Стокгольмский синдром.

“Но посколь­ку ко Глад­ной богине

Не было досту­па ей, ибо волею судеб не могут Голод с Цере­рой сой­тись, обра­ти­лась она к Оре­аде Сель­ской, одной из нагор­ных богинь, с таки­ми сло­ва­ми: «Некое место лежит на окра­ине Ски­фии льди­стой, Край безот­рад­ный, зем­ля, где нет ни пло­дов, ни дере­вьев;

Холод кос­не­ю­щий там оби­та­ет и Немочь и Ужас, Тощий там Голод живет. Вой­дет пусть Гла­да боги­ня В гнус­ную грудь свя­тотат­ца; и пусть ника­кое оби­лье Не одо­ле­ет ее. Пусть даже меня пре­воз­мо­жет»

…

Изда­ли видя ее, подой­ти не реша­ясь, одна­ко,

Пере­да­ет ей боги­ни сло­ва; но лишь малость помед­лив, — Хоть и была дале­ко, хоть едва лишь туда появи­лась, — Голод почу­я­ла вдруг, — и гонит обрат­но дра­ко­нов!”

-        Овидий, Метаморфозы. 8, 790…

Глава VII. Персонификация устремлений. - Жив твой суженый-ряженый, жив. Но, если ты говоришь, что пронзила его мечом, это значит лишь одно: он пустил цепи Танатоса в ход. И теперь на Небесах и в Аду мораторий на смерть. Мы опоздали. Голова Вики была готова взорваться: она все еще не отошла после приступа, окружение плыло, мысли не поддавались рассудку. Соображать было ой как не просто, но самое главное из речи Мальбонте она выцепила отчетливо: жив. Голод жив! И радость от этой новости затмила все: в том числе и известие о применении цепей. Последнее громогласно декламировало: они снова проиграли. Шансов на победу, на выживание с каждой попыткой становилось все меньше и меньше; шаг за шагом Орден упускал возможности противостоять апокалипсису. Эта, пожалуй, была одной из последних. Ей бы расстроиться, но… она как девчонка, безответственная и взбалмошная, радовалась, что один из всадников уцелел. Ее Всадник! Радовалось возможности исправить свою оплошность, возможности извиниться. Возможности хотя бы на миг стать счастливой. И пусть затем мир сгорит во всепожирающем пламени! Секунда счастья стоит всего! На глаза девушки навернулись слезы. - Вики, соберись, умоляю! – Мальбонте не требовал, как бывало обычно, но просил, умолял. Он, казалось, понимал, как важен для Вики Голод, но сущность стратега и любопытство по отношению к новой информации брали свое. – Ты должна рассказать мне все. Вики кивнула, отхлебнув при этом из стоящего на прикроватной тумбе стакана немного до ужаса выдохшегося глифта. - С чего начать? – говорить становилось куда проще. - С начала. С того момента, как покинула Школу. - Да тут и говорить нечего: уже и так все выяснили. Я летела к Артемидору истолковать видение, как заметила Смерть. И знаешь, все вокруг тоже было таким безжизненным, кровавым. Поле горело, цветы пожухли, рыба повсплывала. Это не могло быть трансфигурационное заклятие или ворожба. Все́ говорило о том, что передо мной сам Смерть! А он как будто и не ждал от меня никакого подвоха: мне казалось, я незаметна, но разве может всадник подпустить врага так близко? Я подкралась к нему и пронзила грудь. Все не могла проморгаться после этого, терла глаза. А наваждение не сходило. Только вот, уже не Смерть лежал проткнутый клинком, а Голод… Я пыталась что-то сделать – не помню, что именно, все так нечетко… А потом пустошь, какой-то ад вне Ада. «Ахерон», - он так это назвал. Сказал, что ты не хочешь его слушать. Просил передать на языке тьмы. Но я не поняла совсем ничего. Может, пару слов только: что-то про мать и ее сыновей. Вики пригубила еще немного. Мальбонте понял: воспоминания не из приятных – оставшегося в бокале глифта будет явно недостаточно. Метис наполнил емкость голубоватой жидкостью. Вики тем временем учтиво улыбнулась, после чего немедленно нахмурилась: она