Стокгольмский синдром.

«я молился нервам и не интересовался

богами… Я сидел с тобой ночью в темной комнате,

курил, и музыка играла, а рай меня не

интересовал. Но это тоже настроение»,

- Егор Радов,

«Я\Или Ад».

Глава VI. Инобытие бытия. - Вики, ты? Всадник, повернувшись, с удивлением глядел на девушку. - Я! – выкрикнула Вики, и меч, пусть и с хрустом, но легко, как нож в масло, вошел в грудь ее врага. Тот смотрел на девушку недоуменно: он не ожидал этого от нее. Почему? Разве не прерогатива Смерти – бороться за свою жизнь? Кто, как не он, должен был ждать подвоха на каждом углу? Уокер все терла и терла глаза: казалось, их застлали кровавые брызги, как фонтан вырвавшиеся из рассеченной грудной клетки: кругом все алело, хотя секунду назад лишь палые огни пламени да наряд Вики добавляли пейзажу цвета. - Что за вздор? Какого хуя? Я не… - она моментально осела на землю, по маковым лепесткам зазвенели слезы. И какого черта перед ней сейчас Голод? Она же самолично вонзила клинок в Смерть…

***

(Чуть менее, чем за сутки до этого)

- Вот. Моя часть уговора, - Ребекка выложила на письменный стол Мальбонте нечто, напоминающее мелок, и бутыль vinho verde – прозрачного, как и было обещано. Мальбонте же достал из кармана какой-то серый и поросший мхом булыжник и победоносно кинул его к мелку и вину: - А вот и мое обещание. - Предполагалось, что ты достанешь кровь, - Ребекка начинала заводиться. И зачем только она связалась с этим чертовым метисом? – а не секрет состава совкового бетона по ГОСТу. Юноша только рассмеялся. - Как я понимаю, достаточно будет и капли? Главное, чья́ эта капля. - Верно, но… - В таком случае, приглядитесь внимательней. И действительно, на куске бетона красовалось багряное пятнышко. Насладившись удивленным лицом Ребекки, Мальбонте продолжил: У Вики язык без костей. Она всем растрепала, как Всадник перенял на себя ее рану, еще тогда, на военбазе. А где рана – там и кровь, не так ли? - Но его ли кровь? - Да Вы сами прислушайтесь. Пахнет ментолом и табаком, - от камня буквально сквозило энергией Голода. - Осталось только напоить Вики до того, как она полетит за цепями. Отложим на завтра: Вознесение Иоанна – отличный повод угостить ее бокалом вина. Спасибо, Мальбонте. - Слышать благодарность из Ваших уст – приятней, чем от кого-либо, - Метис улыбнулся. – А ведь когда-то я хотел на Вас равняться, быть таким же сильным, как и Вы. - Глупость, мы и знакомы то до моего убийства не были. - Что ж, с одной стороны, и так. Но Вы, будучи серафимом, пару раз приходили к Бонту. - И правда! Прости, никогда не воспринимала Вас как одного человека. - Я знаю. Спасибо. Повисло неловкое молчание. Мальбонте вдруг резко поднялся со своего стула; Ребекка тоже встала, собирая со стола все необходимое для приготовления зелья. Но оба камня тут же посыпались обратно на столешницу, бутылка чуть было не упала, заходив по донышку. Руки Мальбонте вдруг сжали плечи женщины, и он, сам для себя неожиданно, ее поцеловал. А она… она не оттолкнула. Почему? И так ли это важно? Долгий поцелуй, перерыв на вдох. - Ты просто видишь во мне Вики, ты до сих пор по ней сохнешь. Кончай. - Или тебя в ней. И снова поцелуй: теперь еще дольше. Искристый, пьянящий, невозможный. Бля, что же они творят? Но какой-то флер апокалиптического пожирающего пламени таился в этом во всем: они оба боролись за этот мир, оба же и понимали: вряд ли борьба эта увенчается успехом. А значит, всем им гореть, всем им предстоит погибнуть. И важным становится только то, что успели совершить. Когда-то для всех дел у них была вечность, теперь же вечность эта могла окончиться в любую секунду. Оттого ощущения острее. Оттого замутнен разум. Оттого