Февраль

***

Голубой саксонский лес. Мир зазубрен, ощутив, что материи в обрез. Это — местный лейтмотив. Дальше — только кислород: в тело вхожая кутья через ноздри, через рот. Вкус и цвет — небытия.

***

Февраль наступает, когда прилетают грачи. Это известно каждому мальчишке, это – такое же правило, как судить, что будет дождь, если ласточки летают близь к земле. Примета такая. Они селятся каждый год в одних местах, например, на березах за церковью. Вьют там свои круглые гнезда с торчащими ветками, из которых черные головы торчат, как угольки из костра. Коля уже пару дней видит их из окна общей спальни. А значит зима, лютая, ненасытная, с тяжелыми морозами, спасение которых есть только возле печки, наконец пошла убыль. И совсем скоро распустятся на березах почки, и из проталин возле тополей в парках появятся первые пучки травы, и начнут таять сосульки, длинные, широкие. Мальчишки сбивают их палками, залезая на крышу, и меряются потом – кому досталась побольше. Крыши города весной просто чудесные. Вид с них открывается – загляденье. На них гнездятся голуби, воробьи, синички, видны следы чьих-то сапог, еще тогда, с зимы. А если сесть ближе к трубе, почти прижимаясь к ней замерзшим боком – и вовсе сказка. Оттуда вид на город – краше всего. Стоит чуть приподняться, и сразу обхватишь взглядом почти весь городишко: от изворота речки-Пьянки и до базарной площади. В феврале он еще грязен, сер, утопает в копотном дыме, валящем из труб завода. Укутанный в серый снег, как в дырявую шаль, покрытый лужами с осколками льда, словно плесенью. И всё же такой любимый и родной. Кольке всегда нравилось бегать по крышам. Гонять голубей, рыться на чужих чердаках в поисках интересной рухляди и книг, пугать жителей верхних этажей. Вереница серых черепиц шла по всему городу практически вплотную, и попасть из двора в двор по ним было раз плюнуть. Они и передвигались то только по ним, залезая по ржавой лестнице в самом начале, спускаясь по серым трубам водопроводов, хватаясь за деревянные рамы окон, чтобы развернуться. Быстрее получалось. И интереснее. Чтобы так резво скакать по крышам, нужно знать их вдоль и поперек, каждый гвоздик, каждую треснутую черепицу. Иначе рискуешь провалиться, как Коля однажды, в чей-нибудь дом. Или свернешь не туда. Так и синяков, и проблем не оберешься. В прочем, иногда сворачивать не туда и появляться в новых местах, – даже полезно. Так они однажды попали на задний двор постоялого дома: скатились вниз по трубе, а обратно дотянуться – росту мало было. Поварихи, увидавшие, сначала ругались, зато потом пирогами с стола и чаем подкармливать стали. Им убыли мало, все равно не всё хозяева и постояльцы съедают, а тут они, беспризорники, как воробьи оголодавшие – больно жаль. Хорошо теплым февральским днем на заднем дворе. Там труба такой изворот делает, что сесть на нее можно. И удобно, и тепло. А потом поварихи через окно осторожно тарелку супа сунут, да два куска хлеба черного, а еще компот аль чай. Всё хорошо, когда есть хочешь. Они всё за пару минут сметали. Потом напрашивались посуду помыть, картошку почистить, или дров притащить. Надо же как-то за обед благодарить. Таскал правда всё больше Коля. Федька ростом не вышел, да щуплый был – как прут ивовый. Дай бог пару поленьев утащит. Смысла от такой помощи – как от корыта дырявого. Потому он чаще на трубе сидел, как гордая птица, грел замерзшие ладони. Зимой тяжко на улице на скрипке играть, больно холодно. И в монет чехол мало кидают, хоть ты у памятника стой, или на базаре, или в скверике. Смысла мало, да всё лучше, чем в приюте торчать. Иногда, в прочем, руки отогрев, Фёдор и здесь играть принимался. Или напевал себе чего под нос тихонько. Не зря ж он все-таки в