Стокгольмский синдром.

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими,

а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны,

и имею всякое познание и всю веру,

так что могу и горы переставлять, а не имею любви,

— то я ничто.»

- Апостол Павел,

послание к христианам в Коринфе.

Глава VIII. "Не имея любви, я ничто". Как говаривали когда-то на Земле-матушке: «на всякий пожарный» Вики все же спросила Артемидора, где теперь кандалы. Старикашка с гордостью и какой-то исследовательской в глазах страстью продемонстрировал ей цепочку своих рассуждений. Из измышлений этих следовало вполне четко: оковы (а, значит, и сам Смерть) находятся на Северо-Западе, под одним из шиханов горного хребта. Пещер, ввиду старости гор и известковой их породы, было немного – точнее, и вовсе одна. Обладая такой информацией, найти Смерть – раз плюнуть. Вот только, был ли еще смысл? Ни Голод, ни Вики не могли знать наверняка: можно ли освободить четвертого всадника без участия Войны, при помощи только лишь меча. Мальбонте и вовсе думалось это невозможным, а Ребекка с Эрагорном не имели по данному вопросу определенного мнения. А какой в освобождении Смерти толк? Снова вернуть бессмертным возможность кануть в Лету? Мораторий на умирание здорово может помочь Ордену в сражении с Матерью, в отстаивании своего права на существование. К чему стрелять себе в ногу? Признаться, к онейрокритику Вики забежала скорее из чистого любопытства и уважения к его работе, чем по необходимости: Голод бы и так ей все рассказал. Никакого дела до старшего брата ему не было. И, пока Уокер-младшая любезно перетирала с дедочком под чашечку опиумного чая и пышные булочки, Всадник просто сидел на странного вида деревянном мостке, водя ногами – прямо в башмаках – по воде. Сидел и думал. О чем? Забавно: и люди, и бессмертные, и всадники та́к хватаются за жизнь! Хватаются за нее, даже когда сама Смерть попрана, унижена, закована и покоится в грязной известке где-то под землей. Они же не могут умереть, совсем не могут. А что хочет устроить Матерь, есть лишь аннигиляция, слияние с бесконечно-вечным. Некоторые религии на Земле называли подобный расклад «подлинным освобождением», «нирваной». Так отчего же настолько страшно – не умереть даже – перестать существовать? Он оглянулся на мелькавшую вблизи горизонта избенку. Где-то в ней Вики – единственное живое существо, с которым он мог производить коммуникацию, никому не вредя. Она где-то там, далеко. А рядом – вот тут, под рукой! - такие виды! Эта журчащая вода, эти квакши, громко орущие свои серенады, камыш и рогоз, в полых стеблях которых гуляет ветер. Может, перестать мыслить и не страшно. Страшно – разучиться воспринимать красоту. Голод вспомнил свою багряную обитель. Мерзость. Воспринимать там было нечего, и тогда-то он совсем умирать не боялся. Чего страшиться? Единственное, чего он мог лишиться вместе с такой жизнью – постоянной скуки. Перестать скучать? А что, звучит ̶х̶а̶й̶п̶о̶в̶о̶ неплохо. Ныне же ему не было скучно! Даже сейчас: когда он совсем один у реки, и комары вот-вот закусают его до смерти. Занятно: его сила не действует только на Вики и этих тварей. «Занятно». Это ведь и впрямь его занимало: ему хотелось понять, почему так, разобраться во всем, посмотреть и на другие реки, растения, на других животных, черт возьми! Он не хотел лишаться изобилия видов. Изобилия видов и той, что познакомила его с изобилием ощущений. Оказалось (и он на собственном опыте это проверил), у живых существ есть чувства и помимо тошноты да тоски! Кроме того, не так уж они и слабы, как постоянно твердила Матерь. Многие из них - куда совершенней его. По крайней мере, так считал сам Голод. Вот взять, к примеру, замызганный в пыли, травяном соке и земле плащ. Может, кто-то и считал, что тряпка эта была создана с Третьим Всадником вместе и навеки к нему пришкварена, но это далеко не так. Кроме того, «тряпка эта» была множеством разных тренч-котов, пусть и похожих один на другой (пусть даже и чересчур). Отчего-то Голоду полюбились земные вещи с когда-то модных показов. Вот за э́ту вещичку когда-то просили четыре сотни пачек его любимых сигарет. Судя по тому, что курил бы он их полгода примерно – это много. Но все равно, будь Голод даже простым человеком – непременно бы купи́л себе этот плащ. Слегка ассиметричное расположение молний, косая пряжка ( к ней удобно крепить портупею), огромные карманы и неровная окраска – все это было настоящим творением, предметом искусства. Люди в этом подобны Матери – они умеют создавать. И справляются с этой задачей «на ура». Но люди рождать умели не только жизнь и шедевры, но и чувства. И не только в самих себе. Даже в нем, самом бесчувственном из всей четверки, бывший человек Вики Уокер смогла пробудить привязанность, влюбленность и нежность. А, может, и что-то большее. - Я все, - Голод совсем не заметил, как Вики подошла на мосток. И лишь удивленно обернулся на ее голос. - Зачем ты ноги промочил? Простудишься ведь! – она выпалила это прежде, чем осознала всю глупость сказанного. Простудится? Ну что за бред! Вряд ли всадники болеют. «Какая же ты дура, Вики!» - привычным Земным жестом она хлопнула себя по лбу. - «Простуждаться» значит – болеть? – мужские брови недоуменно двинулись вверх. - «Простужаться», - поправила Вики. – Да, ровно так и значит. Сказала, не подумав. - Наверное, это неприятно, - он вынул ноги из реки. Вода потоками хлынула вниз, моча древесину, шелестя и хлюпая. – А ты когда-нибудь болела? - Ага, когда была человеком – почти каждую осень. Голод, уже высушивший ботинки энергией, подал Вики свою руку, безмолвно предлагая перенестись в Школу; говорил же он о другом: - Когда я последний раз был на Земле, «осенью» называли праздники в честь бога молний и богини урожая. Они всегда повторялись, снова и снова, - Голод ухмыльнулся. – Пока Чума не выкосила всех «праздновальщиков». Вики вложила свою руку в его: - Ты и впрямь решился перейти на сторону Ордена? – они успели обсудить кое-что еще до того, как разминулись. - Нет, вовсе нет. Я на стороне того, что делает меня счастливым: на стороне этого мира. На твоей стороне, Вики. – Щелчок пальцами, и окружение начало таять. – А еще… - он помедлил в нерешительности, - мне отчего-то очень приятно, что тебя так беспокоят мои замоченные сапоги.