они, оба стальные машины для расчета пути к успеху, сейчас совершают одну из самых главных ошибок в их жизнях. Но что есть жизнь – как не возможность совершать оплошности? Очередной перерыв: - Я разве похожа на человека, который может дать волю чувствам, когда знает, как стоит поступить правильно? - А я? Я похож? И снова прикосновение губ. Безумие. Но ведь ему не показалось, да? За последнее время они стали с Ребеккой гораздо ближе, чем когда-либо. И, если она хотела оттолкнуть – она всегда могла это сделать. Но не сделала ведь. А значит, Мальбонте не ошибся. И ее́ к нему тянуло. Пусть это лишь крохотная симпатия или уважение – неважно. Но она позволила происходящему сейчас случиться, и этого было достаточно. А происходило все слишком быстро, слишком поспешно: Мальбонте не был любителем торопливого секса, но отчего-то сейчас нарочно растягивать удовольствие ни ему, ни Ребекке совсем не хотелось. Его руки на ее бедрах, ее – под мужским пиджаком. Последний падает на пол, лампасами звеня о паркет, а невинная юбка-миди, так подходящая пусть и бывшему, но серафиму, задрана так, что даже у видавшей виды проститутки раскраснелись бы от такого щеки. Топ разодран, пришитый бисер трелью рассыпался по все тому же паркету, волосы растрепаны у обоих. И вот они уже на кровати. - Нет, ты права. Не стоит, ты будешь об этом жалеть, - назвал ее «на ты». - Да пошел ты! Я сама могу решать за себя, - Ребекка дернула метиса на себя, прижимаясь шеей к его губам. Будь, что будет! Да, сейчас тот, кто ее убил, нагло залез руками под ее юбку, попутно с изучением всего, что той полагалось скрывать, стягивая и юбку, и нижнее белье. Да, сейчас бывший ее дочери оставил на шее такой силы засос, что даже с регенерацией бессмертных пройдет еще нескоро. Да, сейчас ее шестьдесят семь раз внучатый дядя (это даже звучит смешно, но она считала) сорвал с ее уст такой громкости стон, что позавидовали бы лучшие оперные дивы. Да, она с Винчесто, и это все так неправильно… Так неправильно, что она душу готова продать любому, кто их скупает, лишь бы этот чертов метис поскорее вошел! Ему и самому уже не терпелось, но если ему – плевать, то вот Ребекке… Впрочем, она права: она сильная женщина и ответственность за свои решения привыкла брать на себя полностью. Может, и ей плевать на все-все, кроме этого единого мига? О Шепфа, как же в ней хорошо! И дело вовсе не в физиологии. Жарко, здесь становится слишком жарко. Темная энергия порывом выбивает стекло в комнату, туда врывается ветер. Он шалит, разбрасывая по подушке и без того взлохмаченные волосы женщины, сталкивает в сторону каплю пота, которая вот-вот сорвется со лба Мальбонте, треплет и его голову. Он старается быть как можно мягче, да только выйдет ли? Слишком уж все происходящее нереально, желанно, доступно - вопреки логике. А у Мальбонте редко что-то происходило вопреки логике и планам. Оттого настоящее было еще более невероятным, притягательным. Как же он ее хотел! Хотел довести до оргазма, хотел, чтобы, находясь здесь с ним в одной постели, она забыла о том, что когда-то ему пришлось ее убить. О нет, только не сейчас! Сейчас он не будет об этом думать! Все мысли на нее, на нее одну! И ей, ей тоже так хорошо! Задание, трактовки, Танатос, цепи! Как же это все далеко! Есть только она и он, только она и эта невозможная связь: они ненавидят друг друга, кроме того, она в отношениях. Но, Шепфа, как же это все заставляет волнение вперемешку с похотью заливным застывать внизу живота, как же это возбуждает. Ей давно недоставало такого. Да и, признаться, ощущать себя желанной ей тоже нравилось. Но мысли в сторону! Они оба словно меркнут во всем этом опиоидном удовольствии, и если героин – это