Психогеометрия наших чуств

      — Хей, Эм, — растрепанная голова просовывается в дверь кабинета Треспер.       — Привет, Питер, — не отнимая головы от документов, произносит девушка. — Заходи, только дай мне минутку, осталось пару строк.       Пока она, нахмурив брови, вчитывается в бумаги, Паркер тихонько проходит внутрь и садится на стул напротив девушки, терпеливо дожидаясь, пока та закончит. Спустя минут шесть Эмили наконец ставит свою подпись и поднимает на парня свой взгляд, мгновенно мрачнеющий: Питер весь в царапинах, кровоподтеках и синяках. Эмили устало вздыхает, даже не думая начинать читать ему очередную лекцию об осторожности, которую тот непременно пропустит мимо ушей. Уже не в первый раз он так вот заходит к ней, возвращаясь с миссии, и это формирует у нее некую стрессоустойчивость — не найдя на нем видимых серьезных травм, Треспер почти уже не переживает. Только почти, ведь это же Питер.       — Почему ты снова не пошел к врачам? — вопрос скорее риторический, ведь ответ Эмили уже известен.       — Да это пустяки, я в порядке, правда, — быстро бормочет Паркер, пока девушка идет к шкафу в углу кабинета и достает оттуда аптечку, уже давно приготовленную ей для таких случаев. — Ты ведь знаешь, они и так с ног сбиваются, а на этой миссии у нас много пострадавших. Не хочу никому мешать.       Эмили лишь качает головой, молча усаживает Питера на диван и начинает выполнять нехитрые процедуры: обрабатывает многочисленные ссадины спиртом, параллельно смывая кровоподтеки и наклеивая на них заживляющие пластыри, наносит на синяки мазь, дает парню несколько непонятных ему таблеток и накладывает ему повязку на левое запястье, которое при более тщательном осмотре оказывается растянутым. В целом, состояние его Эмили находит более-менее удовлетворительным и потому не тащит в медблок, оставляя у себя.       На все это уходит около часа, после чего Треспер устало садится рядом с Паркером и берет его за здоровую руку, тихо выдыхая:       — Пожалуйста, Питер, — в эти слова вложены все ее волнение за него, все просьбы беречь себя.       — Прости, — его голос, как и всегда, полон раскаяния. — Я буду аккуратнее, обещаю.       Эмили кивает ему, и они улыбаются друг другу, оба прекрасно зная, что нет — он не будет, просто не сможет быть аккуратнее, когда речь пойдет о спасении чьих-то жизней. Подобный диалог был у них уже неисчислимое количество раз.       Посидев так минуту, положив голову Питеру на плечо, Эмили вспоминает о том, что вообще-то у нее еще очень много дел, и медленно поднимается. Питер, конечно же, предлагает ей свою помощь, но Треспер решительно укладывает его на свой диван, и парень, суперорганизм которого изможден чуть ли не до предела, поддается ей довольно быстро. Он укладывает свою голову на подушку, Эмили накрывает его пледом, и, нежно поцеловав в лоб, собирается пойти помогать медперсоналу, оставив бумаги на потом. Но сонный голос Паркера ее останавливает:       — Там Баки, ему сильно досталось в этот раз, — тревожность проскальзывает в почти бессильный голос, — можешь проверить его, пожалуйста.       — Конечно, — голос Эмили по слабости сейчас близок к голосу парня. — А ты ложись спать, Паучок.       Питер слегка ей кивает и бормочет что-то, похожее на благодарность, сильнее закутываясь в плед и закрывая глаза.       Эмили переодевается в свою медицинскую форму, быстро закидывает в себя двойной эспрессо и протеиновый батончик из автомата и направляется в медблок. Довольно быстро она выясняет, что Барнс сейчас находится в палате реанимации, и идет туда. У врачей она узнает, что у мужчины было глубокое проникающее ранение в брюшной области. Была задета печень, из-за чего открылось обширное кровотечение, и в срочном порядке ему провели лапаротомию. Сейчас он находится в удовлетворительном состоянии: кровотечение остановлено, признаков перитонита нет, жизненно важные показатели стабилизированы. Сам Барнс отходит от наркоза. Эмили отправляется в его палату.       С ним ее, в общем-то, не связывали какие-то особые отношения. Они общались-то лично всего пару раз. Он убил родителей Тони, ввязал Стива в бега от власти, но ненависти девушка к нему не испытывала. Она всегда видела в нем лишь человека, глубоко покалеченного этой жизнью, и испытывала к нему определенную долю сочувствия. Впрочем, не настолько сильного, чтобы сердце ее болело за него.       Что думал о ней Джеймс, да и думал ли вообще, Эмили не знала. И не то, чтобы ей было не все равно. Хотя если так подумать, то связывало их довольно многое, но обоих вроде как вполне устраивало вежливое игнорирование друг друга. Так что сейчас Треспер переживала о его состоянии не больше, чем о любом пациенте в этих стенах, и шла исключительно проведать его одним глазком по просьбе Питера.       Когда она заходит в нужную палату, то обнаруживает Барнса, сидящего на кровати и дергающего дренажную трубку, торчащую у него из живота.       — Твою мать, Барнс, — девушка тут же подлетает к нему и отпихивает его руку. — Еще раз попытаешься ее вытащить — скажу санитарам, чтобы они тебя привязали к кровати за руки.       — Я бы посмотрел, как они попытаются меня уложить, — криво усмехается мужчина.       Эмили недовольно цокает, закатывая глаза почти так же профессионально, как это делал Тони, и, не произнося больше ни слова, начинает проверять его состояние. Она считывает показания аппарата, писк которого так жутко раздражает Баки, проверяет его повязки, капельницу и крепче закрепляет дренаж, попутно посылая мужчине угрожающий взгляд.       