***

Вики совсем не хотелось присутствовать на Совете, но разве был выбор? Во-первых, она бывший правитель Небес - наравне с Мальбонте, а во-вторых, без ее способности сдерживать смертоносную ауру Голода в переговорной бы быстро все полегли. Разумеется, Вики имела полное право участвовать в обсуждении. Но, кажется, их с Голодом взаимная симпатия была очевидна не только Мальбонте и Ребекке. Никто не произносил вслух, но в воздухе витало пренебрежение к любому мнению Вики насчет Всадника. А, коль уж скоро ее все равно не послушают, к чему говорить? Девушка просто стояла у стенки, теребя края платья в руках – наблюдала. Голод беспардонно курил, иногда затягиваясь даже не докончив фразы, было видно: ему неприятен диалог. Он Всадник, а Орден сейчас нуждается в союзниках, как никогда. Они примут его помощь – альтернатив нет никаких абсолютно. А все происходящее – формальность. Формальности Голод ой как не любил. Вики перевела взгляд на Мальбонте. Сосредоточен и собран, внимает каждому слову – как всегда. Но, несмотря на всю свою концентрацию, он не позволял себе упустить хоть что-либо – изредка обводил взглядом всю залу. Всю, кроме одной мелкой ее части – той, где, грозно скрестив на груди руки, стояла Ребекка. Так ей и не сказал, не решился! Хм, еще бы! Наверное, чувства – единственное дело, в котором диверсификация рисков невозможна. Тут уж либо пан, либо пропал (еще одна земная поговорка!). Мальбонте же каждое действие продумывал загодя, избегая ставить все на «зеро». Ирония в том, что казино вот-вот закроется. Впрочем, каждый поступает наилучшим для себя образом – если нахождение в подвешенном состоянии разрушает его меньше отказа, то… Вики ведь не сомневалась: он получит отказ. Как и не сомневалась в том, что парень до скрежета зубов ненавидит себя за слабость, за страх. Ладно, давить на него – переливать из пустого в порожнее, лучше и вовсе эту тему закрыть, похоронить навсегда. Правда, «навсегда» это грозило быть совсем недолгим. - Раз так, тогда решено. Останься в Школе – в старой башне. Ее заворожил Фидеро –и стены ее способны экранировать энергию. Сейчас скорость коммуникации имеет большое значение. Решающее, - устало произнес Эрагон, осев на стул. - Как скажете, - Голод повел плечами и вновь затянулся. За время переговоров он выкурил уже полпачки или около того. При упоминании башни, где когда-то томился Бонт, Мальбонте чуть вздрогнул. Но это ускользнуло от чужих глаз – казалось, только Вики подметила это. - И все же, - затяжка. Эрагорн, уже решивший, что собрание окончено и он сможет подремать впервые за несколько суток, напряженно вздохнул. – Правильно ли я понимаю: у вас нет никакого плана? – Голод пребывал в каком-то поразительном спокойствии. - Я представлю его завтра утром, Всадник, - Мальбонте поднял на Голода взгляд. - Как скажешь. Впрочем, я знаю и так, что и́менно ты хочешь сделать, - легкая улыбка тронула бледные губы. - Вики, проводишь нашего гостя до его спальни? – Винчесто - Вики более чем уверена! – отнюдь не случайно ее́ попросил. Этот демон обладал особенным чутьем, словно читал чужие души. И Вики была благодарна бывшему адмирону за возможность не искать поводов, чтоб побыть рядом с Голодом. - Конечно. Вдвоем они покинули зал заседаний. Окурок, уже истлевший до основания, был щелчком отброшен на мраморный пол; Голод зажег новую сигарету. Пахнуло ментолом. Обычный собеседник отметил бы что-то про тяжелые переговоры и усталость или же спросил, как далеко находится башня – завел бы разговор ради разговора. Но Голод был не таким, или просто не знал, что у людей и бессмертных принято подобное; он нерасторопно посасывал сигарету и шел, на полшага отставая от Вики. Невзирая на то, что молчание в компании Голода ощущалось вполне комфортно, девушка не выдержала – выпалила первую пришедшую в голову фразу: - Ты знаешь, как про сигареты говорил Фрейд? – выпалила, и только пост-фактум осознала, что именно. Н-да, неловкий выйдет диалог. Голод вопросительно на нее поглядел. - Фрейд – известный на земле психоаналитик. По не изменившемуся взгляду Всадника Вики догадалась – понятнее не стало. - Не важно, забудь. - Ты же понимаешь – пусть мне никакого дела нет до сто лет назад жившего и почившего человека - теперь мне стало еще интересней. Потому хотя бы, что это заставило тебя смущаться, - он встал по другую руку от девушки, чтобы дым не чадил в ее сторону. - Ничего и не заставило смущаться! - Как скажешь. Я все равно могу прочесть на Островах Памяти, как прочел про стокгольмский и лимский синдромы. - Ты о них читал? – Вики оживилась. – С чего решил? Неужто… - ее поразил ужас осознания. Он прочитал тогда, в ее глазах… И если она после второго их поцелуя и долгих размышлений точно решила: «этиология чувств не имеет никакого значения в сравнении с самими чувствами», то Голод – нет. Он прочитал в ее глазах, выяснил, что именно она имела в виду, и решил… решил, что ее чувства к нему – синдром, болезнь, недомогание. Какая же она дура! Она своими руками лишила себя времени с ним. Лишила себя времени в тех обстоятельствах, где время – величайший из даров. Его ведь осталось так мало! Голод между тем уже понял: он взболтнул лишнего. Не