Danger/Mastered

      В Гермионе было много упорства.       Она хотела творить добро в мире. Потом спасти его. Выхватить из клешней Волан-де-Морта и превратить в прекрасный мир, каким она его знала, пока росла. Больше всего на свете она хотела быть частью этого мира. Стать по праву обладательницей магии, которая текла по ее венам.       Сражаясь на войне, она перечеркнула все, что знала до этого. Сколько же темных, мерзких, ужасных вещей она повидала и натворила сама. Но даже после этого Гермиона знала, что на свете все-таки есть вещи и похуже. Что из пепла Волан-де-Морта может прорасти еще один. Научиться на его ошибках и стать сильнее. Умнее, в конце концов.       Гермиона стала очень могущественной во время войны. Открыла в себе крупицы древней магии, которую волшебный мир давным-давно позабыл. Тот страх со времен Гриндевальда был уже давно похоронен. Он проникал в нее так, что прежняя магия казалась жалкой.       Все это благодаря ее упорству.       И насколько же это, черт возьми, иронично, что ее же упорство довело ее до самого конца. Что она сделала это: пожертвовала очень многими частями себя, чтобы достичь этого.       Победы.       Чтобы, блядь, перенестись назад во времени в ту же секунду, когда бойня кончилась.       В 1944 год. В Хогвартс.       Это ее сломило.       Все ее друзья умерли. Исчез пепел, парящий вокруг нее, и на его месте Гермионе явился целый замок.       Новое начало, сказал Дамблдор. Наш секрет, пообещал он. Ей нужно было просто тихо и незаметно пережить учебный год, а если бы он не нашел решения после выпуска, то Гермиона могла бы просто начать жизнь вдали от Хогвартса и, скорее всего, от всей Британии, чтобы найти те потерянные частички и собрать их воедино.       План был хорош.       Это если не брать в расчет, что у Гермионы ничего не осталось. Ни упорства, ни мотивации разгадать загадку и вернуться в свое время, которому она, очевидно, была не нужна.       Она чувствовала безнадегу, чувствовала себя навсегда застрявшей в этом месте.              А безнадега была забавной штукой. Она могла вытянуть все чувства Гермионы из кончиков ее пальцев и подавить ее магию так, что у нее не получалось наколдовать Патронус. Безнадега отягощала Гермиону, наполняла ее желудок досыта, — настолько, что она не могла есть.        Из-за безнадеги она так и оставалась лежать в постели все выходные, и даже душ был для нее тяжким трудом.       Но она не могла подавить нужду заменить это чувство чем-то другим. Чем угодно.       В один день она обнаружила себя в магазине зелий, и в поисках златоглазок ее осенила одна идея. Гермиона собрала полные пригоршни ингредиентов и закинула их в расшитую бисером сумочку, прежде чем здравый смысл успел настичь ее.       Чуть дальше от лаборатории по Зельеварению был заброшенный класс. Гермиона и сама не понимала, почему решила варить там. Наверное, было бы разумнее заняться этим в Выручай-комнате, где никто бы ее не поймал.       Только вот какая-то огромная, больная часть ее души хотела, чтобы ее поймали. И пока Гермиона хлопотала в кабинете после комендантского часа, заваривая зелье (которое пусть и вызывало привыкание, но могло вознести ее к звездам), она все больше расстраивалась из-за того, что внимания так и не получила.       Это недовольство ее было беспочвенно, разве нет? Это же был заброшенный класс. В подземельях. Приложив немного усилий, она накладывала Заглушающие чары и Запирающие на дверь. Но, боги, как же ей хотелось, чтобы хоть кто-то вошел и увидел Гермиону Грейнджер, самую умную ведьму ее поколения, за варкой наркоты.       Но никто не приходил. Потому что она сама этому препятствовала. Она была слишком умна. Ее заклинания были слишком сильны, а зелье пахло безумно привлекательно. Гермиона и сама не знала, стала бы делать что-то подобное, но уже слишком много хорошо продуманных замыслов вдребезги разлетелись перед ее лицом, а рассуждать здраво она уже не могла.       Зелье было… и лучше, и хуже, чем она думала. Как лекарство со вкусом жвачки. Густое и с осадком. У нее перехватило дыхание, но она все проглотила.       И проснулась пять часов спустя в трех футах от того места, где была изначально, и абсолютно ничего не помнила.       А по венам все равно бежала тупая боль от безнадежности.       Поэтому Гермиона раздраженно перелила зелье в колбу, положила его в сумку, убрала весь беспорядок и умчалась на завтрак еще злее, чем в последние недели.       Ее бедра, прямо под подолом юбки, коснулись пальцы Абраксаса Малфоя, пока она проходила мимо. Не думая и не осознавая, что происходит, Гермиона подняла руку и двинула Малфою по лицу. Достаточно сильно, чтоб на коже остались отпечатки ее пальцев.       Она тяжело задышала и что-то странное затрепетало в животе. Это было похоже на ностальгию — ноющую и болезненную. И напомнило ей о том, что каждый Малфой заслуживал пощечины.       Гермиона развернулась и без единого слова убежала в ближайший туалет, дрожащими руками вытащила флакон и поднесла его к губам.       Она соскучилась по безнадеге. Ее временное отсутствие давало место другим эмоциям, таким как грусть, гнев и другие чувства, которые не поддавались контролю. Поэтому она приняла решение. Сама решила словить кайф. Просто не так сильно, как прошлой ночью.       Это было восхитительно: тот день прошел в шквале радужных красок и прекрасных, причудливых голосов, щекочущих уши. Она садилась за последние парты, как и всегда, и не отвечала ни на один вопрос, как и обычно.       С самого своего первого шага в Большой Зал, и вплоть до той секунды, когда она задергивала балдахин своей кровати в башне Гриффиндора, никто не обращал на нее внимания. Никто и не думал спросить, все ли у нее хорошо.       Гермионе не хотелось думать об этом. Она отхлебнула с флакончика, и ее захватил сон.

***

      Она была в том же заброшенном классе, варила, хотя запасов у нее было на месяцы. Мир вокруг нее кружился, а Гермиона напевала прекрасную мелодию, которую и сама уже забыла, на автомате нарезая, перемешивая и разливая варево по флаконам.       Она как раз складывала лишние флаконы в сумку, когда дверь распахнулась.       Перед ней стоял Том Риддл, прожигая ей глаза своим Люмосом.       — Не мог бы ты опустить ее, пожалуйста? — Гермиона прищурилась, ее глаза наполнились влагой.       — Время отбоя, — он выгнул бровь, но его палочка не сдвинулась с места.       — Очевидно. А зачем я, по-твоему, дверь зачаровала? — закатила глаза Гермиона, указывая на кабинет.       — За такое я мог бы назначить вам отработку, мисс Грейнджер, — уставился на нее Реддл, явно не находя, что сказать.       — Ну давай. Напиши мне лист за провинность, и я пойду, — она махнула рукой, пытаясь поторопить его.       Что-то промелькнуло в его глазах, и если бы Гермиона была чуточку трезвее, то, возможно, забеспокоилась бы. Она прошла целую войну под крылом Грозного Глаза, могла определить значение любой запинки или трясущихся рук. Она знала несколько видов заклинаний, чтобы определить, врет ли человек, — даже если никогда их не использовала, — и научилась множеству пыток без использования Круциатуса.       Гермиона была мастером по чтению языка тела.       И если бы она была в здравом уме, когда выбегала с квиткой за провинность в руках, то заметила бы искорку интереса в глазах Тома Реддла.