пыталась выудить из памяти малейшие подробности, включая интонацию и положение рук Шепфамалума. Саму фразу она помнила точно – слова, словно каленым железом выжженные, въелись в ее черепную коробку. - Он говорил так спокойно. Сказал, тебе это важно знать, и ты воспользуешься информацией по назначению. Кажется, он не врал. Да разве был ему смысл? - Прости, Вики. Прости, что впутал тебя во все это. Ты не должна была… Никто не должен проходить через такое. - Даже ты. Ты и так десять с лишком лет проходишь это в одиночку. Это как сходить с ума? Хуже? – несмотря на то, что Мальбонте был ее бывшим, Вики не испытывала к нему антипатии, а сейчас, напротив, даже сочувствовала. Ведь самый первый из метисов прошел через все то, что считала самым страшным в своей жизни она: потерял самых близких ему людей, потерял себя самого и, обретя, рисковал повторением этих событий. Только вот его самые любимые люди (мама? Папа? Сестра Эрагорна?) не оказались в живых из-за моратория на смерть. И их не вернули всадники. И никто не вернет. Никогда. У Мальбонте не было даже надежды. И как бы он не показывал свое безразличие к простому и человеческому, Вики знала: отсутствие надежды очень сильно бьет по юноше. Но что оставалось для девушки загадкой, так это то, как он вообще находит в себе силы жить дальше? Ради чего? Мальбонте повел плечами. Ему не очень нравилось откровенничать, но сейчас почему-то он был к этому готов: - Не как сходить с ума, но словно… - он задумался на секунду, - словно себя терять. В какой-то момент ты становишься неотделим от стены комнаты, паркета или накроватного шелка. Словно ты – это все, а, значит, и ничто одновременно, – Вики округлила глаза. – Полная нелепица, да? Знаю. Но это не описать. Что, в общем-то, к лучшему, - мужчина плеснул глифта и себе, залпом выпив полбокала. Вики уловила: тему пора менять, и поспешила заговорить о послании Шепфамалума: - «et si Mater praevaluerit contra unum, duo resistunt ei. Opera filiis duobus utilis est», - так он сказал. И я не имею ни малейшего понятия, что бы это могло значить. Мальбонте, судя по всему, имел. Бокал с недопитой жидкостью выскользнул у него из рук, с силой разбившись о пол. Раздался звон стекла, свет игриво переливался в осколках – словно ничего не случилось, словно это веселая вечеринка с голографическими конфетти. - Так значит… - только и произнес он. - Что-то нехорошее? - Ничего такого, чего бы я не мог ожидать, - усталая улыбка коснулась мужских скул. - Удивил. Мне кажется, у тебя есть план абсолютно на любую ситуацию. - Возможно, и ты была бы счастливей, обзаведись привычкой планировать. Пусть не все, но хотя бы то, что скажешь при встрече с дорогим тебе человеком. Я никогда не совал нос в чужие дела, но… Пожалуй, обстановка Армагеддона располагает к новой деятельности, - и снова улыбка. – Вики, поговори с ним. Вы оба как слепые котята, все тычетесь друг рядом с другом, но никак не можете найти. Вики вспыхнула, как персики на картине Серова: - Как ты себе это представляешь? Я буквально убила его! А потом что? Потом скажу, что люблю? Бред. - Для начала можешь сказать, что наблюдал перед собой я: как ты рада видеть его живым. Он Всадник, а не дурак – поймет: ты говоришь искренне. Кроме того, я видел, как он на тебя смотрит, и… А это было уже после вашей «схватки». Ты будешь идиоткой, если лишишь себя последней надежды на счастье. - А что касается тебя? Брови Мальбонте вопросительно метнулись вверх. - Что насчет тебя? Почему ты́ лишаешь себя последней надежды на счастье? Когда поговоришь с ней? Юноша свел брови к переносице, немного сузив глаза. - О нет, даже не пытайся