стоило об этом говорить. Но что остается? Только искренне отвечать на вопросы и стараться не испортить все вновь. - Читал. Потому что хотел понять тебя лучше. Я ведь ничего не знаю: ни о бессмертных, ни о людях, Вики. Мне не хотелось… - он откинул недокуренную сигарету, - не хотелось ненароком причинить тебе боль, как всегда причиняю ее другим - последнюю фразу Голод произнес скомкано и рвано. Вики старалась подобрать слова, да разве сделать это возможно? Может ли хоть одна комбинация звуков передать лежащее у нее на душе? Единственное, что было в ее силах – поцеловать. Она снова привстала на цыпочки – Голод находил это до ужаса умилительным – и аккуратно коснулась его губ. Она быстро перебрала в памяти все свои предыдущие отношения, включая земные. Они были куда более простые, «классические», но ни в одних ее партнер не боялся причинить ей боль, не думал, что может неправильно ее понять и не прилагал никаких усилий к непонимания этого устранению. Бред. Полный бред! Почему, почему Голод – который ни малейшего понятия не имел, как общаться с другими – вкладывался в нее и дорожил ей больше остальных? Он даже не знал, что так делать бы следовало и что ей, узнай она об этом, будет приятно. Но все равно вкладывался, все равно старался. Неужели, это и есть судьба? - Я конченая ебланка, - Вики отстранилась от поцелуя. А что мог сделать Голод? И он сделал то, о чем всегда мечтал сам: дотронулся. Сначала просто провел по руке, а затем и вовсе, решив, что площадь прикосновений так будет наибольшей, заключил в объятья и прижал Вики к груди, располагая подбородок на ее макушке. Глубоко вдохнул. - Твои волосы пахнут табаком. Ты ведь не куришь? – вопрос риторический. Ее волосы пропахли Marlboro потому только, что курил он. Это чертовски приятно. - Нет, но ведь никогда не поздно начать? Одолжи сигаретку, - Вики хотелось успокоиться. Голод прикурил ей. Оставшуюся дорогу они осилили молча. Каждый размышлял о своем. И общая тишина нарушалась лишь рокотом сверчков да редкими покашливаниями непривыкшей к никотину девушки. - Вот, собственно, и башня. Устраивайся. Хотела было сказать «чувствуй себя как дома», но дом у тебя – полный отстой. Надеюсь, здесь тебе понравится больше. В нерешительности, Вики замерла. Она будто хотела что-то добавить, но все же затихла, разбавляя безмолвие шипением затухающего бычка. - Так что насчет сигарет и душного аналитика? - Что прости? – голос Голода вырвал Вики из размышлений. - Ты обещала мне рассказать про курение и аналитика душ из твоего мира. Как его там? - «Душного аналитика»? – девичий смех зазвенел по гранитным стенам, - Психоаналитик. Правильно «психоаналитик», - она не переставала смеяться. - Я так и сказал. Разве «ψυχή» не значит «душа»? Но Вики все хохотала. Голод терпеливо ждал, поджигая новую сигарету. - Я расскажу, честно. Только отойду на пару минут – подправить макияж, - ее стрелки и тушь, и правда, потекли, под натиском слез – то смеха, то радости. – Ты даже сигарету выкурить не успеешь – я уже вернусь. - Добре, - Голод кивнул. Пачка подходила уже к концу, а ведь, когда Вики отлучилась, в ней находилось с десяток сигарет. Голод вздохнул, усаживаясь на подоконник. Времена суток представляли собой теперь неясную околесицу – кажется, сейчас был вечер. Мертвое Солнце лениво перекатывалось за горизонт, поджигая собой небесные складки. Закат? Раньше это звалось так. Правда, теперь он бывал по нескольку раз на дню и иногда совершенно в неожиданных частях света – но стал ли он от этого менее красивым? Никотин расслаблял, а кровавая полоска вдалеке напоминала «дом». И вспоминать его было приятно. Не потому, что Голод тосковал по Обители – нет. Потому что смертельно радовался своей удавшейся попытке выбраться. Здесь он был куда более… как это сказать? Счастлив? Разве что душу его омрачал смертельный страх за Вики. Вдруг, ничего не выйдет? Вдруг, Матерь заберет у него ее? И снова бесконечная тоска, только теперь уже отравленная знанием того, как может быть хорошо. Но стоило ли об этом думать сейчас? Как бы вторя его мыслям, в комнату ввалилась Вики, в приталенном платье-сангрии, звеня бутылкой опаловой жидкости в руках. - Решила по-земному справить с тобой новоселье! Ты можешь пока поискать бокалы? Они должны быть где-то в серванте… - Я знаю, Вики. Я жил тут, еще когда школой заправляла Чума. - Серъезно? И почему ты ничего не сказал раньше? Ты мог бы и сам дойти! – Вики наигранно надула губы. - Потому что хотел провести с тобой время. Разве это странно? – так откровенно. Без полутонов и околичностей. Это льстило. Вики раскраснелась. - Бокалы!!! Бокалы! - поспешила перевести тему. Голод достал снифтеры и хотел было промыть, но Вики их резко отобрала, плеснув алкоголь. - Все равно все продезинфицирует, - неловко оправдалась она. Голод лишь ухмыльнулся. - За новоселье? – женская рука изящно подняла бокал. - Если именно «новоселье» позволило мне провести вечер с тобой, то да. Давай выпьем за новоселье, - Всадник неловко повторил жест. Совершенно нежданно Вики ударилась в его бокал своим, и отхлебнула, после чего нараспев произнесла: - Это называется «чокнуться». - Как «сойти с ума»? - он усмехнулся и тоже отпил. Хоть