Падение неизбежно

      Когда Антон захлопнул за собой дверь, на улице уже стемнело. Парень спешил домой, руководствуясь соображениями о том, чтобы мама не волновалась лишний раз. Сколько раз перед уходом он извинился? Сколько раз взял обещание, что Дима с собой ничего не сделает? Сколько раз просил лечь спать и перестать себя мучить? Всё говорило о съедающем его беспокойстве. Нельзя было утаить вселенскую печаль, горечь и уныние в зелёных глазах, которые за весь день лишь на пару минут соскользнули с Димы. Антон слишком близко к сердцу принимал подавленное состояние друга. Попытки растормошить его давали осечку. Снова и снова Поз пропускал все шутки и позитивные истории мимо ушей. Он ни слова не помнил к тому времени, когда остался наедине с собой.       Весь день Дима провёл, словно в удушающей, токсичной дымке. Потерялся в этом едком тумане, и даже солнечная улыбка Антона с его бесконечной мотивацией не смогли стать его ориентиром. Дима ненавидел себя за эту апатию, но бороться с внутренними демонами больше не мог. Его уничтожила колючая злоба, отчаяние поглотило в бесконечно глубокую пропасть. Сейчас он был там, откуда нет выхода, – по крайней мере, так говорило ему что-то подсознательное, самовнушённое. Из мрачной пустоты не вело ни единой двери наружу.       В замочной скважине повернулся ключ, в коридоре загорелся свет. Дима прикрыл глаза – было сложно привыкнуть даже к едва проскользнувшему через полу-открытую дверь в комнату лучу. Он не знал, сколько просидел на кухне, где из освещения был только редко мерцающий дисплей телефона, — лишь чувствовал, как ужасно ноет спина от неудобного положения. Сидеть на табуретке, опёршись на стену, удавалось с трудом, но к боли привыкаешь. Так привык и он.       «Нужно встать и встретить маму», – твердил себе Дима, продолжая сидеть на месте. – «Я сейчас встаю и иду в коридор», – чётко проговаривал он, однако тело не желало слушаться. Кости словно были наполнены свинцом. Даже поднять руку – усилие над собой, на которое сейчас он был не способен.       Уставшие, шаркающие в мягких домашних тапочках шаги приближались к кухне, а Дима продолжал отдавать команды, которые тело напрочь игнорировало. Пришлось сдаться. Вновь потерпеть поражение и принять мысль, что сейчас он не властен даже над собой, не говоря уже о ситуации. Мама включила в комнате свет и вскрикнула, явно не ожидая увидеть в темноте сына:       – Боже, Дима! Ты почему сидишь тут в темноте… Ещё и одетый, – женщина обеспокоенно оглядела сына и приложила холодную руку ко лбу. Диме было приятно ощутить хоть что-то. Тактильный ли это голод или просто желание ощущать себя живым – вопрос, на который не было ответа, – Тебе нездоровится? Ты весь бледный и дрожишь.       – Я в поря… Я не в порядке, мам, – выдавил из себя Дима и закрыл глаза, не в силах смотреть на неё. Он знал, что при взгляде на маму почувствует противную жалость и разочарование по отношению к себе самому. А грубая редкая щетина, впалые щёки и мешки под глазами гордости не прибавят. Что уж говорить об ощущении на себе взглядов, близких к отвращению и Осуждению. Унизительно. Как и говорить о своей слабости.       В комнате стало слишком тихо. Каждая секунда – капля в озеро самобичевания. Она так и уйдёт, не сказав ничего? Или, быть может, вокруг нет никого? Вдруг одиночество заставляет бредить? Вопросы загоняли в тупик, прижимали к углу, заносили нож, что должен был пополнить коллекцию саднящих ран. Но, вопреки опасениям, мама присела на стул – об этом говорил скрип ножек – и пододвинулась ближе.       – Расскажи мне всё, – ласково прошептала она, касаясь недавно зажившей щеки сына. Всё ещё холодно, но так приятно.       