делать вид, что не понимаешь, о чем я. Я не просто ткнула пальцем в небо, я наконец осознала картину. Как у импрессионистов: иногда необходимо воспринять все детали вместе, чтобы понять смысл. Это́ стало последним пазлом, - Вики покрутила ладонью, с прилипшей к ней бисеринкой. Той самой, с топа. – Отпираться бессмысленно, этот топ с Земли, только там такое делают, да и, кроме того, от них веет маминой энергией. А ведь Артемидор говорил, что ты будто ищешь во мне кого-то…И ты наверняка виделся с ней еще тогда, в башне, будучи Бонтом! – от ужаса осознания Вики прикрыла губы руками, будто жалея о сказанном. Мальбонте глубоко вздохнул, перевел немного дух, после чего заговорил. Это давалось ему нелегко: - Я вынужден взять с тебя слово, что об этом никто не узнает. - Никто не узнает? Да очнись ты! Сколько нам осталось? Неделя? Дюжина дней? Ну, месяц от силы? Если никто не узнает, Мальбонте, ты так и не успеешь побыть счастливым. Мне очень стыдно за то десятилетие, что я у тебя отняла. То ли это глифт ударил ему в голову, то ли все переживаемое уже давно просилось наружу и, подгоняемое чувством скорого конца, все же нашло выход, но отчего-то Мальбонте решился на откровение. Да и не чужие же они друг другу все-таки, многое межу ними с Вики успело произойти: - Не отняла, Вики. Это мне стоит извиняться, просто… - он глубоко вздохнул, собираясь с силами и наливая себе дополнительную порцию в новый бокал. – Когда я наконец обрел себя, стал единым целым, мною двигала только месть. Мне хотелось отомстить всем и за все: Шепфа за то, что тогда не убил, обрекая на еще бо́льшие муки, Шепфамалуму за каждое из многочисленных издевательств. За то, что каждый видел во мне лишь часть себя и никак не меня самого. За то, как мне было больно. Но… Я помнил, как ты была добра к Бонту. И помнил, как к нему приходила Ребекка. Помню, как хотел на нее равняться, какой сильной и светлой тогда она мне казалась. Ха-а, знаешь, будучи частью чего-то, в чем нет ни капли зла, всегда видишь в других только самое светлое. Однако, также я помнил и нескончаемые унижения, боль и безысходность, на которые обрек Шепфамалум Маля – маленького мальчика! Тот, кто не испытывает сострадания, заслуживает такого же отношения и к самому себе. Я очень хотел отомстить, мне было больно! Глупо, конечно. Но я впервые понял, что значит жизнь, и не хотел, чтобы жизнь эту отравляли прошлые обиды. Я понимал: не отомщу – никогда не смогу начать все с новой личности, с чистого листа. И Ребекка… Она сама выбрала свой путь, и… Жестоко было бы требовать ее убийства от тебя, и я решился сам. Мне казалось, что если избавлюсь от нее, это чувство, это желание для нее самого доброго и светлого, что только есть в этом мире, эта готовность лишиться даже самого ценного – все они уйдут. Перестанут развращать мое мстительное сердце, но… Как видишь, не ушли. Я думал, если умрет она, то умрет и все, с ней связанное – не вышло. Возможно, я действительно искал ее в тебе тогда. Это жалко и ничтожно. Прости. Хотя, вряд ли это что-то исправит. Мальбонте был спокоен и даже в каком-то смысле расслаблен. А Вики тряслась, вот-вот рискуя в очередной раз намочить свои раскрасневшиеся от алкоголя щеки. Она убила того, кем так дорожила, к кому испытывала столько противоречивых чувств, в кого была влюблена, только вот он не умер. Чудом «воскрес». А Мальбонте? Он ведь не дрогнул, самолично вонзил клинок в сердце единственного человека, кто привнес в его жизнь хоть что-то приятное, только вот… на нем не было никакого заклятия. Ему было совершенно нечем себя оправдать. И его жертва действительно умерла. И была мертва еще десять