда читала какую-то главу в учебнике, или же просто не слышала, когда миссис Хиггс вызывала её к доске. Все первые месяцы обучения прошли как в тумане. Сидя за обеденным столом своего факультета, она часто вздрагивала, когда замечала пролетающую мимо сову Военного министерства. В этот миг звон серебряных ложек о тарелки затихал, все сразу замолкали, даже преподаватели, и устремляли взгляды на несчастную, кому пришёл чёрный конверт. Незнакомка обычно глупо, немного по-сумасшедшему улыбалась и белыми, как мел, руками ломала такой же чёрный, как конверт, сургуч. А потом, потом Иззи просто отворачивалась, закрывала ладонями уши и жмурила глаза. «Раз, два, три, четыре, – считала про себя девушка, вспоминая ветер, бушующие волны, утёс, тёплые ладони и ребячливый смех. – Раз, два, три…». Потом открывала глаза и видела, что все отстранённо, будто ничего не замечая, давно вернулись к своим делам, и только вдали слышались нечеловеческие завывания и стенания. Изабелл тоже хотелось кричать, плакать, биться головой о стену от безысходности, но она старалась держаться. Если имён нет в списках погибших, то можно жить дальше, существовать. Девушке казалось такой дикостью всё это. Учёба продолжалась, будто бы ничего и не происходило, на их столах был джем трёх видов, тосты, каша, тыквенный сок. Всё это извращённое изобилие было ей доступно. В то время как солдаты на передовых ели какую-то непонятную субстанцию из капусты, бобов и редких волокон говядины. Эти уроки, домашние задания, проверочные, оценки казались теперь такой глупостью, такой несерьёзной вещью. Иззи порой охватывало непреодолимое желание собрать чемоданы и уехать как можно дальше, в глухую деревню, без инфраструктуры, без всего этого подобия обычной жизни. Подальше от этой невыносимой мнимой тишины и благополучия, туда, где не будет ничего, лишь ветер, лес и одиночество. Но что-то её все-таки останавливало; Изабелл была обязана брату за данную возможность исполнить мечту, и она не могла вот так просто променять все его труды на своё личное спокойствие. Девушка раскрыла учебник на нужном ей параграфе и принялась вдумчиво читать, однако после первых трёх абзацев её мысли унеслись далеко от законодательств королевств семнадцатого века. Он вновь практически не писал. Одно письмо в месяц. Одно сухое, страшное своей реалистичностью и будничностью письмо. Девушка зачитывала два несчастных послания до дыр, запоминая каждое слово, каждую запятую, которые приносили одновременно облегчение и тянущую боль. Он писал чётко и ясно, без вступления, без завершения. Нет подробностей, нет конкретики, будто заметки в личном дневнике. Юноша даже не писал, в каком отряде, кто главнокомандующий, с кем сдружился, вообще никакой определённости. Это ранило. Изабелл каждые два дня писала и отправляла письма и они доходили до адресата, она знала это точно, но он не отвечал. Самым болезненным было то, что родителям Марк стабильно отправлял письма раз в неделю, они тоже были немногословны, но хоть что-то, хоть какая-то связь. Это было просто невыносимо, но Изабелл не могла на него сердиться или же что-то требовать, просто не имела никакого права. Волшебница понимала, что когда человек каждый день живёт под страхом смерти, ему не до сочинения любовных писем. Она всё это прекрасно понимала, но в душе сидели кошки и острыми когтями впивались в сердце, заставляя его кровоточить. Перевернув пятую по счёту страницу, девушка с раздражением осознала, что ничего не запомнила из прочитанного и, со злостью захлопнув книгу, бросила локти на стол, зарываясь пальцами в спутанные волосы. На размышления много времени не потребовалось, будто что-то решив про себя, волшебница достала бумагу, перо и, забрав несколько капель чернил, принялась лихорадочно писать.

«Марк,

Не скупись на детали, не бойся ранить мои чувства, я никогда не побоюсь столкнуться с реальностью. Я готова принять любую правду, любую. Продолжай писать обо всём, что видишь, описывай всё, что происходит с тобой, всё. Воображаемое страшит меня куда сильнее. Не бойся, что я могу что-то не принять. Я готова ко всему, только прошу, пиши, не важно о чём, но пиши. Я не вправе сравнивать моё состояние с твоим, но я просто схожу с ума без новостей о тебе. Прошу, молю, умоляю, пиши, что угодно, как угодно, но заклинаю тебя, пиши.