***

      Четыре дня спустя Гермиона снова была в подземельях. Не готовила зелье, просто… лежала на полу, покручивая палочку меж пальцев.       Она продержалась одну ночь без зелья, потому что у Дамблдора был слишком проницательный взгляд, и он понимал, что что-то не так, пусть и не понимал, что именно.       И с тех пор она посвятила себя занятиям, походам в Большой Зал и своей постели. Она смотрела в свою сумку, где ее ждала куча незаконченных домашних заданий, но не могла заставить себя волноваться о ебучей… ебучей Истории Магии, когда в нескольких метрах от нее сидел самый опасный волшебник, и все, о чем она могла думать, так это о том, сколько истории еще впереди, сколько смертей и разрушений может совершить один человек с подвешенным языком…       Она села и обхватила свою голову руками. Это неважно. Это было неважно, потому что это не ее время и это ее совершенно не касалось. Будущая Гермиона, или прошлая, в зависимости от того, как посмотреть, помогла победить его. Нынешней Гермионе приходилось просто сидеть здесь и притворяться, будто ее волнуют плохие оценки.       А ей было плевать. Она выучила и знала Защиту, Трансфигурацию, Чары и Зельеварение на уровне выше, чем Ж.А.Б.А., не говоря уже о древней магии, которую успела изучить на войне, а на все остальное ей было побоку. Она пережила четырехлетнюю войну под землей, нападая исподтишка, и жила в чертовом страхе, чтобы вернуться в школу и заставлять себя притворяться, будто она менее искусна, чем была на самом деле.       Так что нет, Гермионе не было дела до домашних заданий в этом фальшивом времени, где ничего не имело значения, поэтому она нашла, куда ей растрачивать энергию.       Дверь открылась как раз в тот момент, когда Гермиона легла на спину и закрыла глаза, повернула голову подальше от исходящего света.       — Грейнджер? Опять ты?       — Реддл, ты? — спросила она с весельем в голосе, глаза все еще были закрыты. — Сколько лет, сколько зим, как поживаешь в эту прекрасную ночь?       — Так на отработку хочешь?       — Это тебе решать, — пожала плечами Гермиона. Она указала на значок старосты. — Ты же назначаешь наказания.       — Почему ты здесь? — он нетерпеливо перенес вес с ноги на ногу. Гермиона видела, как он теряет самообладание.       Она открыла глаза и повернулась в его сторону, прижимаясь щекой к полу. Реддл стоял в нескольких шагах от нее, неодобрительно опустив глаза и явно пылая от гнева.       — Очевидно, тебя жду.       — Это должно быть очевидно?       — Ты единственный, кто патрулирует подземелья.       — И почему ты хотела видеть меня? — сквозь стиснутые зубы спросил Реддл.       — А когда же еще мне выпадет возможность побесить дорогого старосту? — она       улыбнулась ему, нагло и совершенно бесстрашно.       Он протянул руку, чтобы схватить ее за локоть и поднять на ноги. Мир покачнулся, и чтобы не упасть, она схватилась за его плечо.       — Ты что, пьяная? — уставился на нее Реддл, еле скрывая удивление.       — Если хочешь, можешь обыскать меня, — восстановив равновесие, Гермиона широко раскинула руки. Бисерная сумочка была зачарована даже от самых зорких глаз. Том Реддл не был сильнее ее. По крайней мере, сейчас.       Его глаза блуждали по ее телу. Рука дернулась на боку, как будто он обдумывал что-то, прежде чем покачать головой.       — Я не стану этого делать один, пока никого нет.       Гермиона закатила глаза. Его голос пронесся в голове, как колокольчики на ветру.       — Какой джентльмен. Значит, слухи не врут.       — А ты, очевидно, пьяна.       — Вовсе нет, — настаивала она.       Реддл схватил ее за запястье и потянул вперед, шагая к двери.       — Я отведу тебя в башню Гриффиндора. Иначе, боюсь, сама ты с этим можешь не справиться.       — Ты недооцениваешь мои способности, — сказала она, спотыкаясь на заданной им скорости.       Его взгляд был устремлен вперед.       — Я выясню, что ты задумала.       Гермиона только утром, когда насильно запихивала еду в свой желудок, осознала, что Реддл не выдал ее.

***

      Когда она в третий раз оказалась в подземельях после отбоя, Гермиона уже не могла отрицать, что сделала это из-за Реддла.       Она была под кайфом намного сильнее, чем обычно. Притворялась, будто сделала это не для того, чтобы залезть Реддлу под кожу.       Спустя десять минут после отбоя он прорвался через дверь. Гермиона сидела напротив стены, бесцельно вертя в руках палочку. Вокруг него, как маленькие зайчики, переливались цвета, что заставило Грейнджер улыбнуться.       Только когда он присел перед ней на корточки, шевеля губами и не издавая ни звука, Гермиона вдруг поняла, что ушла слишком далеко в себя, чтобы услышать его.       Он наклонил голову, с любопытством глядя на нее, а затем его губы плотно сжались, выказывая гнев. Через несколько минут он яростно встряхнул ее.       Гермиона просто пожала плечами.       Когда Реддл понял, что таким образом до нее не достучится, то посмотрел прямо в ее глаза, и она почувствовала давление на свои ментальные щиты.       Гермиона расхохоталась и оттолкнула его с такой силой, что он отлетел от места, где сидел.       Больше Риддл не пытался проникнуть в ее голову в ту ночь. Он просто развернулся на каблуках и исчез из класса.       Проснувшись следующим утром в своей кровати, Гермиона не была уверена, как попала в нее.

***

      Спустя пару дней он догнал ее в библиотеке во время перерыва, скользнув на стул напротив. Гермиону выгнал туда декан, настоявший на том, чтобы она наверстала все упущенное.       Прямо перед ней лежали открытая книга по трансфигурации и чистый пергамент. Она тыкала в свою кожу острым концом пера, наблюдая за тем, как вытекает кровь, затем легким движением руки лечила ее.       — Это зелье, да?       Гермиона даже не посмотрела на него.       — О чем ты?       Ладонью указав на нее, он сказал:       — Что бы ты ни вливала в себя, оно явно не маггловское.       — Почему нет? — она все же взглянула на него.       Реддл насмешливо хмыкнул, явно радуясь тому, что наконец мог переиграть ее.       — Пронести маггловские наркотики в волшебный замок? Во время войны, когда магглы остались без средств к существованию?       – Обездоленные люди как раз больше всего в таком нуждаются, – ирония была и вправду болезненная. Ей захотелось глотнуть из фляжки.       Он покачал головой: его острый ум ничего не упускал. Гермиона хотела бы забыть, насколько гениальным он был. Всегда таким был.       — Я выясню, что ты скрываешь.       Гермиона была уже не уверена, что речь все еще шла о наркотиках.       — Ты меня не пугаешь.       — Я и не пытаюсь.       Она покачала головой.       — Нет? Разве не в этом заключается твоя суть? Запугивать людей так, чтобы в конце концов они тебе подчинялись?       Его пальцы впились в дерево настолько сильно, что костяшки побелели. Реддл наклонился к ней, расставив локти с двух сторон, почти касаясь ее.       — В какие игры ты играешь?       Часы пробили час. Гермиона начала собирать свои вещи.       — У меня Травология. Увидимся, Том, — она встала, не дожидаясь ответа.       — Мы увидимся сегодня ночью?       Теперь он стоял к ней спиной. Гермиона крепко сжала ремешок сумки.       — У меня отработка с Мерривезер.       В этот раз ответа не последовало.