лет. Никто не знал о всадниках, все считали это не больше, чем преданием. У Мальбонте не было ни малейшей надежды на счастье. И вот теперь, когда ее призрачный всполох наконец-то стал чем-то реальным, он готов все проебать? Нет, она не позволит! Вики притянула его к себе, по-братски обняв. Так она не позволяла себе делать даже во время отношений. Но сейчас почему-то объятие это казалось таким естественным, необходимым. - Пообещай, что расскажешь ей все. - Вики, жизнь – это не романы Джейн Остин. Не закончится все счастливо. Кроме того, меньше всего мне бы хотелось портить последние дни существования ей. Разве ей это нужно? – забавно, как он все не решался назвать Ребекку по имени. Уокер не сдержалась и отпустила звонкую пощечину: - Ты берешь на себя слишком много! Меньше всего мне бы хотелось звать тебя «папочкой», но мама сама в состоянии решить за себя, как ей жить. Нужно – не нужно, не тебе решать. Я не то что бы хорошо знаю маму, но… она очень противоречива. Кто знает, может, ты лишаешь счастья не только себя, но и ее. Я никогда не могла прочитать ее. - В таком случае, ты обещай мне поговорить со свои́м благоверным. Как бы то ни было, я за тебя беспокоюсь. Отчего-то. Все-таки не чужие друг другу. Вики прикрыла глаза и медленно кивнула: - Обещаю. Спасибо, что доверился мне. И спасибо, что рассказал мне про Голода. Знаю, меньше всего вам с мамой хотелось бы подобного развития событий. Спасибо, что понял. Мальбонте ухмыльнулся: - Спасибо, что не осуждаешь. Да и, кроме того, ввиду тобою рассказанного, «подобное развитие событий» может оказаться куда более желанным. - Что ты имеешь в виду? Что сказал Шепфамалум? Юноша потер виски: - Сложно для перевода на общий язык небес. Не смогу подобрать подходящих слов, точно описывающих значение. Но суть в том, что заключить Матерь жизни смогут только два ее ребенка. Не меньше. Трое из них мертвы, один в заточении, еще один скован цепями. Занятно, получается.

***

Голод пялился в каменную кладку, бездумно бросая в крошащиеся от ударов кирпичи теннисный мяч. В одной руке – шероховатый желтый шарик, стянутый с близлежащего столика, в другой – неизменная ментоловая сигарета. Находиться в мире бессмертных ему опостылело, кроме того, все, что от него требовалось, он уже выполнил. Теперь мог позволить себе прозябать на Земле. И думать. Как всегда. Конец света привнес в жизнь людей сильные изменения: города опустели, дороги раскрошились, поросла мхом бетонная кладь. И все же, не смотря на все это, Земля явно похорошела со времен его первого сюда прихода – еще до заточения Матери. Сколько всего было придумано! Взять хотя бы те же сигареты! Он затянулся глубже, стараясь распробовать качество табака и отдушек. Чистое блаженство! Даже жалко, что всем им грозит гибель. Стоит ли? Конечно, он не вправе судить. Но кто тогда? Матерь? Должно быть, самое жестокое из всех существ? Если ангелы, демоны и люди были творениями ее детей, и по сути самой Матери никем не приходились, то что касательно Смерти? Он всегда был самым верным ее слугой, самым безропотным солдатом, но Матерь даже не сообщила тому об уготованной судьбе. Он ведь наверняка заковал себя бы сам! Так Смерть любил Матерь! И что он получил в награду за свою преданность? Цепи? Хах, а ведь отдавая приказ захлопнуть кандалы Танатоса на первом из всадников, Матерь прекрасно знала: раскрыть их может только Война. Тот самый Война, который сейчас мертв. Как занимательно! Томиться Смерти закованным оставшуюся вечность, выходит! И все равно ни один мускул не дрогнул на ее лице. И все равно с первозданной легкостью обрекла Матерь своего сына на вечные