Твоя всем сердцем и душой,

Изабелл».

Девушка нервно запечатала письмо и, накинув лёгкую накидку-пальто, кинулась в почтовое отделение его заверять. Спустившись вниз, волшебница пронеслась вдоль учебных классов. Поворот, ещё один, и тут девушка резко остановилась. В одной из комнат, ранее предназначенных для отдыха, она заметила девушек в голубых платьях и завязанных поверх них лимонных фартуках. Подойдя ближе, Иззи увидела, как волшебницы взмахом палочек совместными усилиями собирали металлические кушетки. – Что происходит? – от неожиданного вопроса рядом стоящая сокурсница вздрогнула и обернулась. – Я точно не знаю, – прошептала в ответ девушка, – но говорят, что все больницы в округе переполнены, и многие учебные заведения обустраивают под лечебницы. Изабелл ошеломлённо оглянулась. «Как же много кроватей…» Девушки-медсёстры бегали по аудитории и пересчитывали подушки, одеяла, простыни, количество шприцев, волшебных мазей, бальзамов и лекарств. Царила какая-то нереальная атмосфера таинственности. Тут был и страх, и непонимание, и благоговение, и ощущение чего-то большего. Иззи, будто бы на неё снизошло озарение, сделала пару шагов назад и, резко развернувшись, побежала в почтовое отделение. К своей неимоверной удаче быстро заверив письмо, Изабелл подорвалась и понеслась обратно в университет. Она взлетела на третий этаж, перескакивая через ступеньки и, забыв постучаться, ввалилась в кабинет миссис Хиггс. – Мисс Уорик? – женщина подняла на неё взгляд поверх своих очков-долек и возмущённо продолжила. – Вас не учили стучаться? – Прошу прощения, Профессор, – Изабелл сжала блузку на вздымавшейся от бега груди. – я хотела бы взять академический отпуск на неопределённый срок. Миссис Хиггс с некоторой долей удивления сняла очки и посмотрела долгим испытывающим взглядом на свою подопечную. – И что же вы намерены делать? – Я уверена, в лазаретах понадобится моя помощь. – Хм, пойдёте в медсёстры? – миссис Хиггс откинулась на спинку скрипучего кожаного кресла и с долей скептицизма посмотрела на девушку. – Зачем Вам это? – Им нужны добровольцы. – Я уверена, что у них будет в достатке девушек, которые не поступили в этом году. Изабелл недоумённо посмотрела на профессора; создавалось впечатление, что та просто-напросто не хотела её отпускать. Внутри, где-то под самым сердцем заскреблось неприятное, даже мерзкое чувство – сомнение. – Но я хочу как-то помочь… – секундная пауза внутренней борьбы, для того чтоб задушить этот гнусный комок трусости. – Я уверена, что смогу, ведь сейчас я просто не в состоянии сидеть и корпеть над учебниками. – Похоже, вы не усвоили наши порядки, мисс Уорик, – с неким раздражением женщина встала из-за стола, обошла его кругом и подошла к окну. – Я… – Сейчас как раз нужны люди, способные сохранять благоразумие, – профессор, перебив волшебницу, скрестила руки на груди. Её глаза долго и пристально прожигали вечнозелёный корт и скрюченное дерево, чьи немногочисленные листья доживали свои последние дни. – Как можно отказываться от шанса, ради которого Вы так усердно трудились? – будто самой себе. Девушка поджала губы, нервный ком у горла заставил её судорожно сглотнуть. Подобравшись, Изабелл гордо вскинула голову и посмотрела в глаза обернувшегося Профессора. – А, Вы, видимо, уже всё решили. – Да, решила. – Что ж, тогда не смею вас задерживать, все документы я пришлю совой. Удачи. Показывая, что разговор окончен, женщина села обратно за стол и продолжила что-то писать. Девушка, потоптавшись пару мгновений на месте, кивнула, будто бы самой себе, и вернулась в свою комнату собирать вещи.