***

      Гермиона пробыла под наркотиками несколько недель. На зелье она тратила времени больше, чем на отдых. Она просыпалась от дрожи, тошноты и головной боли. Тянулась за своей фляжкой прежде, чем все находящееся в ее желудке вырывалось наружу. После второго урока она проскальзывала в туалет и снова закидывалась, и это было великолепно.       Иногда она позволяла побаловать себя с наступлением ужина. Но, в основном, сдерживалась и ждала. Ожидание всегда того стоило.       Ночи без отработок были самыми лучшими. Она могла сидеть в подземельях и принимать столько, сколько хотела. Иногда даже слишком много. Гермиона просыпалась и не помнила большую часть прошедшей ночи, не зная, как и где она оказалась. Реддл не раз подходил к ней с расспросами о ее странном поведении накануне вечером, а она даже не подозревала, что он ее навещал.       Было пугающе упускать так много воспоминаний. Но это было лучше, чем альтернатива. А альтернатива — это отказ от зелья, что приводило к тому, что Гермиона снова оказывалась приливах и отливах эмоций, от которых так долго сдерживалась.       Реддл пришел как раз тогда, когда фляжка коснулась ее губ. Зелье едва ли успело попасть на язык, как его взгляд остановился на нем с победной ухмылкой.       Его рука выхватила фляжку прежде, чем ее одурманенный мозг успел осознать произошедшее. Редлл поднес ее к носу и принюхался, после чего издал глубокий, гортанный кашель.       — Салазар, Грейнджер, ты что, пьешь чистый бензин?       Она рассмеялась.       — Забавно, как ты упомянул имя великого Салазара Слизерина и маггловское топливо в одном предложении.       Она потянулась к фляжке. Реддл отдернул ее обратно, поднимая руку с фляжкой над головой, будто дразнил ее.       — Верни, — потребовала Гермиона. Настала его очередь смеяться.       — Ты не в том положении, чтобы раздавать приказы. А теперь скажи мне, что это такое.       — Или что? Убьешь меня?       Реддл напрягся. Рука чуть опустилась, но он по-прежнему сжимал флягу.       — У меня нет причин для этого.       Брови Гермионы поднялись вверх от этого заявления. Она знала, что насмехается над самым опасным волшебником, но ей было все равно. Он не был Волан-де-Мортом. Еще нет. И он не был сильнее Гермионы. Не в этом времени.       — Но ты убивал и за меньшее, — Гермиона встала и начала ходить вокруг него, небрежно вращая палочку. — Разве нет?       Реддл был прекрасным окклюментом. Его сознание было совершенно пустым, даже когда она проникала в него незамеченной. Просачивалась туда сквозь маленькие трещины, о которых он не знал. Гермиона отстранилась, не желая видеть ни одну из его ужасных мыслей. Ликовала просто от того, что была способна на проникновение в его мысли.       Но над языком его тела не мешало бы поработать. Даже если бы она не знала о Миртл и его отце, то сейчас была бы уверена в его деяниях.       — Что ты хочешь сказать? — спросил он равномерно и спокойно. Затишье перед бурей.       — Ничего, — легкомысленно ответила Гермиона, протягивая руку. — Если вернешь мне фляжку.       Их глаза встретились, и она почувствовала сильный толчок в свое сознание. Щиты не подвели ее.       — Таким образом ты моих секретов не получишь, Реддл.       Мгновение он молчал, проходясь по ее лицу расчетливым взглядом. И положил фляжку в протянутую руку.       — Нет, — медленно произнес он. — Полагаю, что нет.

***

      В конце ноября начал идти липкий, мягкий снег. Гермиона не могла смотреть на него, не представляя мертвых тел: кровь впитывалась в белый цвет и окрашивала его в розовый. Ели вокруг штаб-домов сносились при обнаружении. Вместо подарков были соболезнования.       Первую неделю декабря Гермиона провела скрываясь из виду. Большую часть того периода она никогда не сможет вспомнить. Даже с помощью Омута Памяти.       Но Гермиона все равно посещала занятия. Потому что где-то на периферии сознания это все еще ее волновало. Она отчаянно желала, чтобы это беспокойство исчезло так же, как и все остальное.       Чтобы сбежать от этого, дурмана не хватало. Гермиона должна была держать лицо. Если не ради себя, то ради будущего, которое оказалось в ее руках.       Боги, как же сильно ей хотелось оказаться в комнате в общежитии, просто сидеть, ни о чем не думая и ни о чем не волнуясь. Пустить все по течению, пока не закончится учебный год или ее не выкинут на улицы.       Но этого не произошло. Даже когда она сидела на уроках под таким кайфом, что пошевелить пальцами не могла. Думать и чувствовать не могла. Она двигалась в одном темпе со своими сверстниками, прилагая минимум усилий, хотя даже этого делать не хотела.       В одну декабрьскую ночь ей было особенно плохо. Фляжка была слишком тяжелой в ее руках, разум был слишком перенапряжен, чтобы уловить сигналы, которые он посылал, чтобы поднять фляжку, потому что она еще не была там, до сих пор могла чувствовать…       Реддл, распахнув дверь, вошел с каким-то бумажным пакетом в руках.       Сев рядом с ней, он положил пакет ей на колени.       Она перевел свой взор на него.       — Что это?       — Ты помнишь, когда в последний раз ела?       Гермиона задумалась, поджав губы. Когда она ела в последний раз? Этим утром она определенно завтракала. Нет, она предпочла лежать в кровати. Вчера точно…       — По моим подсчетам, три дня, — Реддл вытащил содержимое пакета. Две теплые сахарные булочки теперь лежали на ее коленях. — Поешь.       — Ты беспокоишься обо мне, Реддл? — фыркнула Гермиона.       — Это моя работа как старосты – убедиться, что о студентах должным образом заботятся, — тон у него очень деловой. Это напомнило ей Перси.       — Разве это не значит, что нужно сообщить директору об употреблении наркотиков?                    Она потянулась к булочкам. Забавно, что ее руки заработали, когда речь пошла о еде, а не о зелье.       — У директора нет ни времени, ни терпения, чтобы разбираться с твоей ситуацией.       — Значит ли это, что он вышвырнет меня на улицу, а ты пытаешься это предотвратить?       Она прикусила язык, когда Реддл пересел ближе к ней.       — Осталось еще полгода. Ты же продержишься оставшиеся шесть месяцев, ведь так?       Вкус теплых булочек отозвался всплеском удовольствия. Закрыв глаза, она наслаждалась этим вкусом, стараясь жевать как можно медленнее.       — А я и не хочу. Я бы предпочла развалиться на части… Во что-то впечатляющее. Может на что-то настолько большое, чтобы хватило на то, чтобы забрать всех с собой. Как падающая звезда.       — Ты не вселенная, а падения определенно не прекрасны. На них тяжело смотреть, они вызывают досаду.       — Только тот, кто никогда не был на стороне победителей, верит в этот бред, — пожала плечами Гермиона.       — Я не выбираю стороны. Мы говорим о звездах или войнах?       — Брр, война. Давай не будем. Мне хватило ее сполна, — сморщив нос сказала Грейнджер.       Реддл рассмеялся. Это был искренний смех.       — Между Грин-де-Вальдом и магглами. Думаю, многие чувствуют тоже самое.       — Но не ты.       Том повернулся к ней.       — Прости?       — Ты бы начал войну за то, что ты хочешь.       Она переходила на запрещенную территорию. Разрушала все лишь для того, чтобы почувствовать превосходство над юной версией Волан-де-Морта.       — И чего же я хочу?       — Я не знаю. Но я чувствую, как от тебя исходит Темная магия и Сила. В целом они вызывают беспокойство, но по большей части безвредны. Но если сложить их вместе…       Реддл оторвался от стены и серьезно уставился на нее. Угрожающе. Она бы испугалась, если бы не провела столько лет на войне.       — Ты не способна чувствовать Темную магию.       В какой-то степени, он был прав. Нормальный человек со средним уровнем магии действительно не был способен чувствовать ауру магии.       Но Гермиона, которая скрывалась шесть месяцев, изучала древнюю магию, давно забытую и отвергнутую магами, которая раскрыла в ней невообразимую силу.       — Если это так, почему ты нервничаешь? Почему просто не опровергнешь?       Его спина выпрямилась.       — Ты думаешь, что знаешь меня…       — Я знаю, — перебила она. — О великий наследник Слизерина, может мне тебе поклониться…       Его палочка оказалась направлена ей в горло, касаясь точки пульса. В ее венах забурлила кровь. Гермиона ощущала магию на кончиках пальцев. Жаждала показать, на что способна.       — Тебе не под силу справиться со мной, — она бы с радостью стала той, кто усмирит и унизит молодого и раздражающего Тома Реддла, но из справедливости сначала предупредила его.       — Что тебе известно? — палочка по прежнему была нацелена на ее горло.       — Мне известно, что я не хочу быть частью всего этого! — воскликнула она. В ней поднимался гнев. Обжигающий. — Я не просила тебя приходить сюда каждую ночь. Уносить меня в мою комнату или разузнавать про мое зелье. И тем более беспокоиться обо мне и приносить гребаную еду, когда мне самой на себя насрать.       К концу своей тирады она тяжело дышала. Злость поглотила ее настолько, что она не заметила,что палочка исчезла. Та безвольно висела у него на боку.       Она видела гнев в глазах Реддла, почти обезумевших. И если бы он знал, как       обратиться к мощи магии внутри себя, то Гермиона бы уже была мертва от одного взмаха его руки. Но он не знал. Этот Том Реддл был семикурсником, который только через пару лет исчезнет и изучит древнюю магию, которая сейчас бежит в ее крови.       К ее удивлению, он сделал шаг назад с совершенно ничего не выражающим лицом, указав рукой на дверь.       — Тогда свали отсюда. Сейчас же. Свали в общежитие, или проведешь неделю за чисткой трофеев с Пивзом.       И у нее не было выбора, но она все равно задержалась дольше, чем требовалось. Просто чтобы доказать свою правоту.       Он не приходил к ней три ночи. В его отсутствие пол ощущался холоднее, чем обычно.       Пока его не было, Гермиона поймала свой первый плохой приход.       Мертвый Гарри, висящий вверх ногами. Рон, которого медленно расчленял Долохов. Джинни, которую в углу мучила Беллатриса. Все они, даже мертвый Гарри, звали Гермиону. Молили о ее помощи.       Застыв, она сидела на земле. По щекам бесконечно текли слезы. Видения не прекращались, пока солнце не начало подниматься над кронами деревьев.       К той ночи, когда Реддл вернулся, Гермиона пыталась справиться с собой. В ее фляжке плескалось Очищающее зелье, она стабильно пила его весь день.       Гермиона скучала по наркотикам. Но боялась их еще больше.       Войдя, Реддл на мгновение замер, оценивающе глядя на нее.       — Ты выглядишь по-другому, — сказал он в конце концов. Голос был странно умиротворяющим.       Гермиона поджала губы.       — Может, из-за нового оттенка помады?       — Ты не пользуешься помадой.       — Ммм, — промурлыкала она, накручивая волосы на палец, — тогда не знаю.       Рука Реддла потянулась к фляжке, и Гермиона отдала ее без сопротивления. Ей больше уже нечего скрывать, раз уж он никому ее не выдал.       Кроме очевидного.       — Ты трезва.       — Ты знаешь, что это за зелье?       Он отрицательно покачал головой.       — Но я знаю запахи опьяняющих зелий, вызывающих привыкание.       Дрожащей рукой она потянулась к фляжке.       — Оно не особо известно, хотя может помочь справиться с ломкой и ее симптомами. Рвота, потоотделение и дрожь.       Он кивнул с задумчивым видом.       — Я хочу знать, как его варить.       Реддл ни о чем не спрашивал. По какой-то причине это Гермиону завлекло больше всего на свете.       — А что тебе до него?       — Знание — сила. И я хочу знать как можно больше.       — Хм, — она посмотрела на него, нахмурив брови.       Реддл склонил голову вбок.       — Ты меня не научишь.       — Нет, — она покачала головой. — Нет, научу. Просто… Я знала девушку, которая думала так же.       — Знала?       У Гермионы пересохло во рту и начало жечь глаза. Поэтому она просто кивнула.       — Я соболезную, — проговорил он без капли эмоций. Грейнджер отмахнулась от него.       — У нее была не самая лучшая жизнь. Посмею сказать, так даже лучше в какой-то степени. Она бы не выжила в этом мире.       Реддл не стал задавать вопросов. Вместо этого, немного нерешительно повернулся к ней, слегка приоткрыв рот.       — Ты… У тебя травма, да?       — Ч-что… — у нее участился пульс.       — С самого начала меня должно было насторожить употребление такого типа веществ. Но, к сожалению, я никогда не обращал на тебя достаточно внимания, чтобы понять, всегда ли ты была такой. Но я видел достаточно истерзанных войной солдат на улицах Лондона, чтобы заметить твое состояние. Я смог увидеть это после твоей вспышки гнева той ночью.       Реддл уставился на нее. У Гермионы сжались легкие — она просто не могла дышать.       — Страх. Я угрожал тебе, и ты мгновенно перешла в нападающую позицию. У тебя остекленили глаза, будто ты другой человек.       Она прижала колени к груди и встряхнула голову.       — Ты ничего обо мне не знаешь.       — Ты часто говоришь о войне. И ты знакома с Темной магией.       Гермиона усмехнулась, больше не способная сдерживать свое раздражение не будучи под дозой.       Его глаза нашли ее лицо. Хотя на сей раз он не пытался проникнуть в ее сознание.       — Я не хочу обсуждать с тобой свое прошлое. Вообще ни с кем, — ее голос был тверд.       Но это был Том Реддл, и он не сдавался так просто.       — В конце концов, я соберу твои кусочки воедино, Гермиона.       — Искренне надеюсь, что нет.

