Анатомия любви

Ночь для Ассоль превратилась в бесконечный цикл из обрывков кошмаров и лихорадочного полузабытья. Каждый раз, когда она проваливалась в сон, ей чудилось, что стены её комнаты сжимаются, превращаясь в тесную столовую, где пахнет разлитым вином и старым камнем. Она чувствовала фантомную тяжесть чужого тела, прижимающего её к стене, и слышала хриплый голос, который выплевывал оскорбления прямо ей в лицо. Когда она окончательно проснулась в четыре часа утра, её подушка была влажной, а сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит кости корсета, оставленного на кресле. В комнате царил промозглый холод мартовского утра. Ассоль медленно села на постели, и тонкая шелковая сорочка соскользнула с её плеча. В неверном свете догорающей свечи она посмотрела на свои руки. На бледных, почти прозрачных запястьях расцветали гематомы — уродливые, темные отпечатки мужских пальцев. Пять пятен на левой руке, пять на правой. Леви Аккерман оставил на ней свое клеймо, и оно жгло её кожу сильнее, чем если бы это было клеймо раскаленным железом. Эти синяки были не просто следами физической грубости; они были символом её беспомощности перед его животной силой. — Мерзавец... — прошептала она, и её голос сорвался на хрип. Она поднялась, стараясь не разбудить спящую Аврору. Её движения были скованными, всё тело ныло от вчерашнего магического истощения и пережитого стресса. Ассоль подошла к зеркалу и долго всматривалась в свое отражение. Золотистые волосы были в беспорядке, глаза казались огромными на бледном лице. Она выглядела как жертва, и эта мысль привела её в ярость. Она не позволит ему увидеть эту слабость. Никогда. Дрожащими пальцами она достала из медицинского сундука рулон стерильного льна. Она начала бинтовать запястья — медленно, виток за витком, скрывая под белой тканью следы своего позора. Она затягивала бинты туго, почти до боли, чтобы физическое давление отвлекало её от ментальной горечи. Это была её броня. Сверху она натянула бордовое платье из тяжелого, плотного атласа. Это был цвет запекшейся крови — вызывающий, мрачный и бесконечно дорогой. Длинные рукава платья, застегнутые на ряд крошечных жемчужных пуговиц, полностью скрыли бинты. Она затянула корсет так беспощадно, что талия стала казаться неестественно узкой, а грудь поднялась, едва прикрытая высоким кружевным воротником. Ровно в 5:55 она уже стояла в коридоре перед дубовой дверью кабинета Капитана. Штаб еще только начинал просыпаться: где-то вдали слышалось ржание коней и приглушенные голоса солдат, но здесь, в офицерском крыле, стояла мертвая тишина. Ассоль сжимала в руках кожаную папку с отчетом, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь подошвы её туфель. Она постучала — один раз, сухо и властно. — Капитан Аккерман. Сейчас шесть утра. Я принесла отчет. Ответом ей была тишина. Она знала, что он там. Она слышала скрип пера и тяжелое, мерное дыхание за дверью. Леви намеренно заставлял её ждать. Это была его маленькая, мелочная месть за то, что вчера она посмела диктовать ему условия на плацу. Прошла минута, пять, десять. Ассоль не шелохнулась. Проходящие мимо солдаты — Жан и Конни, заспанные и помятые — замедляли шаг, глядя на неё. Она чувствовала их взгляды, скользящие по её идеальной фигуре и золотистым волосам, и это заставляло её сжимать челюсти до боли. Леви унижал её на глазах у всего корпуса, заставляя стоять под дверью, как провинившуюся служанку. Прошло сорок минут, прежде чем замок щелкнул. Дверь приоткрылась лишь слегка, приглашая войти в полумрак кабинета, который всё еще хранил запах вчерашнего вина и крепкого чая. Леви сидел за столом, заваленным картами. На нем была только белая рубашка с расстегнутым воротом, и в скудном свете ламп он выглядел пугающе бледным. Он не поднял головы, когда она вошла. — Клади отчет на край стола и проваливай, Вильверс, — бросил он, его голос был сухим и колючим, как наждачная бумага. — У меня нет времени на твои театральные выходы. — Я стояла под вашей дверью сорок минут, Капитан, — Ассоль подошла к столу, её каблуки звонко цокали по каменным плитам, нарушая тишину. — В моем мире это считается верхом невоспитанности. В вашем, я полагаю, это способ самоутвердиться за счет женщины. Леви медленно поднял взгляд. Его серые глаза были затуманены недосыпом, но в них всё еще горел тот холодный, опасный огонь. Он посмотрел на её бордовое платье, на то, как плотно оно облегает её бедра, и на мгновение его взгляд задержался на её запястьях. — Почему в