****

Звон каблучков об кафель разносился по длинному коридору. Эхо западало в стены из песчаника и будто застревало там, сотрясая невидимой вибрацией своды перепрофилированной больницы. Изабелл нервно поглядывала на наручные часы, одновременно с этим пытаясь поправить съезжающий с головы чепец. Стрелки неумолимо приближались к двенадцати, пока не остановились – полдень. Волшебница прибавила шагу. Она определённо опаздывала. Приблизившись к долгожданной двери, за которой буквально пару минут назад скрылись лимонные фартуки её будущих коллег, волшебница опустила ладони на обжигающий металл ручек и, сделав глубокий вдох, распахнула двери. Зализанные головы в чепцах, словно по команде обернулись в сторону волшебницы и прожгли, как показалось Изабелл, недоброжелательными взглядами, однако сразу же, не найдя лично для себя ничего интересного, отвернулись, продолжая с упоением слушать вещавшую пред ними женщину в красной униформе. Иззи, будто её рассматривали под лупой, непроизвольно сжалась и, желая быть невидимкой, встала в самом конце шеренги, в тени. – …и я догадываюсь, какие мечтания вас привели сюда. Я рада, что вы постучали в наши двери, однако все ваши мечты – мираж. Вы не ангелы милосердия, что утирают пот со лба благородных мужчин, вы – медсёстры, и будете делать всё, даже самую грязную работу, – на мгновение женщина замолкла и как-то зло усмехнулась, – даже, порой, без палочки. Девушки нервно оглянулись по сторонам, пытаясь понять, шутка это или нет. Однако наставница, ведать, ожидала не такой реакции и с раздражением спросила: – Я ясно выражаюсь? – Да, сестра Ланкастер! – хором, словно солдаты. Удовлетворённо кивнув, старшая медсестра, скользя вдоль шеренги, продолжила: – Запомните, здесь у вас нет имён, если вы слышите: «Сестра!», то да, это обращаются именно к вам. У вас не будет перерывов, только на сон и еду. В любое время дня или ночи вас могут поднять и отправить на перевязку или помощь доктору при операции. Магическая Британия, конечно, благодарна вам, однако тут никто никого не держит, желающих полно. С каждым новым шагом расстояние между Изабелл и женщиной сокращалось, движения её были резкими и одновременно плавными, она выжигала своими бесцветными глазами кратеры на лицах добровольцев. У Иззи перехватило дыхание, когда наставница подошла практически вплотную к ней и взяв её за руки, грубо развернула к себе ладонями, будто пытаясь найти изъяны. – Гонору и любезностям тут не место, – женщина выпустила холёные руки волшебницы из своих шершавых и мозолистых, – особенно это относится к избалованным белоручкам, – многозначительный взгляд на перепуганную Изабелл и вновь усмешка. – Сомневаетесь – дверь там, можете уходить. Смена начинается в 6 утра. Секунда, и женщины след простыл; лазарет погрузился в кладбищенское безмолвие. Ком подступил к горлу. Изабелл было неимоверно обидно: не успела она вступить на службу, как, кажется, уже нажила себе врага в лице самой главной. В расстроенных чувствах девушка опустилась на застеленную колючим пледом металлическую кушетку. Двери вновь с грохотом растворились. – И да, надеюсь, вы понимаете, – миссис Ланкастер, вздернув брови вверх, посмотрела на Изабелл и другую парочку новеньких, так же беспечно расположившихся на кроватях, – сидеть в палатах запрещается.