С чего начать? Что рассказать? Выпалить, что связался с уголовником, подсел на него, словно торчок на смертельную смесь, и теперь не в силах продолжать жить? Рассказать о ночных кошмарах, в которых домой возвращается отец, в которых снова и снова всплывают громкие конфликты, в которых есть место насилию? Поведать, что чуть не поднялся на крышу, чтобы закончить это бренное разочаровывающее существование? Сказать, что реальность сыпется, словно песок сквозь пальцы? Дима не знал, что ответить. В горле застрял ком из всех непроговоренных обид, закинутых куда-то на задворки сознания, из всех тех событий, что сделали его таким. Мерзким, противным самому себе. Мысли смешались, скопившееся в горле месиво не давало пробиться ни слову. Нет, он был совершенно не готов к этому разговору. Хотелось сбежать, скрыться, исчезнуть, раствориться…       – Хочешь, я сделаю чай? Когда ты последний раз кушал? Ты очень похудел, сына, – говорила она, как можно мягче. Дима же прикладывал все усилия, чтобы не сравнивать себя с душевнобольным.       – Нет, – прохрипел он в ответ, едва покачивая головой. На большее сил не хватило. Понадобится время на восстановление, прежде чем сказать что-то ещё.       Но отказ сына оказался проигнорирован. Женщина поднялась с места, налила в чайник воду и с щелчком поставила кипятиться. Без лишнего шума достала чашки, сахар и дольки лимона, которые всегда были в холодильнике. С разговорами временили. И Дима надеялся, что они не вернутся к обсуждению его состояния. Болью он мог бы поделиться с Серёжей или Антоном, но с мамой желание откровенничать пропало после распада семьи. Дима слишком отдалился от родителей. И вина тому — они сами.         В чашки мама разлила душистый чёрный чай из заварника, разгорячённый кипятком, отчего приятный аромат разошёлся по всей кухне. С надеждой, что Дима возьмёт кружку, она подвинула ту ближе, от толчка оставив на скатерти несколько капель. Сейчас перфекционизм Ангелины притупился, потому на неосторожность она даже не моргнула глазом.       – Прости, что совсем оставила тебя одного, дорогой, – искренне извинялась женщина, пока Диму затянула тупая боль в области сердца. – Мне стоило обращать на тебя больше внимания…       – Ты много работаешь, – перебил её сын, желая не слышать столь виноватого тона. Внутри он понимал, что она права и во многом происходящем есть и её вина, но был воспитан иначе. Родители должны быть чем-то святым, а потому винить мать – последнее дело. Куда проще продолжать ненавидеть себя.       – Я не должна ставить работу выше семьи, Дим, – говорила женщина со строгостью к себе. – Мне приятно, что ты пытаешься найти мне оправдания, но не стоит, мой дорогой. Я взрослая женщина и я принимаю свои ошибки. И очень надеюсь, что ты меня простишь, – её уже тёплая ладонь легла на колено сына. Дима с трудом сглотнул липкую субстанцию в горле. Ему было неуютно, несмотря на то, что раньше за столом на кухне они с родителями были ближе некуда, делясь задушевными историями.       – Конечно, – парень пожал плечами и облегчённо выдохнул. Ему казалось, что тем самым они выстлали себе дорогу к примирению. Открыться стало немного проще. – Я просто… Не знаю... Это просто такой период. Всё навалилось как-то... Меня будто выпотрошили. Полностью пустой. Высосали вообще всё, – он говорил медленно, выдерживая паузы, чтобы не наговорить лишнего. – После скандалов с отцом жизнь посыпалась. Представить не мог, что… однажды буду в таком состоянии. Извини, что забил на учёбу... Что тебе пришлось краснеть перед Павлом Алексеевичем. Ты можешь не переживать на этот счёт. Я справлюсь, сдам ЕГЭ, получу красный аттестат и золотую медаль – всё, как мы обсуждали, – обещания звучали безжизненно, для галочки. Однако Дима считал, что для матери важно услышать и это.       