всадникам глифт – как слону дробь, ему все равно было приятно пить рядом с Вики. Пусть и только потому, что он попросту делал что-то новое рядом с ней. - Нет… То есть да… То есть… Это о-мо-ни-мы, - слово далось непросто, глифт быстро бил по голове. Ей хотелось веселиться, а не вспоминать уроки лингвистики. Рука Вики чуть дрогнула, и глифт, липкий и сладкий, по запястью заструился прямиком на платье. - Черт, мое любимое платье ведь! Где я еще найду такой оттенок красного?! - Тебе нравится этот цвет? Вики вздохнула: - Да, мой любимый. - Забавно. Ты ведь так и не ответила на этот вопрос тогда, в белой комнате. - Могу исправить свою оплошность! Сыграем снова? - Только если пообещаешь играть честно и брать все вопросы с карточек. - Как скажешь, - Вики улыбнулась. Голод часто повторял эту фразу, и теперь она заметила ее за собой. Они становились все ближе. Такая скорость сближения в иных обстоятельствах бы ее испугала, но теперь… Миру грозит крах, и шансов избегнуть этого краха практически нет. Когда становиться ближе, если не сейчас? Но, тем не менее, искусственно торопить процесс не хотелось. От мыслей о ситуации, в которой обычно применяют такие фразы, девушка налилась пунцом. Голод бросил на пол игру. - Нальешь нам еще немного? А я пока перетасую карты и расставлю фишки, - бесподобная дамская улыбка. Голод кивнул, чуть отошел – Вики, наливая им, почему-то водрузила глифт на подоконник – и принялся за дело. Из горлышка зажурчала струйка – совсем тонкая. Не хотелось проливать или пенить напиток. Вики тем временем управлялась с картами. Заминки в несколько секунд, которую допустил Голод, хватило – она перетасовала задания из детской игры со своей колодой. Ту, к слову, ей притащила Мими, в попытке перетянуть тогда еще непризнанную на инфернальную сторону. Хотел, чтобы она зачитывала вопросы с карточек, не выдумывая свои? Пусть получит! Игра все равно сборная: состояла из нескольких дополнений (цифры, буквы, семья, животные и проч.). Вряд ли Всадник заметит. Голод протянул девушке бокал, после чего по-турецки уселся на пол: - Начинай. Вики приняла глифт, отхлебнув при этом маленько, и вытянула карточку. - «Посчитай от десяти до одного», - вот же черт! Ее колода была достаточно обширной, а ей все равно попался такой дурацкий вопрос! Вот смеху-то будет, если она в нем к тому же и ошибется! Обратный счет на пьяную голову – не такая уж и простая задача! Вики закатила глаза: - Что уж поделать. Ладно. Десять, девять, - Голод почти сразу растворился в ее голосе. Ему нравилось, как мелодично он звучал. Особенно здесь, среди каменных стен. Мелодичные звонкие звуки в сочетании с тягучими гласными – все это наполняло до того безжизненную башню уютом и красотой. Ее очень приятно слушать! Пусть даже и когда она просто считает. - Восемь, семь, - повторяющийся слог она произносит особенно: немного возвышает интонацию на второй раз. Столько жизни в одном этом торопливом счете! И почему Матерь хочет все это сравнять с землей? Хотя в ее случае было бы точнее сказать: «с вакуумом». Бывший человек произносит цифры! Какой вздор! Но Голод был уверен: ничего прекраснее этого Матерь еще не видела. - Шесть, пять, четыре, - четыре. Их с братьями и сестрой было четверо. Осталось только двое. Смерть – заключен навеки. Выходит, вообще он один. И все же, каждый из них умер не напрасно. Каждый из них вкусил настоящей жизни, вырвался из Обители. За такое не жалко и попрощаться с жизнью. Тем более, если вся эта жизнь состоит из анабиоза да прогулок по заливу из плоти и крови. - Три, два, - Вики очень забавно произносит букву «р». Особенно. Голод только сейчас это подметил. Не сказать, что картаво, но… Словно чуть удлиняя. - Один. Слава Шепфа, закончила! – Вики победно водрузила красную фишку на клетку «один». – Твоя очередь, - прядь выбилась из-за уха, кокетливо упав на разрез грудей. - «Расскажи про своих родителей»? – Голод вздохнул. Чего ж тут говорить? Дурацкая игра. Все-таки, как бы ни хотел он стать более человечным, между всадниками и людьми – огромная пропасть. Вики понимала: вопрос не из простых. Но, возможно, Голоду стоило выговориться? В любом случае, если он не хочет, глупая игра не заставит его отвечать. - Кстати, насчет сигарет – обещала же тебе рассказать. Если еще хочешь знать: по Фрейду люди курят, если чувствуют себя недолюбленными матерью, - лучше уж скажет она́, чем он решит однажды прочесть сам. Ведь непременно же наткнется на статьи про сосание хуев и тягу к подзалупному творожку. Сейчас она хотя бы может выбрать самую приличную из интерпретаций. - Я никогда не искал ее любви, Вики. Только в этом мире она считается даром. Там же, - он неопределенно развел руками, неясно указывая на Обитель Всадников, - любовь – это слабость. Что-то могущее победить Войну. Несовершенство. Недостаток созданий Шепфа и Шепфамалума. Мы – все, вчетвером – так о ней и думали. Разумеется, до того, как спустились на Землю впервые. Там уже каждый пошел своей дорогой, - резкий вздох. – Требовать любви от Матери – бессмысленно. Ей она неведома. Ее отсутствие – нечто вроде механизма самосохранения Вселенной. Что значит «любить»? Как у вас говорится? «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» - с