Мармелад

      Весеннее солнце игривыми лучами пробивалось в кабинет школьного директора, скользнуло по лицу мужчины, что, сжав скулы, слушал очередную жалобу на сына. За одиннадцать лет учебы кабинеты учителей-завучей-директоров стали привычным, школы сменялись одна за одной, а жалобы теперь казались лишь шумом.       Нужно лишь выслушать и согласно кивнуть — не более.       Нужно лишь выслушать, постараться не высказать ворох претензий в противовес, обещал ведь.       Обещал себе, ей, но сдержать слово — чертово слово пацана — все не выходило. Ровно, как и не выходило отделаться от прошлого, что дулом пистолета упиралось в спину, дышало зловонно-горячо прямо в шею. Не отпускало и на секунду.       — Вадим Андреевич, это уже переходит все границы. Вы понимаете, что ситуация накалена настолько, что Руслану грозит отчисление!       — Понимаю. — Коротко отозвался и устало вздохнул. Привык.       Сумасшедше хотелось курить.       Основную суть претензии он упустил, глубоко задумавшись: смотрел то в окно, то на сына, на губах которого плясала лишь самодовольная усмешка. Ни капли раскаяния, лишь возрастающее самомнение. Как он похож на нее. Искорки в глазах, живые-живые, наивные, трепетное сердце и трогательные едва-едва заметные веснушки, совсем не соответствующие стали в характере.       Как же он похож на нее…       Руслан едва ли скрывал победную улыбку, смотрел в отцовские глаза без капли сомнения, ведь он — победитель. А победителей, как известно, не судят. Более того — не судят, а радостно встречают, ликуя. По крайней мере так учил отец. Всегда учил, зажав неизменную сигарету в зубах. Касался теплой ладонью мальчишеской макушки и прижимал к себе.       — Я вас понял. Приму все возможные меры. — Дежурная, привычная фраза.       Не значит больше ничего она — пустая.       — Понимаете, Вадим Андреевич, при всем уважении, я вынуждена поднять вопрос на педсовете…       — Понимаю. Поднимайте. — Вновь отозвался Вадим и вздохнул теперь раздраженно, сменяя, казалось, вековую усталость. — Это все? Про поведение сына я слышал неоднократно, вот только интересно получается, что всегда находится веская причина. Руслану я верю. — Голос его давно приобрел стальные нотки.       Ледяные и бескомпромиссные.       — Дело не только в поведении. Основной вопрос — драка, которую учинил ваш сын.       — Я говорил уже, что придурок этот получил за дело! — Мальчишка вспыхивал моментально, вскинул на отца мрачную, бездонную синеву.       — Ты сломал, Руслан, однокласснику нос. Более того! Принялся добивать уже лежащего на асфальте — это неприемлемо в стенах нашей школы. — Голос директора не дрогнул, не сменил тягучей монотонности. — Мальчика увезли на скорой, Вадим. — Окинула мужчину пристальным, цепким взглядом. Оценивала. — Андреевич.       — Это было за стенами школы. Во дворе. — Едко усмехнулся парень, однако ухмылка соскользнула с губ, стоило заметить мелькнувшее лишь на секунду неодобрение в отцовских глазах.       — Желтухин, паясничать ты можешь дома, но никак не со мной. Все можно решить словами, драка — это удел дворовой, извини, босоты.       — Не всё! Некоторое решается только ударом по морде! — Сквозь зубы процедил Руслан. Сопротивлялся, казалось, кусаться готов был до последнего. На щеках заиграла кровь.       Вадим молчал, всматривался, сощурившись. Слова сына бесценно важны. Его позиция — первостепенна.       — Что значит «ударом по морде»?! Не забывай, юноша, ни с кем ты разговариваешь, ни где находишься.       — То и значит! У него — морда, иначе как объяснить, что вылетает из пасти?!       — Свою позицию всегда можно донести словами. — Вновь обозначила позицию женщина, слегка вскинув подбородок. — Мы находимся в современном, цивилизованном обществе.       — В моем обществе за оскорбление матери бьют сразу в зубы. — Отрезал Руслан и снова заглянул в отцовские глаза. — А за то, что говорил Холмогоров, вообще добивают. Он меня, кстати, тоже ударил! — Совсем по-детски провел кулаком по разбитым губам, силясь хоть сколько-то отделаться от поганого наваждения, от дурацкого кома невысказанной горечи прямо в горле.       — Что же Илья такого сказал?.. — Смягчился голос. — Знаешь, Руслан, я все же убеждена, что нужно быть выше всех сказанных слов, важно сохранить в себе человечность, что бы ни происходило. Важно оставаться человеком.       — Я не согласен! — Голос предательски дрогнул.       — Выйди. — Кивнул Вадим, коснулся ладонью мальчишеского плеча.       — Но!.. — Возразил он, ощущал острую необходимость высказаться. Глаза блестели, а скулы сжаты с такой силой, что говорить выходит едва ли.       — Я сказал — выйди.       Возможность для спора растаяла, растворилась под тяжестью бескомпромиссного отцовского тона. Мальчишка, что едва-едва боролся с саднящей болью где-то за ребрами, вышел из кабинета, едко хлопнув дверью. Выражая нехитрым, импульсивным действием все то, что кровью кипело в сердце.       — Вы считаете, что такое поведение ребенка — это нормально? Мальчику уже семнадцать лет, вы осознаете, что его ждет, если ничего не изменится?       — Я уверен, что не вам судить, что будет с моим сыном. — Сквозь зубы цедил Вадим.       — Вадим Андреевич, вынуждена отметить, что Ильдар Юнусович, прося меня зачислить вашего сына в школу, отметил, что вы воспитываете мальчика один. Я пошла навстречу и взяла ребенка практически в конце учебного года. Знаете, мой опыт работы с детьми позволяет мне сказать, что в воспитании должны принимать участие оба родителя. Понимаете, о чем я?       — Мою жену убили. На глазах нашего сына. — Отрезал Вадим, в глазах лишь вспыхнувший яд. — Руслану было шесть. В шесть лет мальчик увидел, как его маму застрелили из пистолета. Прямо вот сюда. — Желтухин указал на грудь. — Хладнокровно и без капли сомнений. — Понимаете, о чем я?       — Понимаю… — Лишь коротко ответила женщина, опустив взгляд.       — А я — вас. Приму все возможные меры, чтобы поведение моего сына в этой школе стало лучше. До свидания. — Коротко кивнул и вышел из кабинета.       — Пап. — Отозвался Руслан и встал с дивана. Спесь растаяла — успокоился.       — Поехали домой. — Вадим подмигнул сыну тепло-тепло, совсем, как в детстве.       Весна, успевшая едва-едва расцвести, нежная, еще робко-прохладная, латала сердце. Даровала бескрайнюю синеву неба, позволяла дышать глубоко-глубоко. Ласкала, целовала щеки свежестью, улыбаясь пением птиц.       Город мелькал за окном машины безжалостно, не давал и на секунду зацепиться взглядом за ларьки, крыши, голубей. «Девушка мечты, в этот вечер не со мной осталась ты, я тебя нарисовал, я тебя нарисовал, только так и не познал твоей любви. Я не верю, что пройдёт моя любовь и тебя я не увижу больше вновь, без тебя я жить устал и тебя нарисовал, я тебя нарисовал.»: доносилось из колонок.       — Оставь. — Руслан оторвался от окна, заметил, что отец потянулся к магнитоле. — Ты злишься на меня, да?       — Как зарядил-то хоть? — Усмехнулся Вадим.       Простой вопрос. Теплая, вовсе не едкая, усмешка. Не злится, конечно.       — Как ты учил! — Оживился мальчишка, заерзав. — Бам! — Печаль, казалось, отступила. Демонстрировал удар, не сумев сдержать улыбку. — И потух!       — Молодец. — Одобрительно кивнул и закурил. Всегда горой, чтобы ни натворил. — Не злюсь, сын.       Только не на него. Только не на ее копию…       «И картина моя, рисовал её я, вдруг ожил образ твой, улыбнулась. Сказав нежно: «Прости, ты меня не ищи», и в голубку, смеясь, обернулась.»: звучало из колонок, погружая в то, что давно ушло, оставив кровоточащую беспрерывно рану навечно.