***

      Следующей ночью Гермиона, удручающе трезвая, показывала рецепт зелья от ломки.       Реддл внимательно наблюдал, но ничего не записывал. У нее не было сомнений, что он все равно справится безупречно.       Через некоторое время его глаза поднялись к ней, пока она бездумно готовила зелье.       — Ты довольна хороша в этом.       Гермиона кивнула. Она была без зелья два дня. Была готова отгрызть ему голову в случае, если разговор зайдет слишком далеко.       — Слишком хорошо двигаешься для студентки. Ты бы могла спокойно уделать Слизнорта.       Следующим ингредиентом был овечий желудок. Гермиона сосредоточилась, медленно вращая лопаточку, и считала про себя.       Реддл же был настойчив.       — Почему ты не готовишь так в классе? Ты показываешь себя с худшей стороны, хотя могла бы стать лучшей в классе.       Даже лучше него. Хоть он этого и не сказал.       — Школа бессмысленна. Она не может научить меня ничему, чего бы жизнь уже не вбила мне в голову насильно. Я нахожусь здесь, потому что у волшебницы моего возраста нет другого выбора.       — Разве вариантов будет больше, если ты завалишь все предметы?       Зелье начало пузыриться, и Гермиона погасила пламя движением руки. Невербальная, беспалочковая магия не ускользнула от внимания Реддла.       — Я думала, что такой, как ты, понимает преимущества изучения магии вне рамок министерства, — движением пальцев она разлила зелье в два флакона. Реддл сосредоточенно наблюдал за происходящим. Это был первый раз, когда интрига взяла вверх над бесстрастным выражением лица.       Он сел на пол, опираясь на него руками.       — Думаю, должность секретаря, как раз тебе подходит, — легкомысленно сказал он.       Он что, дразнил ее?       — Устроишься, найдешь хорошенького мужа, — тем временем продолжал он, — а когда родишь ребенка, займешь почетное место домохозяйки.       — Так ты видишь женщин, Реддл? — Гермиона поджала губы.       — Разве не так все должно быть по мнению общества?       Гермиона усмехнулась, протягивая ему один из флаконов, а другим наполняла свою фляжку.       — Я уже не помню, когда следовала ожиданиям общества.       Он поднес флакон к лунному свету, рассматривая его с разных сторон, оценивал густоту.       — Где ты научилась варить такие зелья? Вот это и наркотическое.       Он вытягивал из нее информацию, и Гермиона это знала. Реддл уже предположил, что она участвовала в войне с Грин-де-Вальдом, поэтому она все же сказала частичку правды.       — Моим любимым способом сбора информации было это, — она потрясла флакон перед ним. — Неделями им поила. Тех, у кого была сила воли, даже месяцами. Затем мы переставали давать его. Отказ от зелья — ужасная штука. Оно в два раза сильнее, чем маггловские наркотики, — и спрятала зелье в карман мантии. — И от него нередко умирают.       Реддл улыбнулся ей — злой, всезнающей улыбкой от которой у нее побежали мурашки. На мгновение Гермиона забыла, что они всего лишь два студента, изучающих зелья.       — Так ты все же давала им помилование. В обмен на информацию?       — На все, что нам было нужно.       — И это работало? — он спрашивал жадно. Ему была интересна не только информация, но и сама история. Видимо, очень весело слушать о пытках.       — В большинстве случаев, — подтвердила Гермиона. — Но невозможно выудить информацию из самых преданных последователей.       Это был скрытый урок. Реддлу. Потому что большинство захваченных Пожирателей Смерти были тупыми и безвольными. Ордену не приходилось тратить много времени, чтобы выудить у тех все необходимое.       С другой же стороны, в Ордене все были крепкими орешками. Из них мало что вытягивали пытками.       Реддл, конечно, не мог этого понять. Он думал, что смог бы зайти очень далеко на одних пытках да запугиваниях.       Гермиона встретилась с ним взглядом, и у нее перехватило дыхание. Потому что она никогда раньше не видела такого выражения на его лице. Как будто... как будто она была вторым пришествием, а он всю жизнь был ее ярым последователем. В его глазах словно мелькнули будущие планы, и ее желудок скрутило от волнения.       Неудачный опыт внезапно показался ей наименьшим из ее забот.       И в этот же момент абсурдность всей этой ситуации поразила ее.       Гермиона провела времени с Реддлом больше, чем с кем-либо другим.       С Реддлом, который никогда не давал ничего кроме вежливых разговоров и фальшивых улыбок. Никогда ни с кем близко не общался. Даже со своими рыцарями. Она хоть раз видела его смеющимся?       Раньше Гермиона не осознавала всей опасности. Не давала думать себе о последствиях того, что она делала, дразня Реддла. Окутывая себя завесой тайны, которая в итоге могла привести мальчишку к раскрытию скрытой за ней правды.       Теперь-то она это знала.       Но не знала, что с этим делать.