этим согласен и я. Любовь – это всегда готовность пойти на жертвы, готовность отдать жизнь за того, кого любишь. Как думаешь, может ли умереть само Бытие? Наша Мать не способна любить. По определению. И это понятно по тому хотя бы, что никаких «нас» уже не осталось. Только я один, - Голод несколько раз чиркнул просыревшими спичками по коробку. Зажечь все никак не получалось, и он оставил эту затею. Вики протянула ему зажигалку, с улыбкой пояснив: - Папина. Стянула у него, когда еще была подростком. Ношу теперь как талисман. - Спасибо. Каждый из них пригубил свой бокал. Еще некоторое время в комнате висела тишина, но она не создавала напряжения. Наоборот, была необходима: и Голоду, и Вики сейчас нужно было привести в порядок свои мысли. Зажигалка вспыхнула, и огонечек медленно затлел на кончике сигареты. Что он только что сказал? «Любовь – это готовность умереть за того, кого любишь»? Он ведь давно для себя решил: жить без Вики ему совсем неинтересно, тоскливо, скучно. И, если, упаси Шепфа (или кто там у бессмертных теперь вместо него?), встанет выбор между его жизнью и ее, Голод не будет думать и секунды. Так тривиально! Означает ли это, что он любит Вики? Может, и так. Признаваться в этом страшно – тем более себе самому. Впрочем, что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Ему сейчас хорошо. Хорошо и необычно. Волнительно в ее присутствии. А важно ли все остальное? Вики молча подвинула фишку Голода на клетку вперед. - Теперь, моя́ очередь? – полушепотом спросила она. Всадник кивнул, вырываясь из своих размышлений. Думать сейчас не хотелось. Хотелось веселиться и пить! Содержимое стакана залпом оказалось в желудке. - «Расскажи о своей первой любви», - наконец-то карточка из ее колоды. Н-да, надо было сначала ее перебрать – выложить все карты, кроме пикантных. Да и тема – так некстати! – опять любовь… Впрочем… Девушка заговорщически улыбнулась: - О, клянусь, это самая трагичная история, которую ты когда-либо слышал! Мы проводили вместе целые дни напролет, с какого-то момента даже стали вместе спать! Делили трапезы, увлечения! Правда, я постоянно его ревновала: вечно казалось, что моего Адама хотят отбить все местные девчонки. Тем более – Китти. Мерзкая персона! А ведь до меня он спал с не́й! И, изводимая подозрениями и ревностью, я стала за ним следить. Как в настоящих шпионских фильмах! И знаешь, что я увидела?! Как он ковыряется в носу, а потом ест свои козявки! Мерзость! Любовь прошла в одно мгновенье, завяли помидоры. В тот день я зареклась: не влюбляться до конца детского сада. Свое обещание я сдержала, - Вики артистично сложила руки в молитвенном жесте. Голод, кажется, впервые за все время, позволил себе засмеяться. Всего несколько звуков! Но так мелодично, искренне и звонко! Вики улыбнулась. Таким он нравился ей куда больше, чем тот мрачный жнец из белой комнаты. - А что с Адамом? Он стойко перенес расставание? - Почти. Конечно, он уговаривал меня вернуться: даже предлагал игрушки и сорванные с клумбы цветы. Но, сам понимаешь, из его сопливых рук принимать не хотелось ни-че-го, - теперь уже смеялась и Вики. - Твоя очередь. - «Расскажи про свой первый поцелуй», - мужской голос чуть дрогнул. Нет, ей все же стоило перебрать колоду! Ну да лучше уж это, чем проверка умений считать до десяти и обратно. - Ладно, можешь не отвечать. Я ведь и так знаю. Возьми другую. - Не думаешь, что торопишься с выводами? Впрочем, если ты не хочешь слушать… - Всадник медленно и наигранно потянулся к карточке, как бы желая перемешать ее с другими. Одновременно он отслеживал реакцию Вики. - Погоди, ты хочешь сказать, что целовался с кем-то еще?! – от возбуждения она даже выпрямилась, хлопнув в ладоши. - Не то что бы это был полноценный поцелуй… - Всадник все еще увиливал от ответа. - Рассказывай! Или я двигаю твою фишку назад! - Ладно-ладно! Расскажу. Но отмечу, что ты сама разрешила мне взять другую карточку. - Разрешила! А теперь передумала! Я жду! - Это было еще в первый мой раз на Земле. Все хоть сколько-нибудь цивилизованные люди жили тогда на Апеннинах и Балканах. Чума с Войной все никак не могли наиграться: тогда не было ни антибиотиков, ни военных машин, соответственно, болезни были куда губительней, а войны проливали такие реки крови, что невозможно было пройти по бранному полю, не замочив ноги по щиколотку. Все это будоражило, тем более в сравнении с нашим скудным на эмоции домом. Им не хотелось слабеть в моем присутствии, и я поселился чуть поодаль, в Скифии. Я был молод, да и энергию тогда экранировать еще никто не умел. Так что забраться пришлось далеко. Там и проводил свои дни: только и делал, что глазел на бушующее свободное море. Но все же мне необходимо было работать. Отмечу еще кое-что: Матерь в то время не была настолько кровожадна. Про нее не знали ни в Аду, ни на Небесах, но вот на Земле… Ей очень польстило, что люди возвели храм Кибеле – матери всех богов. Догадались, что если они поклоняются богам, то должна где-то быть и Та, кто их богов породила. Так вот, Матерь не хотела уничтожать человечество разом, лишь хотела его испытать. Одного недостойнейшего представителя. И дала мне своеобразное