муки! Конечно, Голод сам его заковал, несмотря на все родственные узы. Но ему было плевать. Ему вообще на всех было плевать. На всех, кроме… Кроме той, которая воткнула в него меч почти по рукоять. Забавно. Смерть любил Матерь и кончил в цепях, а он... привязался к Вики и кончил с лезвием в грудной клетке. Чуть было не кончил. И если бы не мораторий на смерть… Но почему она так с ним поступила? Ему ведь казалось, что и она испытывает к нему что-то… Хотя, возможно, только казалось? Он не так много знал о чувствах, но отчего-то ему думалось: это именно они. Фатальная ошибка. Хах. Впрочем, ошибка или нет – имеет ли это значение? Ему впервые за несколько тысяч лет своего бытия стало интересно жить. Ему впервые кто-то оказался дорог. Отрицать это, как он старался делать поначалу, бессмысленно: даже зная, что Вики бездушно всадила клинок ему прямо в грудь, он ее спас. Сам не смог понять, что с ней, единственный выход, который он нашел – отнести юную мисс Уокер в Школу. Мальбонте вот, как оказалось, знал, что происходит. Приступы из-за Шепфамалума. Ох, как же Голод ему завидовал! Не Шепфамалуму, конечно – тут приятного мало – Мальбонте. Он прожил с Вики целых десять лет! И хоть относительно его бесконечной жизни это и было небольшим сроком, но тут дело не во временном промежутке, в событиях! Целых десять лет рядом с Вики! Еще, кажется, и года не прошло, как он вновь прибыл на Землю. А он уже успел пережить сто́лько всего рядом с ней! И ему бы ужасно хотелось, чтобы совместное времяпрепровождение затянулось подольше. Но тут, конечно, уже не от него зависит. Не от него зависит. А от кого? От Матери? Неужели, он и впрямь позволит ей решать снова? Той, кому всегда было плевать. Позволит отобрать у него единственное, что приглянулось ему за столькие года? Он не просил его создавать. Тем более, создавать без возможности умереть по своему желанию. Бесконечные тысячелетия в кроваво-красном мясном месиве, сменяющие друг друга ну очень уж медленно, ничем не разбавленные, смешанные с тоской и одиночеством. Вот, что ожидало его без Вики – без единственной бессмертной, которая могла хотя бы к нему приблизиться. На этот раз Голод бросил мяч то ли слишком сильно, то ли криво: тот с грохотом отбил несколько кирпичных крошек от арматуры в стене и улетел куда-то за угол. Осталась только сигарета, но и та уже почти дотлела до фильтра. Всадник встал, не утруждая себя отряхиванием плаща от извести и пыли, и подошел к окну. Точнее, к тому, что от него осталось – даже осколки стекол в шаткой раме почти все выбил ветер. Море, серое и неспокойное, плескалось на горизонте, принося влажный воздух в бетонную коробку. Он жил здесь во время первого своего прихода в мир бессмертных и людей. Тогда еще не было ни школы, ни цитадели – ничего. Чума вечно закатывала безбашенные вечеринки, Война испытывал своих подопытных крыс на жестокость – никому не хотелось видеть рядом с собой слабых и утомленных бессмертных. Да и самим терять силу его брату и сестре не хотелось. Материал, экранирующий энергию, еще не был изобретен, и Чума с Войной не смогли придумать ничего лучше, как отправить брата на Землю. А Голод и не был против: все равно необходимо делать работу. Так он и поселился тогда здесь: в безжизненной полупустыне. По крайней мере, такой она тогда была. А сейчас? Даже несмотря на разруху, голод, болезни и войны, гордо возвышалось содеянное человеком! Волнорезы успокаивали разнузданное море, искусственные лесополосы (хоть многие деревья и погорели в пожарах) своими мощными корнями удерживали пески, не давая разрастаться безжизненным почвам, громадные небоскребы, от которых