***

      Когда Реддл пришел следующей ночью, то ничего не сказал, а Гермиона счастливо подпевала и танцевала под отсутствующую музыку. Ни вопроса о ее трезвости.       Он сел рядом и вытащил эссе по Истории Магии, пергамент и перо.       — У нас эссе, которое нужно написать до пятницы.       Гермиона не отрывала взгляд от полумесяца.       — Я думала, я уже сказала тебе, что думаю о школе.       — Ты всю жизнь собираешься только потакать своим капризам?       Ее взгляд рванулся к нему, резкий и злой.       — Ты понятия не имеешь, чем я пожертвовала, чтобы сейчас сидеть здесь и забивать на домашние.       Он не вздрогнул под ее пристальным взглядом, и это было странно: Гермиона привыкла к своей репутации в качестве члена Ордена. Властное присутствие, требующее внимания и повиновения.       — И все же война продолжается.       Впервые Гермиона собиралась уйти первой. Схватив свою сумку она пошла к двери и, повернув голову, сказала:       — Ты понятия не имеешь.       Глаза Тома Реддла были отличались от всех, которые она когда-либо видела. С первого взгляда они кажутся черными, или возможно даже темно карими.       Но с близкого расстояния, они на самом деле были голубыми. Темно-голубыми, как неизведанные глубины океана.       Она подумала, что это хорошее сравнение и сказала ему об этом.       Он рассмеялся, и возможно, подумала она, ему было некомфортно, но она наблюдала несколько раз, как флиртовали с ним девушки, касались его и прихорашивались, и никогда он не был пренебрежителен.       Что ж, она вынуждена была признать, что смех был настоящим. Она хотела вызвать его снова, хотя бы для того, чтобы проверить свою теорию.       — Почему ты надо мной смеешься?       Улыбка все еще виднелась на уголках его губ, голова мягко запрокинута назад так, будто она знал какой-то секрет, который она еще не раскрыла.       — Ты забавная, когда не говоришь загадками.       — Это было хорошо, — фыркнула Гермиона.       Он закатил глаза и, прежде чем вернуться к эссе, снова рассмеялся.       Всю оставшуюся ночь она думала, почему ей нравится способность развеселить Реддла.

***

      Гермиона слишком поздно поняла, что он смотрел на ее губы.       Может быть, потому что она была Гермионой, которая провела свои подростковые годы на войне, которая была больше, чем что-либо другое. Она отдала свою девственность Пожирателю ради информации, которая спасла Джинни тремя днями позже.       Она не очень хорошо отреагировала, когда поймала взгляд Гарри на ее груди, или когда Рон чмокнул ее под омелой. Ее тело было оружием, не созданным для того, чтобы им любовались. Так же она сказала и мальчикам.       Или, возможно, причиной был Волан-де-Морт, и мысль о том, что он чувствовал влечение к какому-либо человеку была почти смешной. Она и Джинни однажды провели полтора часа за рассуждениями о том, имело ли его возрожденное тело член.       Даже если так, сложно было это представить. Этот образ укрепился еще сильнее, когда Гермиона наблюдала за Томом Реддлом в школе. Девочки практически раздвигали перед ним ноги, а он закрывал на это глаза, совершенно не смущаясь. Очевидно, что секс в его приоритетах не стоял.       Но он смотрел на ее губы с расширенными глазами, и воздух наполнялся чем-то знакомым. Раньше она никогда этого не хотела, никогда не желала участвовать в чем-то подобном, если только это не нужно было для спасения волшебного мира.       Но быть в центре внимания Тома Реддла больше походило на занавес в конце спектакля. И Гермиона была главной героиней. Кланялись они вместе, но потом все сделали бы шаг назад. Протянули бы к ней руки, а толпа взорвалась бы новыми аплодисментами, во все глаза глядя на нее…       Этого Гермиона не рассчитала. Она не думала, что Реддл способен на такие чувства, а потому никогда не пыталась подготовить себя. К ладони, что теперь обрамляла ее щеку. Будто героин, проникающий в ее кровоток. Очистив разум от эффектов зелий, она вызвала вдвое более смертоносное опьянение. Более захватывающее, чем все, что она когда-либо пробовала.       Поэтому она не сопротивлялась, когда его губы нежно коснулись ее губ. У нее не было ни единого шанса. Не в этом случае, когда она была здесь, одна, в центре внимания мужчины, от которого она действительно хотела держаться подальше. Мужчины, что забрал ее родителей, друзей, профессоров…       Она не могла думать об этом. Даже если и хотела, то давление его губ увеличивалось вместе с уверенностью, и становилось все труднее рационально мыслить и распутать клубок своего разума. Гермиона приоткрыла рот, когда его язык коснулся ее губ. Всосала его внутрь, как только он оказался глубже. Запустила руки в его волосы, пока он гладил ее вдоль плеч.       Когда через несколько минут Гермиона, тяжело дыша, отстранилась — и это было не из-за отсутствия взаимного желания. Том был хорошим учеником и быстро понимал, что ей нравится.       Знание было силой. Она задавалась вопросом, открыла ли она только что путь Волан-де-Морту, использующему секс в качестве оружия, так же, как всегда делала это она.       Она больше не могла кормить его информацией. Она была готова отдать лишь определенную уязвимость.       Руки Тома все еще сжимали ее руки, а его голова лежала на ее плече, пока он пытался отдышаться.       Она сделала это. С Томом Реддлом.       Это было похоже на силу. У Гермионы такого уже давно не было.