как сто оргазмов по всему телу, то это был он: героиновый приход. - На земле про такого рода поступки говорят «сорвало резьбу», - Ребекке потребовалось много времени, чтобы отдышаться; смогла говорить она еще нескоро, своим голосом, что был ниже обычного и с хрипотцой от бесконтрольных стонов, разрывая тишину. Мальбонте лишь молчал и глядел в потолок с, как когда-то говорила Вики, «лепниной в стиле рококо». А еще он думал, во что это все может вылиться. Хороша мать, упрекала свою дочь в «порочной» связи со всадником, а сама… Целуя Ребекку, Мальбонте на сотню процентов был уверен: она пожалеет, он – нет. Но теперь, когда все закончилось, и дама бегала по комнате, стараясь собрать свою одежку, в голове его носилось только: зря, зря, зря. Он не хотел, чтобы она уходила, а она сейчас убежит. Убежит, и больше не переступит порог этой комнаты. Да и их отношения в Ордене станут куда сложнее, наверняка она будет его избегать. Хотя, так поступила бы Вики. Ребекке достанет ума вести себя, словно ничего не было. Станет ли от этого еще больней? - Ты порвал мой топ. Будет рубашка? Метис подошел к шкафу: только черные. Не ангелу, тем более экс-серафиму в такой ходить. Ну да экс-серафиму не пристало и ебаться со своим убийцей, находясь при этом в отношениях. - Только черные. Без рубашки ты вызовешь куда меньше вопросов, чем в черной. - Блядство. А еще экс-серафиму не пристало так выражаться. - Ты же метис, какого черта у тебя все черное? Где твое хваленое равновесие? - Может, тут остались вещи Вики. Я гляну, - бросил Мальбонте как бы невзначай. На лице Ребекки промелькнула ухмылка. И как ее угораздило: связаться с бывшим ее дочери, от которого она ее отговаривала, которого ненавидела всем своим сердцем, труп которого мечтала однажды обнаружить на поле боя? Но она, как и обещала, не жалела ни о чем. Каждый забывается, как может. Ее забвением были опасные связи. С тех пор, как отменили закон о неприкосновении, их с Винчесто роман утратил какую-то изюминку, яркость. Нет, она любила этого демона всем сердцем, но… Забыться уже не получалось. Хах, обвиняла Вики в стокгольмском синдроме, а сама попалась на элементарный адреналиновый крючок. Ебаная нейромедиаторная наркоманка! Но быть логиком – не значит не испытывать чувств. Быть логиком – значит принимать их в расчет, и не дать им взять над тобою контроль без твоего на то разрешения. Она учитывала, принимала в расчет. И сейчас короткая непозволительная интрижка – то, что ей нужно. Покопавшись на антресоли, Мальбонте выудил нечто белое, при том непозволительно короткое с огромным декольте и вырезом на спине, но длинными рукавами: - Это самое приличное, что мне удалось отыскать. - Спасибо. Вещица пришлась в пору, «у Ребекки восхитительная грудь, да и вообще фигура», - подумалось тогда метису. Все так. А еще она умела этим грамотно пользоваться, взять хотя бы тот же случай с Фенцио… - Я знаю, ты не тот бессмертный, что станет о подобном распространятся. Но все же попрошу: Винчесто ни слова. И да, все еще в силе. – Она не спрашивала, она утверждала. - Как скажешь, - как можно безразличней кинул юноша. - Я поговорю с Пайком, естественно, не посвящая в суть дела. На Вознесении он поднесет тебе два бокала, в том, чья ножка с золотым отливом, порошок. Выпьете с ней вместе, нужно проконтролировать процесс. Со мной она пить не станет. Ребекка кивнула, надавила на ручку двери, и тихо вышла из покоев Мальбонте. Она снова чувствовала себя как нашкодившая школьница, и вновь ее сердце отстукивало нечто, напоминающее биты для земного рэпа. Если этот метис не спизданет лишнего – а за ним такое никогда не водилось – то все пройдет отлично. Можно даже сказать, ей понравилось.