остались лишь бетон да арматура, все равно умудрялись укрывать заброшенный город в тени. У Матери, конечно, личная мораль, но, если воспитываешь своих детей в жестокости и отсутствии ласки, будь готов к тому, что они твою точку зрения разделить не захотят. Голод находил прекрасное в нетривиальном, и он сделает все, чтобы возникшее в этом мире никогда не превратилось в ту серую и однотипную обыденность, откуда ему так хотелось сбежать. Он затушил окурок. Настало время сказать решительное «нет» в сторону Матери. Если раньше ему было в целом все равно и ее приказы он выполнял, боясь потерять жизнь, в которой только-только появилась такая занимательная Вики, то теперь… То теперь он боится потерять ее саму. Занятно: теперь опция «не жить» казалась ему более привлекательной, нежели «жить без нее». О возможности «жить с ней» Всадник даже не помышлял: ведь жизнь не дешевый роман про любовь, тут истории никогда не кончаются словами «и жили они долго и счастливо». Что ж, решено: конечно, Вики попыталась его убить, но она определенно имела на это право. После всей той боли, что он принес ей, пускай и неосознанно. Но, несмотря на это, он все равно встанет на ее сторону. На сторону Ордена. Он сделает все, чтобы ее защитить, ведь он так ей благодарен за все: за прикосновения, поцелуи и… Но больше всего – за возможность хоть что-то чувствовать. Это чертовски приятно. В ближайшие дни он отправится в Школу, переговорит с кем следует. Оставалось надеяться, что Всадник не настолько противен Вики, и та не откажется немного сдержать его силу, хотя бы на время разговора. В любом случае, первой, с кем ему надо будет перекинуться парой слов, будет она. Стоит ли требовать объяснений? Что вообще сказать? Как подобрать слова? Над этим требовалось немного покумекать. А лучше всего на предмет Вики думалось ему отчего-то на маковом поле.

***

«Как бы то ни было, нужно продолжать жить», - решила Вики. Она согласна с Мальбонте: стоило поговорить с Голодом. Да только вот, где его теперь искать? Он, должно быть, теперь и носа не покажет из Обители Всадников, а туда ей дороги нет. И все же крошечный лучик надежды еще оставался: Артемидор ведь говорил, как полюбилось Третьему Всаднику маковое поле. Вдруг она все же встретит его там? Наивно, конечно, но… И пока Мальбонте, Ребекка, Эрагорн, Винчесто и прочие носились от читального зала Школы к библиотеке Ада (иногда через Острова Памяти) в попытке понять, что делать с переданной Шепфамалумом информацией, Вики выпросилась навестить онейрокритика. Так или иначе, знать, где заточен Смерть им не помешает. Кроме того, ей хотелось сообщить приветливому старичку, что к нему она не попала не по своей вине, но сейчас уже все хорошо – она знала, дедок будет переживать. И, конечно, если звезды сойдутся, она встретит на маковом поле его. Да, «жизнь – это не романы Джейн Остин», - говорил Мальбонте, но столько всего уже совпало, сводя их с Голодом вместе. Неужто еще одно чудо исключено прямо полностью? Как бы Вики не прикрывалась заботой о чувствах Артемидора, в полете до его хижины она думала лишь о Голоде. Что скажет ему, если встретит? Как будет оправдываться? А благодарить за спасение? Столько всего нужно было рассказать, и между тем слов совсем не было. Хотела бы она знать язык тьмы! Вдруг, на нем нашлась бы пара словечек для такого состояния! Много фраз она отрепетировала и даже заучила некоторые. Ей хотелось вложить них все: сожаление, влечение, влюбленность. Но разве могут так глубоки быть слова? Все знания всегда покидали голову Вики, стоило только преподавателю объявить о начале экзамена. Именно поэтому диплом, полученный