хоре церковном пел, слух имелся. Поварихам нравилось. Да и Коле тоже. Коле вообще Федька нравился, априори, весь – целиком и разом. Где ещё такого друга найдешь? Который с тобой и в огонь, и в воду, и по трубам медным вниз, и по крышам прятаться, и на площадях побираться. Верно что нигде. Колька толком не помнил, когда они подружились. Иной раз и вовсе казались, что всегда вместе были. Сбегали из комнаты, прихватив футляр с скрипкой и шляпу, неслись по улицам и крышам. Торчали весь день на улице, один играя, второй фокусами да голубями дрессированными публику веселя. Ели вместе, спали вместе, всё делали – только вместе. Сколько лет ему – Коля не знал. Да среди них, мальчишек церковных, никто возрастом не интересовался. Откуда он вообще взялся – тоже. Была у него то-ли тетка, то-ли сестра, какая-то музыкантша, от которой Федьке слух достался. Да и ту никогда не видели. И никого больше не было, кроме Коли. В прочем, им друг-друга всегда хватало. Да и зачем кто-то еще? Супа бы на троих не хватало, да и ни второй певец, ни фокусник, на площади не был нужен. Да и прибыль, на подачках собранную, делить бы пришлось. А друг с другом они уж давно ничего не делили. Да и хватало на все, и на корм для крыс ручных, и на новую колоду, и чтоб на трамвае разок в неделю съездить. А кормили их и так неплохо. В общем, хорошая жизнь была, привольная. Даже в феврале. Одно плохо было, после всех приключений, замерзшими, уставшими, – назад в дом возвращаться приходилось. А это каждый раз испытанием было. Их лазейки раз в месяц так или иначе находили, и приходилось новые пути придумывать. И не всегда они хорошо срабатывали... Сегодня они решили через окно залезть. То, на котором рамка отходила, если стукнуть ее хорошенько в правильном месте. К нему нужно было лезть по березе, и Федю всегда приходилось подсаживать и пропускать вперед, потому что только он в приоткрытую форточку пролезть мог. А он уже в свою очередь Кольку за руки втягивал. В этот раз всё по плану шло. Темноволосый уже в комнате был, и Коля ему передавал цилиндр с голубкой и футляром с скрипкой, как вдруг не пережившая зиму ветка под ним хрустнула... И дальше было только кружащееся в глазах серое небо, хруст снега от удара и грозное лицо сестры Анны. – Опять в город таскались, бесстыдники? – Первая оплюха всегда самая болезненная, особенно, когда только что стукнулся затылком об камень. А дальше не оплюхи будут, это Коля хорошо знает. Дальше будет темная комната с одной лучинкой, иконка на столе, бумага с пером и болезненные удары прутом по рукам – в лучшем случае. В худшем – ночь на коленях на горохе. – Ну, чего молчим? Стыдно сознаться, а – Сестра поднимает его с снега, дергая за ухо, отчего Коля шипит. Федька в окне болезненно мечется, руки заламывает – деть себя некуда, как птице перепуганной. И не прыгнешь ведь вниз к нему. А Федины руки жалко, как ими потом смычок держать, и струны. На нем и так все плохо заживает, каждая царапинка кровит неделю. Что уж говорить о таких сильных ударах.. – Это я ходил! – Шипит Коля, стараясь вырваться из цепкой хватки. Наступает ботинком на чужой, чтоб отпустила. Но Анна только крепче держит. Зато, только одной рукой, зато – не Федьку. Уже лучше. – Он меня просто в окно увидел... – – Опять с тобой одни проблемы, Яновский – Укоризненно шикает на него сестра, дергая за руку в сторону монашеского корпуса. Второй мясистой ладонью водит у груди, крестится: – Вновь придётся выпороть, да прости меня Господи, раз до тебя по-другому не доходит... – – Джози спрячь – Шепчет одними губами в сторону силуэта в окне Коля, едва успевая переставить ноги вслед за широкими шагами тучной женщины. Кто знает, когда закончится его наказание за сегодняшний поход...?