***

- Вики, ты? Всадник, повернувшись, с удивлением глядел на девушку. - Я! – выкрикнула Вики, и меч, пусть и с хрустом, но легко, как нож в масло, вошел в грудь ее врага. Тот смотрел на девушку недоуменно: он не ожидал этого от нее. Почему? Разве не прерогатива Смерти – бороться за свою жизнь? Кто, как не он, должен был ждать подвоха на каждом углу? Уокер все терла и терла глаза: казалось, их застлали кровавые брызги, как фонтан вырвавшиеся из рассеченной грудной клетки: кругом все алело, хотя секунду назад лишь палые огни пламени да наряд Вики добавляли пейзажу цвета. - Что за вздор? Какого хуя? Я не… - она моментально осела на землю, по маковым лепесткам зазвенели слезы. И какого черта перед ней сейчас Голод? Она же самолично вонзила клинок в Смерть… С глаз как будто спала пелена, словно кто-то рассеял морок: не было ни пожженной соломы, ни всплывшей дохлой рыбы: все так же красиво, как было всегда до того. Разве что птицы не пели, да не шелестели мыши, уязвленные силой Третьего Всадника. - Нет, нет, нет… Этого не может быть… Я не могла… ты не можешь меня так бросить, не можешь умереть! Я ведь… – Вики кинулась к Голоду, изо всех сил стараясь как-то перенять его боль – нечто подобное он делал когда-то с ней, пытаясь забрать его рану. Может, если этиологии их сил схожи, и у нее выгорит? Голод пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта текла лишь густая темная кровь. Почему-то такая теплая, не в пример его всегда ледяным рукам и дыханию. Она безотрывно смотрела на то, как тух его взгляд; смотрела бы – да вот только взор застилался соленой пеленой слез, все плыло перед глазами, а капли воды с ее подбородка с грохотом разбивались о поверхность кровавой лужицы, образовавшейся на рубашке Всадника. Что было делать? Когда-то на Земле в универе ее часами мучали ненужными курсами по оказанию ПМП, но теперь совсем растерялась: тот, кто так ей дорог, сейчас содрогался в предсмертных конвульсиях, сейчас не до воспоминаний. - Не умирай, не умирай, прошу… - никакого ответа. Руки трясутся: стоит ли вынимать меч? Можно ли это вообще делать? А вдруг, все обойдется: у нее ведь не было намерения!? Точнее, было, но… не в отношении его же! Да вот хватит ли этого для Провидения? Вики осторожно сжала рукоять клинка – теперь он показался ей куда более тяжелым: невыносимо, неподъемно. Ладони тряслись, шум сердца отдавал по барабанным перепонкам: тук-тук-тук. Медленно, прорезая остатки тканей по краям и надсекая уцелевшее, лезвие двинулось вверх. Вики искоса посмотрела на рану – смотреть прямо ей недостало смелости. Рассеченная бледная кожа контрастировала с по-особенному яркой и бурой кровью, та клокотала, переливалась за края, с каждым вздохом на мгновение останавливаясь, а на рваном выдохе продолжая свой путь. Розово-фиолетовым наваждением казались облепленные соединительной тканью ребра – они тоже просматривались через зияющую дыру. И сердце. Такое же, как у людей: большое, рыжеватое с желтыми вкраплениями, бьется. Все еще бьется – каким-то чудом. Его тоже задела заостренная сталь, и левое предсердие практически полностью попало под прокол. Как же хорошо, что тогда папа не смог ее уговорить на медицинский: она бы не смогла такое видеть каждый божий день. Или все дело в том, насколько дорог тебе страдающий человек? - Ну жеее, - она пыталась остановить кровь, перевязать рану какими-то кусками рубашки, наложить жгут – бесполезно. Кровь и так почти не текла, но не потому, что сработала какая-то из мер: сердце почти не билось. - Умоляю-ю! – Вики уже и сама не знала, кого молила. Шепфа? Мертв. Матерь Жизни? Смешно! – Зеркальце, мне бы зеркальце! - Туп-трынд-туд-утд, - все громче и напористей становился шум в ушах. Плевать! Зеркальце? Жаль, что аппарат жизнеобеспечения с собой не захватила! Не было у нее с собой ничего, зеркала уж и подавно! В ход пошла бляшка ремня, она нежно, словно могла этим невинным движением навредить, поднесла ее к гипсовым губам мужчины; держала долго-долго, пыталась не плакать, внимательно глядела на холодную поверхность металла. Она оставалась все такой же сверкающей: и через секунду, и через две, и через десять. А это значило лишь одно: Всадник не дышал, иначе железка непременно бы покрылась испариной. - Жвих-Хрыст-питшшш, - гвалт в голове становился назойливым писком, постепенно заполнял ее сознание. Стоять на ногах Вики было уже невмоготу. - Девочка моя, милая, - тихий-тихий шепот. Уокер