в день ее смерти, так и не оказался красным – хотя она очень старалась и все досконально учила. Вот и теперь все, что пыталась вызубрить, к чему готовила себе Вики, поплыло прочь, стоило только ей почувствовать уже ставший родным табачно-ментоловый флер. Девушка прикрыла веки, вдыхая глубже. Дурман цветов, влага реки и такой сводящий с ума аромат сигарет. Она вспомнила вдруг, что именно так пахли его волосы. И ей ужасно захотелось понюхать их еще хотя бы раз. Она не в силах что-либо сказать – это ясно. Стоит ли вообще подходить? Обнаруживать себя? Уж не думала Вики, что когда-либо такое скажет, но «спасибо, Мальбонте!». Разговор с ним твердо ее убедил: пускай ей страшно, пускай она не знает, что сказать, но, каким бы неловким диалог не вышел, ей сто́ит поговорить с Голодом. Девушка аккуратно подошла со спины, прямо как в тот раз, когда она его ранила. Голод обернулся и встал: - Вики, ты? Совсем, совсем как в тот раз. Какие слова пустить в ход, не знал никто из них. Но слова бывают нужны не всегда. Девушка встала на цыпочки – иначе дотянуться до его губ у нее не было и шанса, а Всадник наклонился. Поцелуй. Красноречивей любой фразы, не так ли? В каждом своем движении Вики пыталась передать: она сожалеет, она им дорожит, дорожит больше, чем кем бы то ни было. Голод аккуратно провел по ее обнаженному плечу – такое горячее. Как он скучал по прикосновениям. Ледяные руки словно таяли, прикасаясь к теплой шоколадной коже. И о́н столько всего вложил в этот жест: сожаление, прощение, благодарность. - Прости меня. Как бы глупо это не звучало: я не хотела, - ее голова с глухим звуком упала на мужскую грудь – прямо на то место, где полагалось зиять огромной кровоточащей дыре. И вновь Голод почувствовал, как намокает его водолазка: только теперь она была пропитана не кровью, а горячими слезами. Она плакала? Где-то, кажется, по земному радио во время работы, он услышал: плакать – это нормально. Не стоит мешать человеку рыдать, не стоит пытаться успокоить. Просто будьте рядом. Он не знал, было ли это правдой, но решил попробовать: Голод неловко обнял Вики, смыкая руки на ее спине, от чего та еще сильнее прижалась к груди. Какое теплое чувство. Девушка была много ниже, и он положил свой подбородок прямо на ее макушку, вдыхая пшеничный аромат дамского шампуня или маски для волос. - Я не хотела, не хотела, не знала, что это ты, - Вики продолжала дрожать и непременно тряслась бы, не сжимай Голод ее в своих объятиях так крепко. - Я знаю, знаю. Знаю и верю. И ты, ты меня прости за все, что говорил и чего сказать не успел. Ты лучшее, что было в моей нескончаемой жизни, Вики. Всадник разомкнул объятия – так сильно хотелось ему взглянуть на лицо Вики. Нежные прикосновения к подбородку заставили ее немного отпрянуть от мужской груди, она избегала взгляда в глаза, сосредоточившись на переносице – стеснялась. В уголках ее нижних век все еще оставались несколько солоноватых капель, каждая из которых вот-вот была готова перевалиться. - Люди ведь плачут не потому, что это красиво? – Голод интересовался искренне. Вики не нашлась и, улыбнувшись, лишь отрицательно помотала головой. - Странно, - резким движением указательного пальца он приподнял ее личико вверх еще немного, - потому что сейчас ты очень красивая, – Всадник, и правда, был заворожен игрой солнечного света в не пролившихся слезах и на влажных ресницах. Он даже наклонил голову набок, дабы рассмотреть лучше. Так странно. Раньше никто не делал комплименты ее слезам. Окружавшие Вики мужчины обычно старались делать все, лишь бы избегнуть женских слез или, если не удалось, их прекратить. Срывались, задаривали