****

«Дорогой Ричард,

Пишу тебе в полутьме, так как отбой был уже час назад. Работа очень сложная и непривычная для многих из нас, точнее, для таких как я, кто всю свою жизнь только и ходил на приемы да почитывал лириков за чашечкой чая... Девушка откинулась на спинку жёсткого стула и опустила взгляд на свои обветренные руки. Когда-то нежная и бархатистая кожа за каких-то пару недель стала грубой, пальцы и вся лицевая поверхность ладоней были покрыты маленькими трещинками, подушечки превратились в вековые мозоли, а суставы на фалангах как-то неестественно округлились и опухли. С пера, так небрежно оставленного на пергаменте, упала капля чернил, которая безобразной кляксой растеклась по бумаге. Изабелл тяжело вздохнула и, спрятав лицо в шершавых руках, попыталась привести свои мысли в порядок. Это был всего лишь её второй день в лазарете, а Изабелл уже была готова поклясться, что это самая сложная работа из всех, которые она могла себе только вообразить. Невыносимая духота от неуспевающих проветриваться помещений, затхлый запах старых кабинетов, резкий аромат настоек в перемешку с привкусом крови на языке – всё это как-то по-плохому кружило голову, заставляя мысли в черепной коробке слепо бегать в непроглядной дымке. – Кто стерилизовал инструменты? Строгий голос заставил поднять склонившуюся над пересохшими губами раненого голову и посмотреть в сторону немногочисленной группы старшего медперсонала, в рядах которой все до единой медсёстры с недовольно поджатыми губами наблюдали за неуверенными действиями новеньких. Обтерев руки о фартук и чуть прищурившись, Изабелл увидела в руках миссис Ланкастер металлический почкообразный лоток. – Я… – девушка с некой долей опасения подошла чуть ближе и со страхом заглянула в глаза наставницы. Женщина, будто даже и не удивилась, как-то недобро улыбнулась и чересчур мягким голосом вкрадчиво спросила: – Вы думаете, Вы сделали хорошо свою работу? – Думаю, да, – Изабелл силилась подойти ещё ближе и заглянуть в лоток, но её ноги от страха приросли к кафельному полу; волшебница не могла сделать ни шагу, ещё и в горле стало совсем сухо. – Думаете? – голос от елейно сладкого за одно лишь мгновение пропитался ядом, – А что это?! – сестра Ланкастер резко взмахнула волшебной палочкой. В воздухе повис металлический поднос и три тампона пропитанных старой засохшей кровью. – Я забыла, – на выдохе, с искренним сожалением и раскаянием. – Забыли?! А если бы их кто-то использовал по ошибке? За спиной женщины послышался неодобрительный цокот, девушка могла поклясться, что даже услышала, как в раздражении закатываются глаза других старших сестёр. Изабелл стало неимоверно стыдно. – Прощу прощения, – дрожащим голосом, готовым вот-вот сорваться в рыдания. – Вы подвергаете жизни людей риску! А я-то думала, что вы у нас умная, – не церемонясь и не желая больше тратить время на непроходимую глупость, женщина жёстким магическим импульсом швырнула окровавленные марли в Изабелл и, развернувшись на каблуках, в сопровождении других сестёр перешла в другое крыло лазарета... Сзади послышалось слабое сопение, а чуть сбоку недовольное бурчание. Девушка, спохватившись, чуть убавила свет керосиновой лампы. Стало очень темно, было даже толком не разобрать, что оставляет под собой перо, однако другой возможности написать письмо не будет, поэтому, до боли щуря глаза и пытаясь не скакать со строчки на строчку, волшебница попыталась продолжить. «Сёстры знают, что я студентка Оксфорда, кажется, они решили сломать меня, однако они не подозревают, что, чем тяжелее работа, тем больше я им благодарна. Что угодно, лишь бы не думать о страшном и заполнить мысли до новых вестей о тебе, Марке и Артуре. Все те проблемы, которые когда-то сидели в моей глупой и ветреной голове, теперь не кажутся серьёзными, так, баловство, незрелость. Я здесь уже как две недели и повидала такое, что порой кажется, заклятье Obliviate не сможет стереть все эти воспоминания. Девушки-коллеги, вместе с которыми я работаю, очень милые и дружелю…» Пальцы непроизвольно сжались и перо с неимоверно отвратительным скрипом процарапало пергамент. Самое раннее утро, которое только могла себе вообразить Изабелл. А может, это и не утро вовсе. Девушка не знала, как называть отрезок суток, который начинался в 3.30 после полуночи. Волшебницу приставили помогать двум сёстрам милосердия, а если точнее, быть на побегушках – подавать инструменты, настойки, бальзамы, помогать обездвижить