***

      Она была прижата к каменной стене, и рука Реддла медленно прокладывала путь от кончиков ее волос, вниз по спине, чтобы обхватить ее задницу. Его язык был в ней, пробуя и создавая беспорядок, который даже зелье не смогло вырвать из нее насильно.       Близились Рождественские каникулы, и ей удалось избежать серьезных срывов, но по мере приближения праздников, ее психическое состояние ухудшалось, и она вынуждена была признать, что исцеление, которое она планировала после войны, не произошло. Она с этим не справилась.       Это был ее личный ад, который вернул ее в прошлое, сделав ее зависимой от зелья, от которого, скорее всего, она никогда бы не избавилась. Она была здорова и совершенно безнадежна.       Она избегала Реддла всю неделю. Не появлялась ни в подземельях, ни в библиотеке. Ни в одном месте, где он мог бы поймать ее.       Но до этого в Большом Зале он не сводил с нее глаз, и она потратила много часов на осознание того, как сильно облажалась – так почему бы не облажаться еще немного?       Ее руки зарылись в его волосы и она прижалась бедрами к его, ощущая его твердость –доказательство того, что он все еще был мужчиной, человеком, который испытывал желания, как и все остальные.       Он замер от этого чувства. Отстранился и вопросительно посмотрел на Гермиону.       — Это сложно, Том. Наверняка, раньше у тебя уже был секс.       — Ты уже была с кем-то?       Она поборола желание закатить глаза. Поняла, что он может быть довольно хрупким.       — Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов.       Она попыталась притянуть его за еще одним поцелуем, но он, забавляясь, отошел.       — Ты боишься меня.       Ее защита моментально усилилась.       — Я не…       — Это в твоих глазах. Будто ты видишь то, что никто другой не видит. И ты ненавидишь это. Испытывать страх.       — Я не боюсь тебя. — сквозь стиснутые зубы сказала она.       — Я должен был раньше это заметить, — и он улыбался, наслаждаясь. — Это так по гриффиндорски встретиться со мной лицом к лицу вот так.       Гнев поднимался в ней, угрожая окончательно испортить ее хорошее настроение.       — Смело с твоей стороны предположить, что я тебя боюсь, когда очевидно, что я сильнее, — он сжал губы. — Ты даже не можешь проникнуть в мой разум.       — О, это часть, где ты хвастаешься, что была ребенком-солдатом, — он насмехался над ней, и она удивилась, почему он не опроверг ее заявление. Почему не казался оскорбленным. — Скажи, Грейнджер, ты родилась с целью уничтожать разрушенные войной деревни?       Ужасная, холодная волна печали прошла через нее. Она убрала ее и попыталась справиться с гневом, который недавно был горячим.       — Я не убивала ради удовольствия. Ты можешь сказать тоже самое?       Его рука была на ее горле. Она ждала этого, знала, адреналин от битв даст о себе знать, но вместо него пришло абсурдное, сбивающее с толку возбуждение.       Она ахнула. Его глаза расширились, дыхание стало прерывистым.       — Что ты знаешь? — спросил он, и в его голосе скорее было любопытство, чем гнев. Другая рука легла на ее бедро под юбку.       — Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов. — повторила она.       Она схватила его за галстук и притянула к себе, прижимаясь своими губами к его, облизывая языком уголки его рта.       Это отвлекало больше всего на свете. Слава Марии, потому что она не была готова противостоять ему. Она знала, что это вопрос времени, когда окажется в центре его внимания и ее секреты не имели ни единого шанса. Ее жизнь была на волоске, и меньшее, что она могла сделать – это насладиться последними мгновениями.       За исключением того… За исключением того, что это работало. Он колебался всего мгновение, прежде чем его дразнящая рука начала, отчаянно хватая, сжимать ее бедро. И до того, как он ответил на ее поцелуй, она почувствовала, как его член снова твердеет.       Она не стала медлить. Она провела три месяца с Лавандой Браун, обучаясь искусству соблазнения под руководством Тонкс. Как ласкать член. Лучшие способы отсосать мужчине. Идеальны стоны в идеальный момент для идеального обмана.       Мужчины с запретами были слабыми.       И Том Реддл очень редко показывал эту сторону. Это было настолько же возбуждающе, настолько и выгодно.       Его галстук был снят и рубашка была расстегнута еще до того, как он стянул с нее нижнее белье до колен.       Его касания были неопытными, но ни в коем случае не застенчивыми. Он мгновенно нашел ее центр, обводя его кругом, прежде чем засунул в нее палец, и судорожно выдохнул, когда она запрокинула голову назад, к стене.       Большой палец обвел ее клитор, сначала надавливая слишком сильно, но он научился этому, как никто другой, кого она когда-либо знала и вскоре она задрожала, постанывая с искренностью, которое никогда не испытывала.       Он толкался в ее бедро, неконтролируемый и раскованный, как подросток коим он являлся. В тот момент, когда его палец вышел из нее, она насладилась ощущением власти. О серьезном способе отвлечь самого сосредоточенного мальчика, которого она когда-либо знала. О ее первом оргазме достигнутым не ее руками.       Она расстегнула его ремень и спустила штаны вниз, притягивая его за бедра вперед перед тем как спуститься окончательно. Он колебался с прямой спиной и неуверенным лицом.       Гермиона подумала, что он поймал ее. Что сейчас он достанет палочку и начнет выпытывать у нее ответы.       Но посмотрев в его глаза… Она поняла, что он нервничал. Он был мужчиной, который привык брать все в свои руки, и он не знал, как действовать дальше.       Ее взгляд смягчился и она схватила его член. Наслаждаясь тем, как он зажмурил глаза при прикосновении, она ввела его в себя.       Она двигалась не медленно, не вздрагивала, как он, возможно, ждал. У нее не было девственности, которую можно потерять.       Как только он полностью вошел в нее, ее ноги обвились вокруг его спины, а его руки обхватили ее за бедра. Его голова покоилась на ее затылке, плечи напряглись. Ему потребовался миг, чтобы взять себя в руки.       — Это прекрасно, не так ли? — прошептала она. — Можешь поверить, что ждал так долго, чтобы попробовать?       Он издал приглушенный стон после этих слов и инстинктивно дернулся. Гермиона зажмурилась и застонала. А затем он кончил, входя и выходя из нее, поддаваясь человеческому инстинкту, в то время, как его контроль ускользал из его пальцев, как дым.       Он был подозрительно тих. Гермиона думала, что он окажется тем, кто любит грязные разговоры.              Но его внимание будто было сосредоточено на чем-то другом. Она чувствовала, как растет его возбуждение, когда его руки сжались на ее бедрах и плечи были прижаты вместе.       Она подталкивала его, встречая его бедра толчками и постанывая ему в ухо. Бедра сжимались вокруг него, пока ноги не сомкнулись у него за спиной.       Он кончил со стоном когда проник прямо в ее суть, обвивая дыханием ее шею и целуя впадинку в горле. Он был совершенно безумен.       Они простояли так дольше необходимости. Гермиона могла почувствовать, как он собирается эмоции и мысли. Приходя в себя после       В конце концов, он отошел назад. Прочистив горло, застегнул брюки. Гермиона сдержала улыбку при виде его дискомфорта.       Он вышел ни сказав ни слова.       Это должно было задеть ее, но лишь добавило чувство власти.                                                                                                                         