бинтах? — спросил он, и в его голосе проскользнула странная нота — не то любопытство, не то скрытая издевка. — Растяжение, — отрезала она, бросая папку перед ним. — Из-за вчерашней нагрузки. Не все из нас созданы из стали и безразличия. — Или ты просто пытаешься скрыть плоды моей «невоспитанности»? — Леви встал, медленно обходя стол. Он двигался плавно, как хищник, и Ассоль почувствовала, как пространство вокруг неё сжимается. Он остановился так близко, что она ощутила жар, исходящий от его тела. — Твоя кожа слишком нежная для этого места, принцесса. Ты бинтуешь руки, но ты не сможешь забинтовать тот факт, что ты здесь чужая. В девять я приду в твой лазарет. Посмотрим, насколько твоя «химия» эффективнее обычного порядка. Когда он ушел, оставив её одну в кабинете, Ассоль почувствовала, как её трясет. Но она не позволила себе расплакаться. Она отправилась в лазарет, где в течение следующих двух часов устроила настоящий террор для своих слуг. Они драили полы раствором сулемы и хлорки, пока воздух не стал горьким и стерильным. Она сама, в своем белом халате, наброшенном поверх бордового атласа, расставляла инструменты с точностью до миллиметра. Когда Леви вошел в медпункт в девять утра, он замер на пороге. Запах был настолько резким, что обычный человек закашлялся бы, но Капитан лишь поморщился. Он прошел в центр комнаты, достал белоснежный платок и с какой-то маниакальной тщательностью провел им по верхней полке шкафа с лекарствами. — Ты тратишь слишком много ресурсов на чистоту, которую никто не оценит, — произнес он, рассматривая идеально чистый платок. — Солдаты оценят, когда их раны перестанут гноиться через два дня после операции, — Ассоль стояла у окна, солнечный свет золотил её волосы, создавая обманчивое впечатление святости. — Ваша «чистота» — это отсутствие пыли. Моя — это отсутствие микроорганизмов. Мы на разных уровнях понимания мира, Капитан. Вы видите грязь, я вижу смерть, которая в ней живет. Леви подошел к ней. Его взгляд скользнул по её шее, где пульсировала жилка. — Слишком много умных слов для девушки, которая вчера рыдала в коридоре. В одиннадцать мы идем на склад №3. Там ты покажешь мне свою «науку» на практике. Будем разбирать аптечки вылазочного фонда. И предупреждаю: там пыль, которую не брали пять лет. Посмотрим, выдержит ли твой хваленый шелк. Дорога к складу №3 пролегала через сырые подвалы восточной башни. Спускаться по узким каменным ступеням в платье с длинным подолом было настоящим испытанием. Ассоль приходилось придерживать атлас, открывая взору свои изящные щиколотки в кожаных сапожках, и она чувствовала на себе тяжелый, колючий взгляд Леви, шедшего позади. Склад встретил их запахом плесени и застоялого времени. Тяжелые стеллажи уходили под самый потолок, заваленные ящиками и тюками. — Бери опись и пиши, — бросил Леви, запрыгивая на стремянку. — Я не буду повторять дважды. Следующие несколько часов превратились в медленную пытку. Склад был настолько тесным, что им постоянно приходилось сталкиваться. Проходы между полками были узкими, и каждый раз, когда Ассоль пыталась пройти мимо Леви, её бедро задевало его ногу, а шуршание её шелка заполняло всё пространство склада. — Бинты марлевые, старый образец. Половина сгнила, — диктовал он, сбрасывая тяжелый ящик вниз. Пыль взметнулась густым облаком, заставляя Ассоль закашляться. — Это возмутительно! — она вытерла лицо ладонью, и на её лбу осталась серая полоса. — Здесь грибок! Вы храните перевязочные материалы в условиях, которые гарантируют заражение! — У нас нет другого места, — Леви спрыгнул со стремянки, оказавшись в паре сантиметров от неё. В этом полумраке его лицо казалось высеченным из гранита. — Ты думала, мы храним бинты в хрустальных шкафах? Это армия, Вильверс. Здесь мы боремся за каждый кусок чистой ткани. Он внезапно перехватил её руку. Ассоль вскрикнула — коротко и резко, потому что его пальцы сжались прямо поверх бинтов и вчерашних синяков. Боль пронзила её до самых плеч, в глазах на мгновение потемнело. — Что, больно? — его голос стал тихим и опасным. Он начал медленно задирать рукав её бордового платья, обнажая белую ткань бинта. — Ты так старательно прячешь следы моего «внимания». Но ты не понимаешь одного: здесь, на складе, или на поле боя, твоя нежная кожа — это твоя слабость. Ты бинтуешь руки, но ты не сможешь забинтовать свою природу. Ты здесь только потому, что у твоего отца много денег, а не потому, что ты готова к этой грязи. — Я спасла человека вчера! — прошипела она, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко, заставляя её смотреть на свои размотанные бинты и темные пятна под ними. — Я знаю больше о жизни и смерти, чем вы со всеми вашими ножами! — Спасти одного — не значит выжить среди тысяч, — Леви отпустил её так резко, что она покачнулась. — Тащи этот ящик к выходу. Если ты такая полезная, покажи, что твои руки могут не только держать перо, но и работать. Ящик с растворами был неподъемным. Дерево врезалось в её ладони, бинты на запястьях начали намокать от пота, а боль в синяках стала пульсирующей, выматывающей. Ассоль закусила губу, чувствуя вкус собственной крови. Она тащила этот проклятый ящик по неровному полу, её дыхание стало хриплым, а бордовый атлас платья покрылся слоем серой пыли. Леви шел впереди, его спина была напряжена, он не оборачивался, но она знала, что он слушает каждый её вздох, ожидая, когда она сдастся. Она не сдалась. Когда ящик наконец оказался на свету, Ассоль выпрямилась, её золотистые волосы растрепались, пара прядей прилипла к мокрому лицу, но её взгляд был полон торжества. — Я закончила инвентаризацию, Капитан. И я... я сама донесу это до лазарета. Подальше от вашей плесени. Леви посмотрел на неё — пыльную, уставшую, с красными пятнами на щеках, но с несломленным духом. На долю секунды в его глазах промелькнуло нечто странное — не уважение, нет, но признание её упрямства. — Иди отмывайся, — бросил он, отворачиваясь. — Ты пахнешь не цветами, а подвалом. Вечером жду отчет. И не опаздывай. Вечер пришел с тяжелыми тучами и запахом надвигающегося шторма. Ассоль, чувствуя себя абсолютно опустошенной, спустилась на кухню за водой. Ей нужно было смыть вкус пыли, который, казалось, въелся в само горло. Проходя мимо офицерской столовой, она увидела свет ламп и услышала знакомый звон стекла. Леви был там. Снова. Он сидел за длинным столом, его рубашка была расстегнута почти до середины груди, в руке он сжимал стакан с темной жидкостью. На столе стояла бутылка — та самая, из её запасов. Он был пьян, но это был не тот хмель, что приносит веселье. Это был хмель, который выпускает наружу всех демонов. — Опять ты... — он не оборачивался, но она почувствовала, как по её коже пробежал мороз от его голоса. — Заходи, Вильверс. Не стесняйся. Ты ведь так любишь смотреть на грязь, которой я являюсь. Ассоль хотела уйти, её тело кричало о бегстве, но гордость пригвоздила её к месту. Она вошла в комнату. — Капитан, вам пора спать. Завтра рано вставать. Леви резко встал, стул со скрипом отлетел в сторону. Он подошел к ней шаткой, но пугающе быстрой походкой. Его рука взметнулась и схватила её за воротник бордового платья, притягивая к себе так близко, что она почувствовала его жар и едкий запах вина. — Твое платье... — он коснулся пальцами её шеи, там, где под кружевом скрывались следы его вчерашней ярости. — Такое красивое. Такое чистое. Ты носишь его здесь, чтобы напоминать нам, какие мы уроды? Чтобы мы знали, что никогда не коснемся ничего подобного? — Пустите меня! — Ассоль попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её руки, сжимая их с такой силой, что она почувствовала, как синяки под бинтами вспыхнули новой болью. — Ты — инфекция, Ассоль, — прошептал он ей в самые губы. — Ты привезла сюда свой свет, чтобы мы еще острее чувствовали свою тьму. Ты заставляешь моих солдат мечтать о доме, которого у них нет. О женщинах, которых они никогда не заслужат. Ты ломаешь их дисциплину своим золотом и своим шелком. Он прижал её к краю стола, нависая над ней всей своей массой. Его взгляд был диким, почти безумным. — И меня... ты тоже ломаешь. Я ненавижу то, как ты пахнешь. Ненавижу то, как ты смотришь на меня своей латынью. Хочешь, чтобы я сорвал это платье прямо сейчас? Чтобы ты увидела, что под ним ты такая же плоть и кровь, как и те, кто гниет в канавах? Он наклонился и с силой укусил её за плечо, прокусывая ткань платья и халата. Ассоль вскрикнула, её тело содрогнулось от смеси ужаса и какой-то дикой, запретной искры, которая прошила её позвоночник. Леви отпрянул, его глаза на мгновение прояснились, и он увидел ужас в её взгляде. — Убирайся, — прошипел он, хватая бутылку. — Скройся, пока я не уничтожил в тебе всё, что ты так старательно бинтуешь. Уходи! Ассоль бежала. Она бежала через темные коридоры, прижимая руки к груди, чувствуя, как по щекам текут злые, обжигающие слезы. На её плече остался след от его зубов, на запястьях — новые кровоподтеки. Она ненавидела его. Она хотела стереть его из памяти, стереть его запах со своей кожи.