Девушка мечты,

в этот вечер не со мной осталась ты,

я тебя нарисовал, я тебя нарисовал,

только так и не познал твоей любви.

      — Ниночка! — Вадим устало потер переносицу, отложил бумаги в сторону. — Сделай тише!       — Не-а! Не сделаю! — Засмеялась Нина, и, присев за барной стойкой, загремела бутылками, явно что-то искала. — Нашла! — Победно воскликнула она.       — Я работаю, хорошая моя.       — Вадим! С тобой девушка мечты, сын с крестным, а ты решил, что в этот вечер тебе компанию составят бумажки? — Голос ее звучал, блеснув озорными нотками. — Твой отец, кстати, привез.       Подошла к нему, сдув с лица непослушные кудри, поставила на стол бутылку и два бокала. Один — со сколом, едва-едва заметным, но все равно ее любимый. Мама подарила на свадьбу, а этот был особенным.       — Девушка мечты… — Тепло улыбнулся и сдался ей всецело.       — А еще Цыган сказал мне, что Русланчика привезет только к десяти вечера! Но это по секрету. — Подмигнула ему и села на колени, крепко обхватив шею.       Было хорошо. Было так тепло.

      Я не верю, что пройдёт моя любовь и

тебя я не увижу больше вновь,

без тебя я жить устал

и тебя нарисовал, я тебя нарисовал.