раненого или наоборот привести в чувства. До этого дня девушка не видела ничего страшного. Да, царапины, да, лихорадка от нового вида гриппа, да, припадки, но ничего более. Царапая напольные плиты каблучками, девушка вбежала в лазарет и, положив палочку на прикроватную тумбочку, тут же отодвинула ширму. Обе сестры, озабоченно что-то бормоча себе под нос, пытались разрезать форму на пострадавшем. Невольно Изабелл отступила на шаг назад. Где-то будто вдали до неё донесся полный возмущения вопрос. – Как его перевозили в таком состоянии?! – И таких привозят всё больше… Тошнота подступила внезапно, когда девушки начали отдирать пригоревшую к коже ткань кителя от пока ещё живого тела. Послышался сдавленный грудной стон, но он был настолько слаб, что оказался незамеченным. Изабелл чувствовала, как волна нового рвотного позыва подобралась к самому краю горла. Волшебница инстинктивно прижала ладони ко рту и резко развернулась. Она не хотела этого видеть, ей было до невозможного мерзка и отвратительна эта картина. Такое поведение не могло остаться незамеченным. Старшая сестра распрямилась и ткнула свою хлопочущую над раненым подругу в бок. Обе переглянулись и вновь посмотрели в сторону новенькой. В их взглядах можно было чётко прочитать пренебрежение и раздражение. –Эй! – Иззи всё-таки нашла в себе силы повернуться. – Значешь, что, Уорик… – Помой-ка его сама! – одна из девушек тут же ловким взмахом Akcio призвала палочку Изабелл к себе и кинула в волшебницу мокрой тряпкой. Иззи, не успев понять, что произошло, одиноко стояла возле кушетки и не знала, что делать. Она перевела взгляд на бледное лицо юноши, полностью покрытое пеплом и сажей, опустилась чуть ниже к груди, измазанной всё в той же саже, ещё ниже к животу, покрытому засохшей чёрной кровью, ниже к лобку, к огромной, подпалённой по краям (чтоб остановить кровотечение) дыре. С полуприкрытыми глазами Изабелл, дрожащими руками погрузив ткань в таз с холодной водой, с некой опаской и брезгливостью приблизилась к бессознательному юноше. Странным неуверенным движением провела по солнечному сплетению, оставляя на груди влажный след, собирая всю грязь и кровь. Сполоснула, выжала и вновь чёткая мокрая полоса. Сполоснула и выжала, полоса. Стараясь абстрагироваться, девушка пыталась не думать о том, что именно она делает. Просто не думать. Не думать о том, что это человек. Не думать о том, что её руки касаются полувывалившихся внутренностей брюшной полости.. Не думать о том, что он вообще может быть уже мертвым. – Сестра… От неожиданности Иззи вздрогнула и надавила чуть больше нужного на рану. Полумёртвый солдат скривился (если на его измученном лице вообще можно было прочитать хоть одну эмоцию) и вновь провалился в небытие. И тут волшебницу будто поразило молнией, перед глазами промелькнуло веснушчатое лицо. Ей стало страшно, очень и очень, так, как никогда не было. Ведь этот паренёк такой же, как и её брат. Он любим, его ждут и надеются увидеть вновь. Это не просто смердящий кусок живого трупа, это человек. Это человек, которому невероятно больно, который хочет домой, к родным и близким. Глаза Изабелл защипало от жалости, сочувствия и неприязни к самой себе. Без малейшего отвращения или неловкости Иззи продолжила выполнять свою работу так, как должно: самоотверженно, чисто и аккуратно. Сделав глубокий вдох, волшебница забрала пару капель чернил и продолжила лихорадочно писать, желая успеть хотя бы до утра отправить письмо. «...я уже сто, нет, тысячу, миллион раз прокляла эту войну и тех, кто ввязал нас всех в этот ад. Лишь призрачные надежды тешат моё сердце, надежды, что это не продлится долго. Скоро мы встретимся и постараемся забыть этот постыдный и страшный эпизод в истории нашей страны. Прошу тебя, Ричард, заклинаю, хоть ты и в лагере, но всё равно будь осторожен. Остерегайся режущих заклятий в район живота, это самое ужасное, что может произойти. Не видела ещё сильнее мук, чем от режущего Secare*.

С любовью,

старшая и очень любящая тебя сестра».

Свернуть, запечатать и бросить в письменный бокс. Изабелл могла уже как минут пятнадцать назад вернуться в свою постель и забыться тревожным сном, однако девушка по-прежнему стояла у входа в комнату и сверлила взглядом щель почтового ящика. Будто всё обдумав, волшебница вновь ринулась к письменному столу. Не обращая уже никакого внимания на недовольные возгласы, зажгла лампу и, взяв новый чистый пергамент, вывела имя адресата: Марк Кейд Пембрук...