***

      Оставшийся семестр прошел без визитов Реддла.       У него был страх, как он поддался низменным побуждениям, когда считал себя сильнее их.       Дистанция могла бы причинить боль, если бы она не была наблюдательной.       Он мог избегать ее, но он не мог контролировать свои глаза. То, как она ловила его взгляд во время уроков. Она была уверена, что он заметил, как она укоротила юбку еще на дюйм. Глаза блуждали по обнаженной коже ее бедер с эмоциями, которые невозможно скрыть.       Однажды он облизнул губы, когда она работала рядом с ним на Зельевареньи и он наклонился, чтобы поднять обрывок пергамента, который упал со стола. Ему даже пришлось остаться там после урока, что было необычно для прилежного ученика, который старался не опаздывать на следующий урок.       Его щеки раскраснелись, а руки в отчаянии взъерошили волосы. Это придало ей уверенности и счастья. Оставшийся день она ходила подпрыгивающей походкой, чувствуя себя достаточно смелой подмигнуть ему поймав его голодный взгляд во время ужина.       За три дня до каникул, она была в классе в подземельях, лежа на полу взмахивая своей палочкой в форме рун.       Он ворвался, как человек на задании, и встал в нескольких дюймах от нее, свирепо глядя вниз.       — Ты не использовала противозачаточное. — тон был холодным. Требовательным.       Приподнимаясь на локтях, Гермиона направила на него палочку, не угрожающе, скорее обвиняюще.       — Я не знал, что в ту ночь палочка была только у меня. Ты должна была рассказать мне о временной потере магии.       Его кулаки сжались и она даже подумала, не ударит ли он ее. Казалось, что человек с такими предубеждениями, как Том Реддл, поклялся не опускаться до маггловских проявлений насилия, но она не знала.       — Ты пытаешься погубить меня? — едва сдерживая гнев, спросил он нетерпеливым тоном. — Чтобы соблазнить меня и забеременеть?       Гермиона рассмеялась. Это был неконтролируемый приступ, который был вызван абсурдностью происходящего, потому что…       — А это бы сработало? Ты бы бросил весь свой труд до этого момента, все свои планы на будущее, чтобы остепениться и стать отцом?       Он постукивал палочкой по бедру опасным узором, единственный признак раздражения, но после ее слов он замер. Нахмурил брови, будто действительно обдумывает ее слова.       — Нет, – в оконцовке ответил он. — Но я бы имел дело с тобой, что могло оказаться довольно грязным делом.       — Ты не смог бы меня убить, Том. — закатила глаза Гермиона.       — Ты не использовала противозачаточное. — повторил он, на сей раз настойчивее. Игнорируя ее насмешку.       — Мне не нужно использовать противозачаточное, Том.       Было странно, как его сбило с толку то, что по ее мнению, было очевидно для такого ума, как у него. Но у каждого свои недостатки, и помимо отсутствия морального кодекса и его пенсии за убийство, Тому, наверное, еще и не хватало сексуальной образованности.       — Ты серьезно думаешь, что детям солдатам позволили бы ходить со способностью к деторождению? – нагло спросила она, потому что не было более деликатного способа описать, как ее маточные трубы волшебным были перерезаны ради общего блага. Даже если таковой был, она не собиралась вести себя с ним иначе.       Он стоял молча, переминаясь с ноги на ногу, и на один ужасный миг Гермиона подумала, что он жалеет ее. Боги, она не хотела, чтобы такой мир существовал. Где он был способен на это.       — Я хочу доказательств.       Конечно… Конечно все было для этого. Стоя там, он ковырялся в ее травме, пока не убедился что его видение о том, что все против него и его безумная идея, как должно выглядеть будущее.       Она потянулась к палочке и сердито ею взмахнула. Над ней появился снимок беременности, красный и явно отрицательный. И она разозлилась из-за отсутствия того, чего никогда не хотела.       — Убедился? — с едва сдерживаемой яростью, она бросила вниз палочку наблюдая, как она отскочила от каменных плит. — Меня не интересуют никакие планы по твоему уничтожению. Не здесь, не сейчас. И я бы никогда не вынашивала твое потомство добровольно, даже если бы посчитала это хорошим планом. Если бы я каким-то образом случайно забеременела, я бы предпочла последовать твоему плану по моему убийству.       — Убивать тебя было бы слишком грязно.       — Что бы ты тогда сделал?       — Зелье для прерывания беременности и Обливиэйт.       Это было так просто в его голове. Она ошеломленно уставилась на него. Радуясь, что в ее крови были наркотики, иначе она действительно могла бы попытаться вызвать его на дуэль.       — Естественно. Тебе это кажется таким простым.       — Ты просто непреклонна в спорах о том, в чем мы оба согласны.       — Потому что ты бы лишил меня выбора ради своих эгоистичных причин. — он был монстром. Она не знала, почему ей нужно было напоминать себе об этом.       — Ты сидишь здесь, накачавшись зельями и рассказываешь странные истории о своем мучительном прошлом. Ты никак не подходишь на роль матери.       Она стояла тыча палочкой прямо ему в грудь, достаточно сильно, чтобы оставить вмятину на его идеально отглаженной мантии.       — Кто ты такой, чтобы решать это? Тот, который даже никогда не чувствовал касания матери.       Его рука оказалась на ее горле, она увидела звезды, когда голова столкнулась с каменной стеной. Давление нарастало, когда он оторвал ее от земли и держал одной рукой. Настолько сильно, чтобы сдавить трахею, что воздух не попадал в ее легкие.       — Это последний раз, когда я спрашиваю вежливо. — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Что ты знаешь?       Перед глазами появились крошечные точки, она рефлекторно схватила его руку. Слегка оттянула ее для того, чтобы ответить.       — Твои щиты не так сильны, как ты думаешь.       Его губы обрушились на ее губы, сплошные зубы и насилие, и она не была уверена, откуда взялось это желание – как он перешел от намерения убить к твердости и отчаянию. За исключением того, что Волан-де-Морт всегда любил власть, жаждал ее так же, как можно было бы жаждать чипсов или шоколада.       Она просто никогда не думала… Всегда предполагала, что ему будут угрожать окружающие, которые были окутаны этим так же, как и он сам.       Возможно, он никогда не считал никого достойным. Конечно, Беллатриса пыталась, но какой бы грозной она ни была на дуэли, она не обладала изяществом или интеллектом, чтобы нанести удар наиболее эффектным образом. Волан-де-Морт жил в своем собственном мире.       Так что нет, возможно, она не была удивлена, когда увидела, что он не просто хочет силу – она его привлекает, и он влюблен в Гермиону, потому что она была сильнее. Возможно, он хотел обладать ею настолько же сильно, насколько хотел убить по этой же причине.       Нижняя губа кровоточила и он жадно втянул ее в рот, давление на ее горле ослабло достаточно, чтобы она могла насладиться этим.       В углу стоял один-единственный письменный стол. Его руки опустились к ее спине, и когда ее ноги обвились вокруг его талии, он понес ее к столу, опустил и наклонил ее, пока ее грудь не оказалась плотно прижатой к поверхности.       — Думаю, такой ты мне понравишься больше всего, — сказал он, и пряжка ремня звякнула, когда он расстегнул ее. — Никаких глупых выражений лица и руки подальше от меня.       Гермиона застонала, когда задралась юбка и его палец вошел в нее, медленно сгинаясь.       — Меня не волнует, что сейчас ты сильнее меня. — прошептал он за ее спиной, его член дразнил клитор медленно толкаясь в нее. — Я буду самым могущественным волшебником. Я захвачу весь мир и подчиню его своей воле. Включая тебя.       И словно подкрепляя свои слова, он со стоном вошел в нее.       — Ты всего лишь ведьма, которой досталось больше опыта, чем мне. Обученная магии, которая мне недоступна.       Он раскрепощался все больше по мере того, как похоть овладевала его разумом. Говорил больше истин, которые были менее угрожающими и более опьяняющими.       Он схватил ее бедра и прижал спиной к себе. Она чувствовала его в животе, почти отпрянув от вторжения, но по прежнему сопротивляясь. Даже когда глаза наполнились слезами, желала большего. Она крепче прижалась к нему, и его ритм сбился на миг. Окончательно остановился, когда его дыхание стало прерывистым.       Отчаянно желая свободы которая неожиданно заявила о своей необходимости, она оттолкнулась.       — Ты не понимаешь, — огрызнулся он, в голосе сквозило разочарование. — Ты не контролируешь меня. Когда мы в такой ситуации – я решаю. Мы останавливаемся, когда я захочу, переворачиваемся, когда я скажу и ты не сможешь кончить, пока я этого не сделаю.       Было странно, как он требовал контроля над ситуацией, в которой уже проиграл. Потому что Гермиона была той, кто контролировал даже если он так не считал.       Она слишком долго обучалась искусству соблазнения, чтобы использовать его в своих интересах.       И если она наслаждалась тем, как Том командовал ею – то было дополнительное преимущество.       Он наклонился, целуя ее спину проводя языком вверх по позвоночнику, пока не впился в плечо зубами и снова начал двигаться.       Он что-то бормотал – бессмысленные, отвратительные вещи, которые были не более, чем проклятиями сплетенными воедино, когда она разбирала их в своей голове. Она могла поклясться, что одно или два слова были сказаны на змеином языке.       Его рука обвилась вокруг ее талии и он мимолетно коснулся клитора, так нежно, что почти больно чувствовать такое возбуждение с одной стороны и легкое, как перышко, дразнящее касание. Она разочарованно вздохнула. Ему это понравилось, подумала она, потому что рука на ее бедре сжалась до боли, что она уже могла чувствовать, как там расцветают синяки.       — Думаю, я могу заставить тебя умолять об этом. — его голос был хриплый и глубокий, дрожащий за ее спиной.       — Если я буду умолять, значит сама этого хочу. — выдохнула она. Он ущипнул ее и она упала, не уверенная был ли космос, который она увидела перед глазами, вызван ее кайфом или оргазмами, до которых он довел ее.       Она не почувствовала, как он прижался к ней. Но как только она медленно пришла в чувство, он лежал на ее спине тяжело дыша, и его уже мягкий член выскользнул наружу.       На сей раз он не сбежал прочь, а грациозно принял сидячее положение у стены.       — Расскажи, как ты проникла в мой разум.       — Нет, — поправляя юбку, сказала Гермиона.       — Я даже не могу поверить, что у тебя получилось.       — Так зачем спрашиваешь, как?       Он сжал челюсти, но ничего не сказал. Призвал свою сумку и начал работать над эссе по Зельеварению.       — Мой учитель по окклюменции проникал в мой разум, пока меня не вырвало, пока я не оказалась на полу умоляя о свободе, — она облизнула губы. — Он сказал запомнить мне эту боль и унижение. Никогда больше позволить себе быть такой незащищенной. И я больше не позволила.       Он, казалось, обдумывал сказанное ею, и в оконцовке ничего не ответил.       — Ты воспользуешься этой возможностью, чтобы улучшить свое школьное сочинение.       Она схватила свою сумку и поискала перо, неуверенная, хочет ли она еще больше давить на него сегодня вечером. Решила, что он не сможет полностью избавиться от своего контроля, если она не хочет немедленной осады ее разума.       Трезвая, она, скорее всего, смогла бы с этим справиться. Что касается зелья, то такой гарантии не было.

