Тихийдом

«Среди заблудших опечаленных сердец

Я Ваше отыскал родное

В кромешной тьме не виден мне конец,

И голова, увы, не ноет.

Среди сердец, что почернели,

Обуглились и стали темнотой

И хоть их жизнь текла совсем уж еле-еле

Я до сих пор смотрю на них с тобой.

Среди сердец пропитых горем бедствий

Не подлежит им больше ничего

Но есть ли печальная надежда, если

Найдешь меня среди того.»

С момента негласных отношений между Накахарой и Осаму прошли два года. Два долгих и невероятно сильных года. Дазай согласился на терапию с психиатром и пошел на поправку, его заметно перестали мучать кошары и частые приступы панических атак. Чуя все это время был рядом. Видел срывы, слезы и даже крики боли. Он всегда был рядом, был его опорой и поддержкой. Крепкой и надежной стеной. Осаму не только принимал в их отношениях. Он устраивал всевозможные свидания и вечера, проведенные вместе. А также усердно учился, чтобы поступить в университет. Они провели друг с другом два года. Осаму восемнадцать лет. «- Я так рад видеть тебя сегодня, — говорит смущенно шатен, задувая на тортике свечи. Его любимый с вишневой начинкой. Чуя помнит о его вкусах. — Я тебя так люблю, Накахара, так люблю. Чуя смотрит на него влюблёнными глазами. Влюбленными и голубыми глазами. Как же Осаму обожает эти глаза, эти руки, эти щеки, этого человека. Он готов дарить бесконечное тепло и радость ему, быть постоянно рядом. Дазай нашел того, с кем ему действительно хорошо даже в тишине. — Спасибо, что в том году ты был со мной, — Дазай множество раз срывался, нанося себе порезы буквально до мяса. Один такой случай он помнит слишком хорошо. Как же ему было страшно и стыдно перед Чуей. Но все что сделал тогда старший: шептал успокаивающие слова, перебинтовал место пореза и обнимал. Тихо, спокойно, умиротворенно — вот что чувствует Дазай вместе с Накахарой. — Я люблю тебя, Чуя. Спасибо огромное, что однажды решил написать в чат в суицидальной игре для подростков!» Дазай действительно изменился. Он горит мечтой о поступлении, пишет без стеснения и даже на некоторых сайтах публикует свои работы, улыбается, не прикрывая ладонью улыбку. Осаму бесконечно яркий и красивый. И Накахара безумно рад, что смог развести огонь в некогда погасшей душе. Комплексы так быстро не проходят. Они останутся как порезы, шрамы и воспоминания. Но будут новые: покупка открытой футболки и шорт, поездка на велосипеде, выступление на вечеринке и куча-куча всякого разного. Его черная полоса кончилась, и Дазай сам не верит в то, что может быть счастливым и радоваться. — Спасибо огромное, что я могу тебя целовать, Дазай, — одной ночью сказал Накахара, накрывая его одеялом до подбородка. — Я обожаю твои губы и щеки, ты прекрасен весь. Он обрел спокойствие. Им дорожат. Его любят. ЛЮБЯТ! Его боятся потерять. «Они лежат на большой кровати. Дазай редко всхлипывает и дрожит мелко. Чуя прижимает его холодную спину к груди, обхватывая цепкими руками талию. От этих нежных прикосновений Осаму сжимается еще сильнее, не переставая плакать в руках своего парня. Как же ему тяжело и больно, почему это происходит из раза в раз?! — Осаму, представь, что это как болезнь обычная. Нужно, чтобы все вышло из тебя. Слезы — это нормально, не сдерживайся. Говори со мной, выговаривайся мне. Я хочу, чтобы ты перестал чувствовать это, но только ты сам можешь помочь себе. В ту ночь он выплакал все слезы, но Осаму действительно было лучше. Будто бы все прошло и вот-вот начнется его белая полоса и счастливая жизнь. Дазай не сдается. Он хочет перестать быть зависимым, чувствовать тревогу и панику.» Он чаще стал задумываться о своем самочувствие и о том, что чувствует именно он. Это хорошо, но правда самокопание иногда заводит в далекие чаще подсознания, и это естественно не нравится Дазаю. «Я счастливый человек. Если быть точнее человек, который может быть счастливым. Предрасположен к счастью. Я хочу самых обычных и простых отношений и вещей: теплую еду, одежду, руки на талии. Я хочу чистоты. Но не моя вина, что весь порядок разрушен и уничтожен.» «Я дышу, почему мне кажется, что это воздух отравлен? А может я отравлен и умру через несколько часов? Или мне так, кажется, и никакого головокружения нет. Тогда