неистово трясет железяку – все так же блестела она в лучах яркого Солнца! Быть не может, Голод же только что говорил! Стук ее сердца проходил лейтмотивом через все ее попытки привести Всадника в чувства, превращаясь в какой-то ужасный барабанный бой. - Девочкааа мояя, хахахаха, - какой-то злой смех. Плевать. Пусть жизнь и не дешевая мелодрама, но Вики уже была готова начать делать искусственное дыхание «рот-в-рот»; писк и отчаянные вопли, что раздавались не то внутри, ни то снаружи ее черепной коробки, однако, ее планам помешали. Гвалт и барабанный ритм сердца, стучащий по голове, накрыли ее полностью, не оставляя и малейшей надежды на спасение: не ее – Всадника. Она осела, голова вот-вот была готова лопнуть. И поделом ей! Она заслужила! Какая же она глупая! Она его выгнала, выставила, а потом и вовсе попыталась убить - не дала Голоду и возможности унести с собой в Вечность хоть сколько-нибудь приятные моменты. Столько всего совпало, сведя их вместе: на том задании на человеческой базе оказалась именно она, ее способность к нему прикасаться, находиться рядом с ним, говорить и слушать. Тот бал, на котором она попала к нему в плен. А еще ее своевременный разрыв с Мальбонте: будь бы она в отношениях – никогда бы не позволила испытывать себе чувств. Но минутная слабость тогда, и вот уже жертва сочувствует своему заточителю, понимает его, сопереживает. Не потому, что он заключатель – нет! Вопреки этому! Но сильней Провидения только человеческая глупость и слепота! Почему она не желала проявить хоть немного терпения и дать Всаднику определиться? Она не может ошибаться: между ними было что-то. Да вот только чему-то этому уже не суждено будет раскрыться и вылиться в нечто. Кто знает, как бы все повернулось, пропусти бы она ту фразу мимо ушей? Не знай бы она, хоть и бегло, язык тьмы? Может, она бы успела побыть счастливой хотя бы немного. Она уже и не помнила, когда последний раз была. Когда ты бессмертен, для счастья всегда почему-то выбирается «потом». Еще успеется, ведь впереди вечность! А теперь – так глупо! – они лежат и умирают здесь вдвоем, так и не успев найти себя среди себя самих же. «Неужели, так все и закончится?» - едва ли эта мысль в голове Вики успела оформиться, слишком уж адскими были боли, но она была последней, прежде чем девушка погрузилась в беспросветную тьму. - Так тихо кругом… Неужто, это Небытие? Даже река, что протекала неподалеку, не издавала ни звука. - Не дождешься, девочка моя. Небытие – это лишь инобытие бытия, а это… Хах, я даже и не знаю, как обозвать на вашем языке. Пусть будет по реке – Ахерон. Царство тьмы, - перед ничего не понимающей Вики, огромный и вселяющий страх, стоял Шепфамалум. - Что-то вроде Ада, но для бессмертных? – Вики, казалось, уже все равно. Ей бы радоваться: она мыслит, она есть! Но с обретением сознания возвращалась и вина за меч в сердце Голода, за, пусть и неосознанный, но нож в сердце того, кто ей доверял, хотел понять, что значит «любить», и отчего-то стал ей очень дорог. Мальбонте не часто рассказывал о Шепфамалуме, но того, что было, хватало в избытке, чтобы понять: личность не из приятных. Даже странно, что он не рвет и мечет, не кричит, не применяет адские муки, а лишь вопросительно смотрит на нее с выражением лица «совсем дура что ли?», но даже это не решается озвучить. Стало быть, ему что-то от нее нужно? - Нет, дорогая. Ты в Ахероне – царстве тьмы. Предвкушая дальнейшие расспросы: нет, не умерла. Хотя, кто знает, что было бы для тебя лучшим исходом. - Тогда почему я здесь? - Мой мальчик совсем не хочет меня слышать! – он патетично всплеснул руками в явном сарказме. Но даже несмотря на иронию, Вики удалось заметить что-то в его глазах: тоска ли по Малю? По единственному существу, кто разделял с ним муки тьмы на протяжении веков. – Он затыкает себе уши (хоть и знает, что это не поможет), принимает убойные дозы разноперых веществ с Земли, постоянно выталкивает из своего сознания! А у меня для него есть что-то важное! А, помимо Маля, общаться я могу только с тобой, девочка моя. Вот ты и передашь ему мой добрый привет! Повторюсь, это важно. Не я ли помог вам, предупредив о всадниках? - Мальбонте. Его зовут Мальбонте. И потом, я не смогу заставить его тебя послушать. Никто не сможет. Ты должен это знать: отчасти, это результат твоего воспитания. Шепфамалум рассмеялся: - О, не волнуйся. Твоя задача только в том, чтобы передать мои слова. А уж в том, что