задание… В те времена жил царь, что правил одной средиземноморской страной. Чем-то он провинился, как-то (то ли мыслями, то ли действиями – уж не знаю) сумел нагрубить Матери. И она попросила меня испытать его голодом. А ведь знаешь, этот царь умел любить. По крайней мере, он так думал. Я как-то ненароком услышал, как он говорил, что любит всего сильнее на свете свою прекрасную дочь. И тогда мне и самому захотелось присоединиться к Чуме и Войне – самому захотелось играть, наслать на него голод, проверить, чего стоит его любовь. А люди тогда были детьми или внуками первых созданий Шепфамалума – куда сильнее того, что представляют собою сейчас. Они могли снести мое присутствие, и даже прикосновение. Разве что это ничего хорошего им не сулило. Так вот. Ночью я прокрался в спальню царя, и тихонько коснулся его губ, вдыхая – так было нужно, чтоб он не ослаб, но испытал голод. Он метался по кровати, и таким теплым тогда был. Поразительно теплым. Это был первый раз, когда я кого-то коснулся. Это было так… неприятно. Может, его сердце уже было поражено Чумой или Войной – уж не знаю. Хотелось вывернуть себя наизнанку. Его народ, в любви к которому он клялся, голодал - не по моей вине голодал! - а он спал на выкрашенных простынях. К чему такая роскошь? Но это все лишь цветочки! О да, я разжег в нем голод. И он стал есть, и все никак не мог насытиться. Знаешь, чем все кончилось, Вики? Знаешь? Как глупо! Та, кого, по его словам, он любил больше всего на свете – его милая дочка! – была отправлена папочкой на панель, проституцией зарабатывать батюшке на хлеб – так хотелось ему есть! Ха-ха! Какая уж тут смерть?! Ради своего любимого человека он не был готов даже претерпеть голод. Матери тогда это понравилось, ведь любовь – это слабость. В этом окончательно удостоверился и я. Поэтому не спешил возвращаться на Землю вновь. Не хотел опять видеть то же. Ну да я затянул, извини. Но, если тебе интересно, я думаю, что люди стали куда лучше. То место, где я жил – там раньше была только пустошь – теперь, пусть и разрушено, но стало куда зеленее, живее. И, кроме того, мне даже кажется… - он замолк. – Неважно. Вики придвинулась к Голоду, задев бедром фишки и сложенные стопкой карточки, все разлетелось по комнате, но им обоим было все равно. - Скажи. Пожалуйста. Она сидела перед ним, пусть и в платье, с пятном от глифта у солнечного сплетения, но все же обнаженная. Обвила руками мужскую шею – в этом не было ничего страстного или романтичного, ей просто хотелось быть ближе. Так близко, что можно слышать, как часто бьется о ребра ее когда-то человеческое сердечко. Вжалась в него, словно боится потерять, боится, что недосказанность опять все испортит. Кто знает, сколько осталось этому миру? Вряд ли в отведенном сроке есть еще хотя бы одно право на ошибку. Он скажет. - Мне даже кажется, что бывший человек научил любить и меня самого. Банально? Может быть. Но эти слова должны быть произнесены. Ни к чему идти на риск потерять все, потерять ее, из-за страха показаться банальным. Поцелуй. А ведь единственное, что вынесла Вики из школьных уроков литературы – мысль Сартра о «совершенных мгновениях». Это – определенно одно из них. Полыхай мир вокруг, гори ее собственная кожа – Вики сделает вид, что все незначительно, незаметно. Важно лишь происходящее между ними. Все по-особенному было теперь, не как обычно. Словно вырезка из жизни, ее манифестация, приклеенная к волшебной энциклопедии. Спроси любого из них: «что есть жизнь?», непременно получишь в ответ, «то, что вершится прямо в сие мгновение». Вики вспомнила, как хотела раздеть всадника, но решила предоставить себя и его в руки судьбе. Тогда было не время. Но оно наступило теперь. Красное платье аккуратно поддели тонкие мужские пальцы. Они же и помогли стянуть его вовсе. Напрасно Вики переживала за крошечное пятно от глифта, вед теперь, перебираясь на кровать, она случайно толкнула бутыль - напиток, жаждая свободы, с характерным звуком ринулся прочь из своего стеклянного сосуда, измочив платье полностью. Плевать. В глифтовую лужу полетел и плащ с водолазкой. Может, Голод и пожалеет об измоченной в алкоголе пачке сигарет, но это будет после. Не сейчас. - Не стоит спешить, - Вики нашла его губы, одновременно пройдясь подушечками пальцев по выпирающим позвонкам. Иногда она задевала и волосы. Волосы… Помнится, не так давно она многое готова была отдать – лишь бы только услышать их аромат. Вдыхает. Табак, ментол. И что-то еще, едва уловимое. А, однако, он прав, прав! Ее волосы пахли теперь точно так же: она ведь целый день была с ним рядом, а он курил подле. Вновь проделала тот же путь вдоль хребта, только теперь снизу вверх. Необычным казалось все: рельефность трапеций, чересчур выдающийся позвоночник, отсутствие крыльев. К лопаткам не крепилась уже привычная ей конструкция: обычная спина. Такая человеческая… А его руки, расправляющиеся с застежкой лифа, теперь стали по-особенному горячи. Все из ряда вон - такое умопомрачительное. И дело не в алкоголе. Отдаваться тому, кто тебя любит – вещество куда забористей. Штаны уже давно отправились украшать собой шерстяной ковер, а их хозяин медленно выцеловывал путь от лона к соскам. Вики