После нескольких глотков в молчании – видимо, Ангелина ждала дальнейших откровений, – она отрицательно покачала головой и вздохнула:       – Учёба – это не главное. Конечно, хорошо быть образованным и развитым во многих направлениях и сферах, но оценки – это не показатель. Я сама встречалась с субъективизмом со стороны учителей, с их предвзятым отношением. Даже получала неудовлетворительные оценки. Думаю, ты согласишься, что это не сделало меня глупым человеком. Мы с папой всегда вкладывали в тебя понимание этого. Ты стремился к познанию сам, без наших нотаций. Мы поддерживали в тебе это стремление, но для нас это не идея фикс. Дима, в любом случае мы поддержим тебя, – женщина тепло улыбнулась, надеясь, увидеть такую же реакцию со стороны сына, но столкнувшись с мрачно поджатыми губами, быстро растеряла намёк на радость.       Настенные часы утомляли постоянным тиканьем в минуты, когда в комнате утихали напряжённые разговоры. Фоновым шумом служил и холодильник, время от времени включающийся для поддержания необходимой температуры. Дима со звоном ложки размешивал чай, поверх которого образовалась плёнка. Пить остывший напиток он не собирался – главной задачей было занять руки, чтобы щёлкать пальцами под столом.       – Скажи, ты же общался с Сергеем Матвиенко, так? – неожиданный вопрос застал Диму врасплох. Он не только потерял дар речи, но и не смог даже украдкой взглянуть на мать. Ещё немного и неловким движением руки кружка оказалась бы перевёрнутой.       – А что? – насторожился парень. Напряглись плечи, шея, спина – он весь выпрямился, вытянулся, будто готовился к нападению. Выжидая ответа, Дима продолжил усиленно мешать чай, который уже в этом и не нуждался.       – В родительском чате много споров по поводу того, что Павел Алексеевич допустил его к занятиям после драки. Многие считают, что его необходимо изолировать, а то и вовсе исключить.       Дима ударил кулаком по столу, не боясь резким жестом испугать мать.       – Это просто невыносимо! – голос прорезался. Криком Дима ещё больше вгонял женщину в страх. Обычно ему удавалось сохранять спокойствие в кругу семьи, но теперь срывы стали постоянными. – Каждый раз, будто жёлтая пресса, ей-богу. Хоть бы кто-нибудь поинтересовался, что произошло на самом деле.       – Дима. — пауза. — Дима. – Настойчивее повторила мама. Она хотела остудить пыл, вразумить сына, но тот слушать её явно не собирался. Ему было необходимо открыть глаза на суть вещей.       – Он защищал меня! Его спровоцировали эти придурки с параллельного класса. Да, перегнул. Но они постоянно капают на нервы! Им, блин, весело! – Дима старался обходиться без грубого мата, но настрой говорил сам за себя. – Родители Миши подали заявление, – продолжал тише, насыщая предложение отчаянием. – Его не только отчислить, но ещё и посадить могут, – Позов озвучил свои самые страшные мысли. Раньше, не прекращая думать об этом, он не мог осознать серьёзность последствий. – Он не заслуживает такого отношения, не заслуживает… Серёжа... Серёжа хороший человек, правда. Чёрт, – голос парня дрогнул, и он закрыл голову руками, наклонившись грудью к столу.       – Я тебе верю, Дима, – пальцы мамы касались отросших на затылке волос и приятно поглаживали, даря ласку и заботу, которой так не хватало. Однако, слова звучали как отговорка «правильного» родителя, который должен быть на стороне сына, невзирая на ситуацию. – Миша Ширяев? Ты про него?       – Да, – среди всхлипов послышалось унылое подтверждение.       – Я помню, что делала операцию его маме несколько лет назад. Если хочешь, я могла бы поговорить с ней.       – Да?... Я было хотел верить, что это поможет, но сомневаюсь в адекватности родителей этого отморозка, – предложение заставило огонёк надежды теплиться в области груди. – Если всё получится, я... Я даже не знаю, – Дима терялся, боясь поверить, что сможет помочь другу. – Попробуй, пожалуйста, я так отчаялся, что больше не смогу придумать, как мог бы ему помочь.       – Конечно, дорогой, конечно, – женщина вновь улыбнулась, а вместе с ней и Дима – скромно и безрадостно, но с уважением к тому, что мама делает для него. – Расскажи мне всё как было и про вашу дружбу.       Не став сопротивляться, Дима рассказал ей всё с самого начала. Конечно, он прекрасно понимал, что мама беспокоится, что своим вмешательством поможет действительно плохому человеку, поэтому это смущённое повествование стало необходимостью. Проговаривая всю историю знакомства, Дима чувствовал, что начинает больше улыбаться. Особенно нежно звучали истории с прогулок, когда Серёжа катался на скейте, вежливо провожал подругу и кормил дворового кота, прежде чем найти ему дом. Вспоминались заворожённые карие глаза, когда тот смотрел на дорогую машину. Вспоминалась его грубая забота, по которой Дима истосковался. Вспоминались все пережитые моменты, часто насыщенные болью, но с Серёжей становящиеся лишь уроком жизни и новой мудростью. Многое, конечно, пришлось опустить: не для чутких маминых ушей новый образ жизни Димы последних месяцев.       К концу рассказа на столе оказались сладкие ароматные гренки и молоко. Ангелина, не перебивая сына, отыскала черствеющий хлеб и остатки молока, чтобы сделать некогда любимый внутри их семьи десерт. На ночь – самое то.       – Утром я позвоню его маме и назначу встречу, не беспокойся об этом. Хочешь, я напишу Арсению Сергеевичу, что ты завтра не придёшь в школу? Тебе необходимо выспаться, прийти в себя. Скажу, что ты приболел. Пока не восстановишься.       Этот момент казался Диме сказкой или приятным сном. Он ущипнул себя под столом за ногу, боясь, что проснётся на этом месте, но рядом уже никого не будет. Но Дима не проснулся. Напротив так и сидела ласково улыбающаяся мама, прячущая усталость после долгой и трудной смены. Ей бы отдохнуть, а не выслушивать эти ночные откровения...       – Да, спасибо большое, – искренне поблагодарил Дима, закончив уплетать особенно вкусную гренку, посыпанную корицей. – Я обещаю взять себя в руки, честно. Это меньшее, что я могу предложить за твою помощь, ­– рассыпался в благодарностях он.       – Я знаю, что ещё ты можешь – отправиться спать и хорошенечко отдохнуть. Хочешь, я дам тебе снотворное, чтобы мысли не мешали? Сама принимаю с тех пор, как отец уехал, – призналась женщина со вздохом.       Касаться этой темы не хотелось. Дима был слишком истощён, чтобы думать об отце и его поступках. Поэтому счёл лучшим решением распрощаться с мамой и отправиться в душ, вежливо отказавшись от таблеток. Он достаточно устал, чтобы уснуть сразу после того, как тяжёлая голова коснётся подушки.       Так и произошло. Диме не понадобилось и минуты, чтобы погрузиться в сон. Прохладная комната, спасением в которой было мягкое и тёплое одеяло, тому благоволила. Никаких посторонних звуков и шорохов, никаких скандалов посреди ночи, никакого будильника чуть свет. Только звуковое уведомление о сообщении. Первая мысль спросонья – Серёжа. Но глупая надежда разбилась, словно хрупкая ваза. Вместо ожидаемого Матвиенко на дисплее высветился Антон с интригующим сообщением: «Поз, это пиздец!»