            

***

      Реддл имел удивительную, но приятную склонность к куннилингусу.       Он был великолепен даже в первый раз и она знала каким талантливым был его язык у нее во рту, но почувствовать его в своем лоне.       Он застонал бы при первом же вкусе, лаcкал бы ее, как животное воду, умело работая пальцами внутри нее, пока она не отчаялась бы, сопротивляясь хватке на бедрах, и она действительно умоляла бы. Хотя он смог вытянуть из нее только одно или два "пожалуйста", прежде чем не смог сдержать себя, ему пришлось заставить ее кончить, потому что…       Потому что Том Реддл любил доводить ее до оргазмов. Это был своеобразный контроль, но чтобы такой мужчина, как он, доставлял ей удовольствие, даже если это было упражнение по присвоению ее своей воле – это было неожиданным. Приятно, но тревожно, когда она об этом думала.       Однажды вечером, перед тем как другие ученики должны были вернуться в Хогвартс, она лежала распростертая на парте, полностью обнаженная, закинув ноги ему на плечи и дрожа под его ласками, когда он сказал ей:              — Больше никаких зелий. — а затем последовало непристойное, мокрое вылизывание ее промежности.       Она кивала, потому что в этот момент полностью подчинялась ему, будучи на грани оргазма, и он это знал.       — Я заберу фляжку с собой, когда уйду. У меня в сумке есть пузырек с противозачаточным средством. Ты выпьешь его вместо зелья.       Его пальцы ускорились, входя и выходя из нее, а она извивалась в этом проклятом месте, которое, казалось, высасывало из нее все чувства, а потом она выкрикивала его имя, наблюдая, как его темный, затуманенный взгляд жадно пожирал все это.       Он не стал ждать, пока она спустится. Не снял штаны для секса, которого, очевидно, не происходило.       Просто подошел к месту, где лежала брошенная на пол фляжка, схватил ее, бросил ей в ладонь и ушел.

                        

***

      Даже после выпивки ломка была почти невыносимой.       Оно могло избавить от большинства физических недугов, но никак не уменьшало тягу к алкоголю. Насколько ее психика стала хрупкой из-за зависимости от этого.       Это было не похоже на то, что она себе представляла. Она хотела это больше, чем воды или еды, хотела, чтобы оно проникло глубоко в кости. Ощущение было такое, словно ей отрубили конечность.       Том был более чем счастлив отвлечь ее. Целовал ее до головокружения в коридоре перед занятиями, задерживал ее после уроков, чтобы заставить ее кончить своими пальцами, трахал ее в чуланах для метел в свободные часы.       Он также заставлял ее заниматься учебой, убеждая профессоров позволить ей выполнять задания под его присмотром. Проводил с ней часы в библиотеке, помогая составлять ей эссе за другими бессмысленными эссе, пока прежняя тяга к знаниям не вернулась в ее жизнь. До тех пор, пока она не стала читать книги ради собственного интереса, писать эссе длиннее необходимого объема, поднимать руку и отвечать на вопросы.

***

      Ночью, после того, как он признавал, что было выполнено достаточное количество работы, они прокрадывались в свой класс для того, чтобы иногда потрахаться, но чаще всего разговаривали.       Он спрашивал вопросы на которые она не могла ответить честно, и Гриффиндорка в ней кольнула от необходимости врать.       — Ты можешь научить меня магии, которая показывает ауру? — спросил он, играя с ее пальцами.       — Нет. Но ты научишься.       — Все, что ты знаешь обо мне, ты действительно извлекла это из моего разума?       Она засомневалась в этот раз, потому что соврать было бы легче, но она поняла, что не хочет.       — Нет. Но я не скажу тебе, какой у меня источник.       Некоторые ночи, он пытался угадать сидя между ее ног, потому что в такие моменты ее язык был развязным.        — Ты провидица и кормишь меня пророчествами.       Он посасывал ее клитор и пальцы на ее ногах поджались.        — Да. Гадание – мой самый сильный источник магии. — со стоном ответила она.       Однажды, когда его рука обхватила ее за горло и она балансировала на грани, он поймал ее взгляд и спросил:       — Мне придется убить тебя, чтобы получить то, что я хочу?       И это не должно было довести ее до оргазма. Не должно было.                   Но, тем не менее, она выкрикнула его имя. Надеясь, что он не заметил – это был единственный вопрос, на который она не ответила.

                                                                 

***

      Он удивился, что они никогда не трахались на кровати.       Она не могла сопротивляться слабости, которую она испытала увидев голод в его глазах. Она зашла слишком глубоко.       Она показала ему выручай-комнату, в комнате была кровать и несколько диванов, и он поклялся взять ее на каждой доступной поверхности, прежде чем закончится ночь.        После она заснула, и семя все еще вытекало из ее бедер.       Когда ее рывком разбудили, в горле першило. Грудь вздымалась. Палочка в руке была направлена на Тома прежде, чем она успела осознать, что произошло.       — У тебя был кошмар, — сказал он, и его глаза выглядели тяжелыми от сна и она не могла думать… Не могла понять, что значило то, что он заснул с ней.        — Прости, — выдохнула она, потому что он выглядел сбитым с толку, и инстинктивное желание успокоить его было непреодолимым.       Но он не успокоился. Казался еще отстраненнее, чем в последние недели. Подозрительность исчезла с его лица.        — Ты… Ты сказала мое имя. — он говорил четко. Твердо. Каждый слог произносил так, словно обвинял.       Но Гермионе снился не Том. Она была в разгаре битвы, сражаясь против Пожирателей Смерти, лицом к лицу с…       Ох.       Она лихорадочно искала, что бы сказать — способ оправдать то, откуда она узнала о Волдеморте, после того как месяцами клялась, что на самом деле не проникала в его разум.       Значит, она либо лгала... либо...       Тишина затянулась слишком надолго, и он сполз с кровати, гнев волнами исходил от него, и она потянулась к нему, бормоча всякую чушь и умоляя его остаться, потому что, если бы она только могла объяснить…       Дверь захлопнулась.       Она была одна.