выгнулась, жадно хватая ртом воздух и с силой давя крошечной ладошкой на мужское плечо. Дыхания едва хватило, чтобы рвано произнести: - Не бойся, что причинишь мне боль. Просто будь собой, - она чувствовала, ка́к он ее хочет, однако медлит. Пусть у всадников и сильный блок на чтение мыслей, тут другое: не чтение мыслей, а особого рода их ощущение. Взаимодействие энергий ли тому виной, какая-то скрытая закономерность Вселенной или еще что – все равно что! – оно наделяло новой способностью, одаривало чем-то вроде «шестого чувства». Быть для партнера открытой книгой, что может быть слаще? Мужская рука заботливо заправляет золотистую прядь взлохмаченных волос за ухо, так нежно, даже по-отечески как-то. И вместе с тем одним резким движением Всадник оказывается внутри, почти на всю длину – жесточайший контраст. Несмотря на то, что Вики ждала этого момента – момента, когда он войдет, все равно оказалась застигнута врасплох и теперь жадно переводила сбившееся дыхание. По подбородку прокатилась красная капля – от избытка чувств девушка закусила нижнюю губу. Слишком сильно. Голод был сзади, но разница в росте позволяла им поцеловаться – для этого Вики выгнула спину, приподняв подбородок. Его губы тихонько коснулись ее, словно впервые. Распробовали солоновато-железный привкус крови и тут же отстранились, перемещаясь на выразительные ключицы. Параллельным переносом те покрылись кирпичными пятнами, но кому не плевать на такие мелочи? Блять, и как он умудряется? По неопытности? Или дело в нем самом? Вики не понимала: каким образом ее партнеру удается быть заботливым и пленительно нежным, но при том возбуждающе грубо двигаться, резкостью разжигать желание? От такой дихотомии сердце то и дело пропускало удары, недостаток кислорода давал о себе знать всепоглощающим ощущением ирреальности. А может и ни при чем тут был кислород. Вики снова задрала голову – она хотела посмотреть в его глаза, ощутить сродство не только тел, но и душ. Когда-то ей говорили, что «даже Шепфа» не в состоянии изменить чужого взгляда – ведь это отражение сущности. Интересно, могла ли Матерь? О, Вики бы все отдала, чтобы э́ти глаза оставались неизменными вечность. Вечность смотрели на нее вот та́к! А Голод же теперь мог прочесть ее мысли! Только вот, что бы увидел? Ведь в голове ее ничего, кроме бесконечного наслаждения и острого желания по его резком выходе вновь ощутить мужчину в себе, не было! О, Шепфа, как приятно ей это осознать! Никаких недомолвок, домыслов и придумок. Только страсть и желание быть рядом. Вики поймала руку Голода на бедре и сжала в своей, предварительно переместив мужскую ладонь на грудь. Она почти на пределе – еще немного! Ее ручка всей силой впивается в пясть Голода - даже ломается ноготь! – нижняя губа вновь искусана, и опять струйка крови стекает по подбородку. - Не останавливайся, только не сейчас! Свободной рукой Голод провел по очерченным ребрам, замедлился слегка и полной грудью вдохнул – хотел, чтобы Вики почувствовала. «Вот же бъсьев сын! Где набрался такой манеры дразниться?» - пронеслось в мыслях Вики. И она вновь заглянула в его глаза: настойчиво, рьяно: мол, гляди, читай! Знай, что я про тебя думаю, шельма! Но действо ее вызвало на мертвенно-бледном лице (удивительно, что и теперь Голод вовсе не раскраснелся) лишь ехидную улыбку. Вообще, ей нравилось, как он улыбается: Голод сразу становился красивее, разглаживались носогубные морщинки, приподнимались брови. Вообще, но не сейчас! Ей хочется кончить, а он бросается тут своими улыбками! - Мне умолять? – фраза далась тяжело, воздуха не хватало. Он не ответил - лишь ускорил движения. Сопротивляться ее желаниям Голод отчего-то не мог. Да и хотел ли? Он и сам уже почти. Но как любопытно (да, это то слово!) было дразнить девчонку! Сбивать с нее спесь! Не так давно она просила не спешить, а теперь готова умолять, лишь бы он довел ее до конца быстрей! Что будет, если повременить еще немного? Проучит ли это ее? Но сильнее любопытства Голода была лишь одна вещь – его любовь к этой бессмертной. Он сделает все, что она попросит. Вики благодарно прикрыла глаза. Оргазм себя долго ждать не заставил – внутри Вики плескался эндорфиновый коктейль, вынуждая девушку «обмякнуть» - он расслаблял мышцы и освобождал все мысли. Голод, поспешно выйдя, кончил вслед за ней. Ебать. Голод очертил приходящую в себя Вики нечетким взглядом – все та же Вики! Такая же нежная карамельная кожа (он даже провел пальцами по предплечью, дабы в этом убедиться), прежних размеров груди, так часто сейчас вздымающиеся. Но каким разным был секс с ней! О нет, произошедшее сейчас даже сексом назвать трудно – что ни на есть акт любви. И, судя по потерянной на некоторое время способности говорить, Вики думала так же. Что-то с тех пор изменилось и в ней. Да даже не что-то, а многое. Ей тогда казалось, что она влюблена, но сейчас… К черту секс, даже вынеся его за рамки – сейчас она испытывала совершенно иное чувство. Уокер сжала ладонь Голода в своей. И казалось, нет силы, способной заставить ее теперь расплести их пальцы: что бы этот Всадник ни сказал, что бы ни сделал, она ни за что не выпустит его руку. И как тогда она смогла его прогнать?