подарками, просили успокоиться. В Голоде все было таким необычным! Во всем: в мельчайших реакциях, взглядах, в движениях пальцев и мимике он отличался от других. Это не было достоинством или недостатком, это – часть его личности. Часть тех качеств, за которые он ей так полюбился. В отличие от Всадника, Вики была более щедра на эмоции: что-то внутри ее будто щелкнуло, он любовался ей! Заплаканной, не накрашенной, с репьем на шнуровке ботинок и растрепанными волосами. И весь восторг от этого факта Вики вложила в очередной поцелуй, прижавшись к мужчине как можно ближе. Аккуратные женские руки мгновенно скользнули за плащ, перебирая ремешки и бляшки портупеи. Подушечки пальцев самозабвенно касались холодной стали меча, а поцелуй все продолжался. Они еще и не объяснились-то толком: Голод не знал: Вики тогда сражалась не с ним – со Смертью. Но он даже не шелохнулся. Он ей верил. Кто знает, может, она уже отменила мораторий на умирание, разрубив цепи мечом Войны? Но он ей верил, верил и наслаждался губами с каплей персикового бальзама поверх. Ремешки все никак не поддавались, Вики отпрянула. Не то что бы ее напугала сложность застежек, просто… В этот раз все должно быть по-другому. Не так сладострастно и алчно, не так небрежно. Она словно чувствовала: время еще не пришло, стоит погодить. И это окупится сторицей: они все обсудят, может, выпьют немного. Их отношения и так уже натерпелись: хитросплетения чувств и рассудка всегда выкидывали что-нибудь эдакое, заставляя их попеременно сомневаться друг в друге. Пусть теперь свое «да» на близость скажут не только эмоции, но и разум.

***

Дела плохи, как никогда – это Мальбонте-член Ордена понимал прекрасно. Но Мальбонте-экс-узник тьмы с предвкушением потирал руки. Сказанные Шепфамалумом слова ясно намекали (читать: кричали звонким камертоном) : для того, чтобы заточить Матерь вновь, необходимо по крайней мере два ее сына. В первый раз это были Шепфа и Шепфамалум. Но сейчас один мертв, другой в заточении. Участь Шепфа постигла и Чуму с Войной, Вики сказала, что Голод уже успел сковать Смерть. В итоге единственным свободным дитем Матери являлся Голод. Положиться на Вики? Убедит ли она выступить Всадника на их стороне? Скорее всего, ей и не придется: Голод всегда отличался от своих сиблингов, он по своему естеству любопытный, избегающий однообразия. Скорее всего, он и сам заявит желание присоединиться к Ордену. Из живых детей Матери остаются лишь Смерть и Шепфамалум. Досконально изучая пророчества, касательно цепей Танатоса, Мальбонте узнал: Танатос, то есть, Смерть, может быть раскован лишь персонификацией Войны. Но Война мертв. А, следовательно, Ордену не останется ничего, кроме как согласиться с освобождением Шепфамалума. А это значит, что у метиса наконец появится шанс отомстить: самолично перерезать главному секрету небес глотку. Или, по крайней мере, заточить того в камень, как Шепфа – неважно. Только вот, согласится ли Шепфамалум восстать против Матери? - Что было однажды, то будет и дважды, - тихо произнес Мальбонте. Выступил один раз, значит, так же будет и во второй. В его, Мальбонте, личных целях все складывалось как нельзя лучше. За исключением одного: он стоит сейчас и смотрит, как мило воркуют Ребекка с Винчесто. Обсуждают что-то мельком, какие-то рабочие дела. Она смотрит на него, как на любого члена Ордена, и выдает свои чувства лишь легким прикосновением к мужскому локтю. Таким, казалось бы, незначительным. Но этот жест значил многое. И как он только мог подумать, что Вики права?! Что все же стоит рассказать? Не-ет, никогда. Это глупость! Он никогда не решится. Ни-ко-гда.