***

Чем мы дышим — то мы есть, что мы топчем — в том нам гнить. Данный вид суть, в нашу честь, их отказ соединить. Это — край земли. Конец геологии; предел. Место точно под венец в воздух вытолкнутых тел.

***

В пустом классе темно и пахнет затхлостью. Кажется, в такое время здесь и вовсе бывает только Коля. Время шло до ужаса медленно, как бы сильно он не старался его растолкать, едва ли не взглядом двигая минутную стрелку. И, кажется, с каждым новым словом сестры Анны начинало ползти еще медленнее, как вредная улитка. Толк их беседы был всегда одинаков, Коля уже его может наизусть читать, как Евангелие. О том, какой он ужасный ребенок, каким неучем и грешником он растет, что за непослушаниями и проступками всегда следует наказание, что всю эту дурь из него его нужно выбить плетьми, прости Господи, и что никто с ним уже не справляется. И с каждым новым предложением следовал новый удар по запястьям, выбивающий из рук перо – Путь к искуплению лежит чрез страдание. И только страдающий получит прощения – Вещала женщина, выхаживая вокруг него кругами и держа за спиной длинный прут. Коля писал уже скорее по памяти, чем на слух. Красные следы от ударов на коже щипало. Каждый раз приходившиеся по одним местам, они наверное должны были болеть не так сильно. Но каждый раз ныли, как оголенный нерв. – А вы, проклятые мальчишки, больно хорошо живёте, от того и распустились! Давно говорю сестре Ольге, что на хлеб да порку вас переводить пора...– Она достает платок, вытирая высокий лоб. Затем вытаскивает прут. Следует еще три удара. Коля морщится, закусывая губу, чтобы не вскрикнуть, и едва сдерживает слезы. От каждого нового удара, новой стыдящей строчки, внутри тяжелой волной противной лавы поднимается злость. Злость и тупая ярость. На нее, на прут, на жестокий мир, в котором он одинок, как птенец, выпадший из гнезда, на всю эту нелепую несправедливость... – Пиши дальше, бестолочь – Она краем прута толкает перо в сторону его судорожно сжимающихся ладоней: –... Я совершил грех и за него повинен. Теперь страдаю я, дабы искупить его пред Богом...– – которого нет...– А злость так и кипит, так и подмывает изнутри. Коле ничего не остается, кроме как шептать себе под нос проклятья, выводя пером высокие и тонкие буквы. По белому пуху на том скатываются багряные капли с его пальцев. – Что ты сказал? – Вдруг сестра Анна багровеет, останавливается, впиваясь в него взглядом, как ястреб в мышь. – Я сказал, что его нет...– Тихо произносит Яновский, сжимая перо в руке до треска, чтобы почувствовать, как порезы, только покрывшиеся коркой, трескаются, и вытекает из них багряная кровь. – Что?! – Взвизгивает монахиня, хлестким ударом опуская прут на край стола. Глаза ее наливаются кровью, а пальцы судорожно сжимают воздух. Внутри такая ярость разгорается, что аж зубы плавятся, и грудь жжёт. Коля вдруг, для самого себя неожиданно, что есть мочи бьет обоими кулаками по столу, отчего и лист, и чернильница падают на пол. – Я сказал нет Бога! Нет, и всё тут! Если бы он был, он бы вам такого не позволил! – Он вскакивает с места, вновь ударяя об стол, и кричит во всю глотку. Злость и обида кричат в нем, разрывая изнутри. Несправедливость давит в горло тяжелым спазмом, заставляя захлебнуться воздухом после крика. Грудь жжет от боли, а глаза от слез. Он с ненавистью смотрит в сторону мучительницы, проглатывая новые крики. – Ах ты мелкий грешник. Я научу тебя, как любить Всевышнего! – Сестра Анна тяжело вздыхает через нос, занося прут над головой. Коля с испугом поднимает руки к лицу, стараясь закрыть то от сыплющихся ударов. Предплечья и локти будто в огне горят, а откуда-то сверху так и сыплется ругань, проклинающая его...

***

В этом смысле мы — чета, в вышних слаженный союз. Ниже — явно ни черта. Я взглянуть туда боюсь. Крепче в локоть мне вцепись, побеждая страстью власть тяготенья — шанса, ввысь заглядевшись, вниз упасть.