он использует полученную информацию по назначению, я уверен. - Но почему бы тебе самому с ним не поговорить? - Тебя, в отличие от своего когда-то истязателя, он хотя бы выслушает. Не все же влюбляются в тех, кто держит их в заточении, да, девочка моя? – божество раскатисто захохотало. Глаза уже налились слезами, и она была готова заплакать, как вдруг огромной волной накатило на нее осознание. Не причем тут была эта ебаная комната! Не причем была первоначальная холодность Голода! Она влюбилась в него не благодаря им, но и не вопреки. Это все не более, чем череда случайностей. Вики влюбилась в него за осторожное его любопытство, за неподдельный интерес к ее делам, к вообще всему окружающему миру. За то, что тот проводил с ней время, и слушал, всегда-всегда слушал ее. И постоянно поддерживал, хоть и вообще не знал, что это такое. Неустанно твердил: никакая она не пустышка, и смог победить даже ее, Вики, неуверенность. Эта привязанность не могла быть стокгольмским синдромом, не могла быть порочной, потому что будь бы он хоть ангелом, хоть демоном, хоть дождевым червем, она бы все равно отдала бы ему свое сердце – сейчас она отчетливо это видела. Она в него влюбилась не потому, что так велели слепые чувства. Она в него влюбилась за то, кем он был. Пойми бы она это хоть немногим раньше! - Слушай внимательно, моя девочка: et si Mater praevaluerit contra unum, duo resistunt ei. Opera filiis duobus utilis est. Так ему и передай. Что ж, от Шепфамалума странно было бы ожидать, что он надиктует ей послание для Мальбонте на обычном языке. Но и для языка тьмы лексика была странной: кроме слов «мать», «сыновья» и пары предлогов, Вики не поняла ничего. Остается лишь только скороговоркой выдать это Мальбонте. Хах. То есть она жива, наверняка видит это все во сне. Очнется сейчас, откроет глаза. Да только вот рядом с ней никого не будет. Его́ не будет. Не будет Голода. О Шепфа, она проебала единственного человека, которому была искренне интересна. Нет, не проебала: она самолично вонзила в его сердце меч. Идиотка. Но если десять лет жизни с Мальбонте ее чему-то и научили, так это мести. И она отомстит! Отомстит тому, по чьей вине это произошло! И месть ее будет ужасна: ведь в этом мире есть вещи, гораздо страшнее смерти. Первым, что увидела Вики по пробуждении, стали белоснежные накрахмаленные простыни. Долго она пыталась сконцентрировать взгляд на их рисунке, хотела убедиться – это не сон, не фантом - реальность. На удивление, удалось. Огромных усилий ей стоило приподнять торс. За письменным столом сидел Мальбонте и, как ни в чем не бывало, заполнял какие-то бумажки, листал книги. - Какого черта я здесь делаю? – Вики разрезала тишину своими голосовыми связками так неожиданно, что метис вздрогнул, после чего, однако, продолжил демонстрировать невозмутимость: - Лежишь, очевидно. Приходишь в себя, - на его лице на долю секунды застыло выражение беспокойства, - после приступа. С тобой говорил Шепфамалум, да? - Да. Я все передам, но сначала расскажи мне, прошу: что с Голодом? Как… почему все та́к вышло? - Я понятия не имею, что с Третьим Всадником. И я ему не сторож, чтобы это знать. - Как я могла его убить? Я же не хотела! - Убить? – Мальбонте вскочил со своего места. Он редко показывал эмоции, но сейчас открыто демонстрировал удивление. - Я… я не знаю, как так вышло…. Я думала, я ви́дела Смерть, но… - сил рыдать уже не было, как не было и слез. Лишь голос дрожал у Вики, и беззвучно надрывалась грудь. – Я продырявила сердце одному из самых дорогих для меня существ, Мальбонте, - и густые редкие капли все же заскользили вниз по длинным ресницам. Метис сел на край кровати и… обнял девушку. Словно понимал, как ей больно. Хотя, откуда ему знать? - Ты так им дорожишь. – Не вопрос – констатация факта. – Твоя мать уверена, что это Стокгольмский синдром, но… верно, и Серафимы ошибаются. Вики не нашла сил отвечать, она просто воткнулась в мужское плечо и остатками не смытой косметики и слезами марала рубашку. - Вики, послушай. Послушай внимательно, - он чуть встряхнул ее. – Пожалуйста, успокойся. Ты спрашивала, что ты тут делаешь? Ты тут потому, что в Школу тебя принес Голод. Ты не убийца, Вики. По крайней мере, не убийца Голода. - Погоди, что? - Жив твой суженый-ряженый, жив. Но, если ты говоришь, что пронзила его мечом, это значит лишь одно: он пустил цепи Танатоса в ход. И теперь на Небесах и в Аду мораторий на смерть. Мы опоздали.