***

Наглая ухмылка Голода все никак не шла прочь из его мыслей. «Хм, он знает? Ну да не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб все разгадать. Так ли это плохо?» - медитация нисколько не делала легче: в голове у Мальбонте все равно носились обрывки фраз и размышлений. Чем ближе мир был к своему концу, тем сложнее давалось метису держать себя в руках, а свое сознание – под контролем. Его и самого забавляла такая животная тяга к жизни: это хорошо, это правильно. Ведь хотеть как можно дольше греть свои перышки под Солнцем – так естественно. Бояться умереть (пусть даже это не совсем смерть, а аннигиляция) – нормально. Но еще больше хотелось ему послушать тишину. Настоящую, пустую, звенящую - без нескончаемого шепотка на языке тьмы. О, он до последнего будет бороться за этот мир, но если не выйдет… Ему лишь бы успеть заткнуть этот нескончаемый радиоприемник в голове хотя бы за несколько секунд до конца. Побыть в безмолвии. Стать, пусть и на мгновение, воистину свободным. - Каков же твой план, сильнейший из метисов? – Голод спрашивал безразлично: так ровен был его голос и дыхание – даже сигаретный пепел тлел равномерно, не струшеваясь. Еще бы. Всадник ведь прекрасно знал ответ. - Освободить Шепфамалума. По переговорной поползли пересуды. До слуха Мальбонте то и дело доносились обрывки чьих-то фраз: «он, верно, спятил!» или «исключено! Своими руками приблизить конец?!», но ему не было до того никакого дела. - Интересно… - ни единый мускул на лице Голода не дернулся. Все было ровно так, как он предполагал, - это разумно. Шепфамалум будет вынужден помочь нам заключить Матерь, иначе она его уничтожит. И наверняка у тебя уже есть план, как именно его вызволять. Только вот, - он затушил сигарету, - не обернется ли это злом еще большим? - Ты прекрасно знаешь, Всадник: гарантий – никаких. Одно знаю наверняка, Матерь должна быть заточена. Иначе – мы все мертвецы. С Шепфамалумом придется договариваться, но других шансов у нас нет. Голод едва заметно кивнул. До того стоящая в стороне – казалось, она вообще присутствует на собрании лишь как предохранитель от смертельной ауры Голода – Вики, наконец-то решилась высказаться: - Я знаю Мальбонте. Он ко всему подходит с трезвым умом, но… сможет ли он сохранять рассудок таким же холодным, когда придется биться бок о бок с тем, кому когда-то клялся отомстить? Ты можешь это нам пообещать? – последняя ее фраза была обращена уже к самому Мальбонте. - Нет, - он улыбнулся. Очень горько улыбнулся. - Вики, - слово взял Винчесто, - не делай из Мальбонте какого-то одержимого, - демон вышел вперед. – В свое время я написал о нем трактат, где собрал воедино все пророчества, предсказания, сплетни и слухи о нем. И знаешь, - он положил руку метису на плечо и в каком-то доброжелательном, по-отцовски нежным даже, жесте ее сжал. – там не было практически ни слова правды. Вместо полубезумного больного фанатика вы все видите перед собой сейчас сильного метиса. Он благоразумен! И даже если готов идти на риск, то риск этот оправдан. Такие качества не теряются в мгновение ока, даже если очи эти застилает желание мести. Пусть он сам не верит в себя, зато ему верю я! Верю и поддерживаю его план! Другого у нас все равно нет. Бессмертные вновь зашептались. То тут, то там из зала вздымались поднятые руки – голоса «за». Люди верили ему! Так просто? Он же объяснил им: он последний, кому они могли бы довериться! Он же предупредил: до конца он будет преследовать свои́ цели. Неужто все эти ангелы, демоны и метисы так сильно хотят жить, что ослепли совсем? Почему? Почему они в него верят? Почему ему верит Винчесто? Практически все члены совета проголосовали «за». Вики долго не решалась и мялась, но все-таки поддержала Мальбонте. Ребекка – холоднокровная, как всегда! – от голосования воздержалась: по крайней мере до тех пор, пока Мальбонте не расскажет, ка́к именно собирается высвобождать Шепфамалума из оков тьмы. Винчесто смотрел на нее и не мог перестать улыбаться. Иногда ему казалось, что она идет против только из вредности, из какого-то внутреннего стремления продемонстрировать силу. И, казалось, это была ее единственная слабость. - Могу ли я попросить у тебя сигарету, Всадник? – от кого-кого, а от Эрагорна Голод такой просьбы не ждал. Но тем не менее протянул ему пачку и коробок. И снова этот ментоловый запах. - И что ждет нас всех дальше? – вопрошал главный советник, теряя свой взгляд в бесконечных перипетиях табачного дыма.