***

Чердак холодный, продуваемый из всех щелей, и пахнущий плесенью. По началу Коля боялся проводить ночи здесь, пугаясь каждого шороха и стука. Но со временем наказаний становилось чаще, и пыльные углы вместе с старым дырявым матрасом пугали всё меньше и меньше, а после и вовсе превратились в место, где он спокойно мог в гордом одиночестве "зализывать раны". Руки невыносимо жгло от свежих ран. Анна исполосовала его прутом, словно тот был ковром, из которого выбивали пыль. Но дурацкие слезы из уголков глаз скатывались вниз по щекам вовсе не от этого. И даже ни от холода, и ни от того, что лишили ужина, ни от того, что отправили на чердак ночевать, ни от того, что сдернули с шеи крест. От обиды. Соленые жгучие слезы катились по щекам из-за простой обиды и стыда. Крики, ругань, громкое и прилюдное наказание – за уши тащили через столовую во время ужина, а потом как вещь, старое ненужное тряпье, швырнули на этот пропахший сыростью чердак под общий смех. Словно он был провинившимся щенком, или преступником, заслужившим публичное осуждение!.... Коля умел стерпеть боль. Умел стерпеть злость, и ярость, и даже гнев. Всё умел. Кроме обиды. Из-за нее так в груди все схватывало, так глаза жгло, что он никак не мог слез сдержать. И потому уходил реветь на чердак. Всё лучше, чем на глазах у всех. Хотелось свернуться в крошечный комок и стать таким крохотным, чтобы больше никогда и никому не попадаться на глаза. А лучше и вовсе обернуться крохотной птицей, и улететь куда-нибудь далеко, на юг, к морю. Кто-то завозился в замочной скважине двери в полу. Коля уткнулся лицом в колени, накидывая на голову подолы колючего пледа. Только бы никто не видел его, такого жалкого и одинокого, в этом пыльном углу. Показывать свои слезы казалось смерти подобным. – Коль...Коль, ты здесь? – Наконец, через пару минут дверь осторожно распахнулась, откидываясь вверх, и в пролете показалась чужая темноволосая голова. Коля сжал зубы посильнее, хватая лежащий рядом сверток носков и швыряя в сторону пришедшего: – Нет меня! – – Эх ты – Сокрушающимся голосом прошептал Федя, залезая на чердак и осторожно закрывая дверь. Сквозь плед было видно его пижаму, штанины у которой волочились по полу, растрепанные волосы и баночку в руках. Он осторожно прошел по дощатому скрипящему полу, стараясь тише стучать ступнями в носках, и приземлился рядом. Вздохнул. – Чего тебе? – Грубо спросил Коля, обнимая колени. На друга он не обижался, и задеть его не хотел. Но позволить кому-то себя таким, зареванным и жалким... Нет, на такое он был не готов. – Нужно обработать – Федор взял в руки банку. Яновский отвернулся спиной к нему, шмыгая носом. – Ну болеть ведь будет, Коль...– – Ничего, поболит и перестанет – Буркнул блондин, опуская рукава. Ранки жгло действительно практически нестерпимо. Но признаться в этом Коля себе не позволял. Ещё, не дай Бог, жалеть начнет. – И маслом, вообще-то, ожоги обрабатывают – – Это перекись, бестолочь – Федя осторожно запустил руку под плед, на ощупь находя его плечо. Коля поерзал, но руки не скинул: – Не хочу, жечься будет – – Не будет, я аккуратно – Заверил его друг: – Ну пожалуйста, Коль – Таких душещипательных интонаций и просьб Яновский не переносил. Да и никто бы не перенес на его месте. Слишком уж жалостливо это звучало. Он скинул плед, поворачиваясь лицом к другу, и сразу стыдливо отвел взгляд. Будто бы от этого тот хуже видел его покрасневшие от слез глаза. – Знатно она тебя... – Федя присвистнул, оглядывая масштаб бедствия, царящего на чужих локтях и плечах. Осторожно обмакнул ватку в перекиси, затем прижимая к первому порезу. Коля зашипел от боли. – Что ж ты ей там наговорил? – – Да вывела она меня, треклятая– Огрызается Яновский, дуя на раздраженные раны. Федя продолжал водить по порезам, периодически меняя ватку. – Еще и крест забрала, представляешь...