почему у меня возникает чувство диссонанса? Почему мне кажется, что этого не существует. А существую ли я вообще?» «Все это нереально, кроме самого нереального. Почему я до сих пор дышу? Бьется ли мое сердце все еще? Все бессмысленно, кроме смысла. Но смысла так такового нет, значит и он бессмысленен? А если его и не существует вовсе, а все что говорят — оправдание или следствие их поступков? А не бессмысленно ли и это тогда? А что такое бессмысленно? Не имеющие смысл? А смысл это что? Смысл? Наверное, истина, мораль, может быть проводник или маяк. А есть ли он на самом деле? И не бессмысленен тогда такой «маяк»?» «Уже темная ночь, но моя кровь так сильно блестит на ноже, что действительно отражает свет луны. Зачем я это сделал? Был ли в этом смысл? Я это делаю, чтобы убежать. Но есть ли от чего мне действительно стоит убежать? И если это есть, то точно ли это я сам? Тогда почему я бегу от себя?» «Так тошнотворно противно от простых извинений. Они словно горечь, оседающая на языке. Как противно от себя. Я смотрю на эти унижения и чувствую себя лидером, королем. Кем угодно, но захватившим что-то значимое для другого, что-то более важное чем воздух или воду. И мне совсем не радостно от таких мыслей и от этой горькой победы.» «Мысль о смерти — грех, но также грешно лгать, тогда почему я не могу признаться хотя бы себе в том, что я хочу умереть. А хочу ли я умереть? И если хочу, то почему? Это не желание в смерти, это желание убежать от себя и своих чувств, желание скрыться от всех. Потому что я боюсь опасности. Я боюсь себя.» Руки дрожали, и сам парень дрожал. Но срывы в прошлом, это все в прошлом. Срывы и его любовь к самоповреждениям в прошлом. И этот ужас наконец-то закончился. Дазай счастлив, что у него появилось два лучших друга и такой прекрасный парень Накахара. Акутагава говорил одним поздним вечером, когда они собрались около набережной, усеянной огнями портового города: «- Ацуши самый лучший партнер для отношений, — и так мило запинаясь, и краснея, что Накаджима волосы поправлял и лишь сильнее в свою джинсовку закутывал. — Я правда счастлив. С ним я начинаю разговаривать и общаться и мне нестрашно высказаться ему. Я хочу начать профессионально рисовать. Накаджима поцеловал Акутагаву в чуть красный нос, поглаживая макушку черных волос. Дазай курит сигарету, выбрасывая в море. Он смотрит хитрыми глазами на друзей, с прищуром и по лисьи, действительно словно что-то замышляя. Звезды падали, огни Йокогамы им освещали дорогу, а море казалось не таким удушающе противным. Все было по-другому, и даже этот пропахший гарью город казался домом. — Спасибо, Акутагава, — говорит Дазай, обнимая младшего аккуратно. — Правда спасибо, ты мне о многом помог. Я очень рад, что сейчас ты желаешь развивать талант в том, что тебе действительно по душе. Ты смог, Акутагава!» Ацуши тоже несладко поначалу пришлось. Это его первые серьёзные отношения. И парень всячески боялся потерять Рюноске или отпугнуть его чем-то, закрываясь в себе и не подпуская ближе. «- Ацуши, я не желаю тебе зла, — Рюноске сползает по закрытой двери вниз, на пол и немного дрожит от подступающих слез к глазам. — Правда, я хочу помочь. Давай пройдем этот путь вместе? Ацуши всхлипывает и закрывает себе рот, садясь с другой стороны двери, откидывая голову. С этой дверью легче, потому что Рю его не видит, но черт как же ему плохо. Накаджима снова не сдержался. Почему еда кажется такой плохой и отвратительной. Под дверь пролезает белый листок бумаги. Ацуши аккуратно дрожащими пальцами открывает его и пробегается глазами. От этого они становятся еще мокрее. В записке нарисован его портрет быстрыми линями простого карандаша, но очень узнаваемо. А снизу подписано: «Ты красив для меня любым, но я хочу, чтобы мой парень был сыт и здоров. Прошу, не вини себя за съеденную еду. Я хочу забрать себе твою боль». Они выросли за это время. Они смогли преодолеть лабиринт боли и страданий. *** — Боишься? — спрашивает Накахара, целуя горячо в щеки своего парня. Они приехали в Токио. Дазай здесь впервые и страшно боится. Этот страх нормален. — Все хорошо, Золотко. Да, теперь все точно хорошо. Сегодня они придут домой и хорошенько отдохнут. Это их новый и тихий дом.