Барнс тоже молчит, лишь смотрит за всеми ее манипуляциями с растерянностью во взгляде, не спеша что-либо спрашивать. Заменяя ему инфузионный мешок, девушка заговаривает сама, потому что ощущать на себе его пристальный взгляд ей не нравится:       — Питер волновался за тебя. Просил проверить.       — Понятно, — тихо отвечает Джеймс. — Как он?       — Лучше тебя уж точно, — беззлобно бросает Треспер. — Спит у меня в кабинете.       Баки лишь кивает, даже не задавая вопросов, почему тот сейчас не в руках врачей. Тоже знает парнишку неплохо.       Эмили заканчивает все свои дела, еще раз внимательно оглядывает мужчину и, довольно кивая сама себе, разворачивается к выходу. Ее помощь еще много кому сегодня пригодится. Но едва она доходит до двери, ее останавливает тихий голос, произносящий слова, которые она ожидала услышать от кого-то другого, но не от него:       — Прости меня.       Треспер знает, что он работает с психологом, пытается встать на путь искупления всех своих грехов, самопрощения и все такое, но все же ей как-то странно слышать от него такое в свой адрес. Голова у нее сейчас заполнена слишком многим, чтобы выцепить оттуда какую-то конкретную мысль, и девушки поворачивается к нему, спрашивая почти безэмоционально:       — За что?       — Ну, вроде как за многое, — протягивает Барнс. — За то, что отнял у тебя Стива, за…       Кажется, мужчина готов разразиться тут целой тирадой самоуничижения, бесконечно перечисляя абсолютно все свои грехи, вот только Эмили это не нужно, ей хватает уже произнесенного им имени:       — Джеймс, — решительно прерывает она его. — Слушай, я не твой друг, и мне все равно, если тебе становится легче, когда ты произносишь свои злодеяния вслух. Я не собираюсь все это сейчас выслушивать, ладно?       Он опускает глаза, в которых плещется бесконечное чувство вины, вниз и смиренно кивает, сам себе подписывая приговор: прощения не заслуживает.       — И потом, — уже мягко продолжает девушка, — мне тебя прощать не за что.       На эти слова, абсолютно противоположные его мыслям, Баки поднимает голову и внимательно смотрит на девушку так, словно она начала говорить с ним на незнакомом ему языке.       — В чем бы ты там сам себя ни винил, и в чем бы ни был действительно виноват, я не держу на тебя ни за что зла.       — Но я… — начинает было Баки.       — Нет, Барнс, — снова прерывают его. — Передо мной ты ни в чем не виноват. Мне больно за Марию и Говарда, потому что было больно Тони. Но я не ненавижу тебя.       Несколько секунд в палате звенит тишина, после чего слышится судорожный вздох и тихое, слегка надрывное:       — Спасибо.       Эмили только кивает на это, и продолжает свою мысль:       — А Стив… — как бы она ни делала вид, что ей уже все равно, голос все же отдает ощутимой горечью. — Что ж, это был исключительно его выбор. Он сам бросил меня. Ему с этим и жить, не тебе.       — Он ведь тогда вернулся за тобой, — спустя еще несколько секунд тишины произносит Барнс.       — Что? — кажется, недоумение будет попеременно сопровождать их обоих в этом разговоре.       — Тогда, после Гражданской, — поясняет он. — Месяца через два, когда мы уже немного освоились, будучи… в бегах. Он поехал к тебе, хотел поговорить, и… — Баки тяжело вздыхает, обрывая фразу.       — Забрать с собой? — ее голос дрожит.       — Предложить уйти с ним, да, — кивок. — Он уже подошел к твоей двери, но увидел тебя во дворе. Ты была с Тони и Роуди, он тогда, наверное, только встал на протезы, вы явно помогали ему ходить. И, — еще один тяжелый вздох, — слушай, я не знаю, что именно было у него в голове. Знаю только, что когда он вернулся, выдал что-то в духе: «не могу испортить ей жизнь».       — Ну конечно, — уже зло хмыкает Эмили. — Как же это в его стиле. Только вот он не мог решать за меня, просто не имел права.       — Он не имел права ставить тебя перед выбором. И потом… ты бы ведь выбрала Тони.       — Нет, — отчаянно тянет девушка, качая головой. — Нет, это все отговорки. Он не дал мне этого выбора, и ты не можешь…       — Да брось, Эмили, — неожиданно резко прерывает ее Баки. — Мы оба знаем, что это так: ты бы никогда не бросила Тони. Не после всего. Даже ради Стива. Думаю, в глубине души он тоже это понимал.       Глаза Треспер влажные, она упрямо качает головой, но молчит. Молчит, потому что — да. Баки прав: она любила Тони больше себя самой, она бы его ни за что не предала.       Раньше Эмили никогда даже не думала в таком ключе, слишком легко было просто выливать на Стива всю свою боль и обиду, ни о чем не задумываясь. И эта обида слишком сильна, чтобы вот так просто ее отпустить:       — Он мог хотя бы писать мне. Хотя бы просто слать весточки, что в порядке. Он мог, — голос ее звенит слезами, — мог меня не бросать. Мог вернуться после Таноса.       — Да, мог, — тихо соглашается Баки. — Но это же Стив. Он наверняка считал, что не заслужил после всего этого шанса на счастье.       Слезы уже открыто льются по ее щекам, но плачет Эмили, почти как и всегда, беззвучно. Она судорожно пытается вытереть слезы и снова поворачивается к двери, будучи не в силах сказать еще хоть что-то. И когда она наконец покидает палату, то из-за спины у нее доносится то, что в данный момент ее добивает.       — Он ведь все еще любит тебя, Эмили.