– – Крест, тц, нехорошо... – О том, что такое "хорошо" и "плохо" у Федора были какие-то свои, более глубокие понятия. И в Бога он тоже верил. Но как-то ни как монахини, или приходящие в церковь. По-особенному. Более правильно, что ли. Его Бог был справедлив ко всем, даже включая их, простых беспризорников. В такого Всевышнего даже Коля бы с охотой верил. – Возьми пока мой, ивовый. А завтра назад заберешь. Или новый сделаем – Закончив с его руками и закрыв банку с перекисью, Федя осторожно снял с шеи крест, доставая из под рубашки, и надел на него. По телу прошлось тепло от чужих рук. Коле вдруг с страшной силой захотелось прижаться к ним, укрыться от всех бед. – Есть хочешь? – Федор залез в карман, шарясь в том. Карманы во всей одежде у него были дырявые, глубокие, и помещалось в них гораздо больше, чем в обычные. Чего стоила одно только пальто зимнее, в которое он мог спокойно целую бутыль спрятать. – А ты что не ужинал? – Недоверчиво прищурился Коля, наблюдая, как тот с видом фокусника осторожно вытаскивает из кармана столовскую котлету вместе с куском черного хлеба. Федя ел вообще редко и мало, не перенося на вкус большую часть местной еды. Поэтому и не рос практически. А Коле иногда в него силком приходилось кашу запихивать. – С тобой вместе поем – Темноволосый разломил котлету и хлеб пополам, протягивая одну часть другу. Тот с удовольствием за один укус съел "ужин", растягивать удовольствие смысла не было, всё равно еды от этого не прибавится. Жизнь постепенно начинала налаживаться. – А я здесь книгу свежую нашел, представляешь – Коля заметно повеселел от еды и переставших зудеть болячек, и вытащил из под пледа толстую книгу в потрескавшейся обложке. Затем, пару секунд подумав, взял край пледа и накинул на чужие плечи: – Мне казалось, мы здесь уже всё перерыли – – Что-то про путешествия вроде – С знающим видом сказал Федя, пытаясь разобрать надпись на обложке. От окна веет холодом, и он невольно поджимает ноги. На чердаке и так не жара, а он еще в одной пижаме, хотя мерзляк тот еще. Коля хмурится: – Иди в комнату, а. Простынешь еще – – Думаешь я оставлю тебе книгу на растерзание? Вот ещё – Темноволосый фыркает, откладывая книгу в бок, и осторожно переползает к нему еще ближе. Коля позволяет усесться между собственных коленей, опираясь спиной на грудь, и скрещивает саднящие руки у него на груди. Федор поправляет края пледа, вновь залезает в карманы и вручает ему зажигалку с свечой: – Держи, а то видно ничего не будет – Свеча в медной подставке мягким светом согревает темный угол чердака. Коля ставит её подле них так, чтобы точно не задеть и не устроить пожар. Федор скользит глаза по строчкам, начиная читать вслух. Его спокойный, ровный голос приятно успокаивает и усыпляет. С детства так, он, Федя, читает, а Колю клонит в сон. Время идет, ничего не меняется. Обхватить его руками вокруг пояса очень легко, тонкий он, как деревце. Коля без стеснения скользит ладонями по узким ребрам, оглаживая те через ткань пижамы и согреваясь. Федор теплый, как печка, и пахнет приятно, – ладаном. Яновский облокачивается на стену, закрывая глаза. Хорошо и до чертиков уютно. Хотя всё тот же грязный пыльный чердак, тот же недружелюбный город, те же люди и неприятные, отторгающие лица. И целый один противоположный им, приятный и столь близкий, человек, спасающий его от одиночества. Как всё же мало ему нужно для счастья. Глава за главой, история за историей, голос Феди становится все тише и дальше, а волшебный мир сновидений, полный неизведанных земель, таинственных монстров и приключений - ближе. Яновский практически проваливается в сон, когда по ладоням вдруг скользят чужие с тихим: – Коль, а Коль. Что же ты ей не сказал сегодня, что я с тобой был? Может, тебе бы меньше влетело – – Потому что жалко тебя стало, дурак ты этакий – Коля морщится сквозь одолевшую дрему, сжимая его что есть силы в объятьях. Скрывать ему, в целом нечего. Да, стало жалко. Мысль о том, что Федькины руки могли так же хлестать прутом, что так же тащили бы через всю столовую, швыряя на чердак, заставляли в душе клубится какую-то непонятную ярость. Его хотелось защищать и оберегать, что ли. Но в целом всех друзей хочется защищать? Ведь так? Федя вон его тоже защищает, ранки обрабатывает, ужином делится... – Да и к тому же, как на скрипке играл бы, если руки в ранах? – – Что я, девчонка что ли, чтобы меня жалко стало? – Федор с обидой во взгляде отворачивается. Коля осторожно, на ощупь гладит чужие ребра: – Почему сразу девчонка? А ты что ль не по этому ко мне сюда в холод пришел? – – Вовсе не поэтому…– Федя ежится, сбрасывая на уши темные пряди, чтобы скрыть наступающий румянец. Затем тяжело выдыхает, и вдруг поворачивается к нему, быстро и мокро целуя в щеку: – А потому что ты мне дорог. Вот – И сразу поворачивается спиной, начиная судорожно переминать собственные пальцы. Сердцебиение почему-то учащается. Коля осторожно ведет своей ладонью к чужой по полу, обхватывая ту. Руки у Феди маленькие, аккуратные, с коротко стриженными ногтями. Тёплые. Коле странно. Он и до этого знал, что они друг другу дороги и, можно сказать, любят друг друга. И, к тому же, как можно не любить того, кого считаешь другом…и всё же, эта любовь была другая. Чем-то в корне отличающаяся, более глубокая и сильная. Наверное, так любят кого-то большего, чем просто друзей… Навстречу друг другу они двинулись практически одновременно. Поцелуй получился неловкий и будто-бы испуганный. Только прижимаясь к чужим губам, пробуя их на вкус, обводя языком и запоминая трещинки, Коля понял, что они вообще делают. Но отступать было поздно, да и вовсе не хотелось. Федя ластился, жался к нему, словно в поисках тепла, и тяжело дышал в губы, периодически прижимаясь носом к чужому. Оторвались друг от друга они тоже одновременно. Яновский по инерции продолжал водить ладонями по чужой спине, поглаживая, сам при этом витая где-то далеко. Федор едва ли не испуганно прижался к его груди, пряча лицо. Хотелось убежать. Хотелось стать ближе. Хотелось врезать ему, чтобы больше не делал таких до ужаса приятных вещей. Хотелось и дальше прижиматься к чужим губам, изучая их, пробуя. Пройтись ими ещё где-нибудь, по уху, например. — В следующий раз предупреждай, когда так.. опять…– Федя бормотал что-то, не убирая лица от его груди. Легкие вдруг начало жечь, слово пламя с свечи перекинулось. Или сердце в его груди раз, да и разгорелось пламенем. В конце концов, бывает же, что у человека сердце ледяное или каменное. А у Коли вот, пламенное. Загорается, когда вздумается, и отдает аром в животе. – Давай спать, Федь – Стараясь взять под контроль неожиданный пожар в груди, Николай тянется к старому матрасу, двигая его к себе. Федор отстраняется, избегая его взгляда, и собирает остатки колючих пледов по полу. Заворачивается в них, как в кокон, и перелезает на матрас, забиваясь в угол. Холодно ж поди. – Точно вниз не пойдешь? – Коля садится рядом, опуская голову на плечо и стараясь укрыть собой от ветра. Здоровье у Федьки было худое, слабое. Сейчас простудиться, а Кольке потом в одиночестве по улицам бегать, на лекарства побираться. Знает уже, проходили. И прошлой зимой, и позапрошлой. – Ты сейчас у меня сам вниз пойдешь. Пинком – Хмыкает Федя, накрывая его полотном одного из пледов и так и оставляя руку на плече. Тепло. И уютно. – Сестра Анна будет счастлива – Бормочет Колька сквозь наступающую полудрему, и зарывается лицом в чужое плечо. Так и темно, и теплее будет. – Спи уже – Фёдор осторожно играет с его светлыми прядями, пропуская те меж пальцев, гладит по дурной голове – баюкает. Только бы уснул побыстрее. А потом и самому можно будет, когда удостоверится, что другу кошмары сегодня не снятся. А пока ему только в расписанное морозными узорами окно смотреть, на силуэты скошенных берёз с круглыми гнездами. Утром в них запищат грачи, сверкая темными бусинами глаз, и Колька обязательно будет пытаться достать одного. Обнаружит, что снег на крыше уже начал сходить, образуя свежие сосульки, а значит весна уже стучится к ним за порог. И они обязательно встретят ее вместе.

***

Голубой саксонский лес. Мир, следящий зорче птиц — Гулливер и Геркулес — за ужимками частиц. Сумма двух распадов, мы можем дать взамен числа абажур без бахромы, стук по комнате мосла.