Многоликие

«что значат эти наши встречи?

и что я значу для тебя?»

      Анна поскальзывалась на припорошенной снегом тропинке, ещё не расчищенной после утренней пурги, но не сбавляла шаг. Не чуя под ногами земли, она бежала к лазарету.       Голос Мосина тонул в завываниях ветра, доносился до Анны урывками, как если бы на линии телефонной связи возникли помехи. Начальник работников Ванкарема догнал девушку, когда та остановилась, пропуская нарты, запряжённые тройкой лающих собак.       — Товарищ Кац…       Глотнув холодный воздух, он начал снова:       — Товарищ Кац, остановитесь…       Мосин часто-часто дышал, из-за чего ивень оседал в рыжей бороде, и придержал корреспондента московской газеты за локоть, который едва прощупывался под утеплённым пальто.       — Анна Мироновна, ну, заразитесь ведь, — повторил бородач. — Что мы в Москву сообщим, если вас болезнь свалит? Мол, так и так, товарищи, не уберегли Анну Мироновну? Да нам за такое…       — Ни о чём таком сообщать не придётся, товарищ Мосин. Хотите, я слово дам, что не заболею?       — Мне слово дадите, а с гриппом как договариваться будете? Вирусу-то без разницы…       — Пустите хотя бы на пять минут, — но замечая, что мужчина остаётся непреклонен, Анна едва не топнула от досады. — Я же всё равно к нему попаду! Даже если силком меня уведёте, товарищ Мосин, я дождусь, когда видеть не будете, и сбегу к нему.       — Вот упрямая какая!       Мужчина, который с раннего утра убеждал Кац в глупости её затеи, осознавал: Анна Мироновна сказала правду — всё равно сбежит. А потому сдался, махнул рукой, подумав: «Не привязывать же её к стулу на радиопосте, в самом-то деле». И девушка, почуявшая, что товарищ Мосин больше не станет препятствовать, бросилась прямиком к лазарету, находившемуся в нескольких десятках метров от них.       Торопливо, чтобы не запускать морозный воздух, Анна нырнула за выделанные шкуры, которыми был завешан дверной проём, и осмотрелась.       В углу потрескивала сухими дровами буржуйка, неподалёку — шаткий стол с тетрадями для медицинских записей, заставленная лекарствами этажерка. Из второго отсека раздался надрывный кашель, и девушка пошла на звук, не замечая на своём пути табурет. Стоявшее на нём ведро звякнуло плавающим ковшиком, а вода расплескалась, впитываясь в шкуры, устилавшие даже пол.       — А я думаю, кто такой неуклюжий ходит там.       Хриплый голос прозвучал откуда-то справа. Угасающая керосинка плохо освещала палатную секцию, поэтому Анна, подслеповато щурясь, с трудом разглядела Соколова, укрытого сразу несколькими пледами.       — Жора…       — Не подходи, я же заразный. Врач не говорил, что ли? — сказал Георгий, а затем закашлял. И всё равно выставил перед собой руку, останавливая девушку. — Не приближайся…       Однако она уже присела на жалобно скрипнувшую койку и поднесла к губам Соколова кружку с водой, которую взяла с тумбочки. Смочив горло, лётчик откинулся обратно на подушку и несколько долгих секунд молчал, глядя на Анну.       — Что ты здесь делаешь?       — Тебя навестить пришла.       — Я про Ванкарем спрашиваю, товарищ Кац.       Из-за этого обращения что-то дёрнулось в груди, отзываясь ноющей болью под рёбрами.       — Редакционное задание — осветить подвиг лётчиков, спасающих челюскинцев, и написать очерки про членов экспедиции, — сухо, будто отчитываясь на партсобрании, ответила Анна.       — И про меня писать будешь?       — В том числе, товарищ Соколов.       Георгий хотел было усмехнуться, но зашёлся в новом приступе кашля, таком сильном, что девушка обеспокоенно посмотрела на дверь, раздумывая, не позвать ли врача. И когда уже собиралась пойти за ним, Соколов накрыл её руку горячей ладонью.       — Не надо, — попросил он вмиг севшим голосом, а когда кашель, наконец, утих, взглянул на Анну. — Тебя работать сюда прислали, а ты в лазарет примчалась… На соседнюю койку попасть хочешь?       — Зато рядом с тобой буду.       Соколов посмурнел лицом и оборвал прикосновение их рук. Не нужно было слов, чтобы девушка поняла, что значит этот жест, и её грудь сдавило тяжестью.       Разочарование колючими шипами врастало под рёбра, затрудняя дыхание, но не мешало Анне мысленно ругать себя за забывчивость. И чего она ожидала? Что Георгий крепко обнимет, обрадовавшись встрече после долгой разлуки? Скажет, что скучал? Или вдруг сообщит о разводе с Сомовой? Наивная.       — Не бойся, я не слова любви требовать пришла, — произнесла Анна и встала с койки, чтобы подойти к небольшому окошку. — Всего лишь хотела узнать о твоём самочувствии. Не чужие же люди, да? Что ни говори, а помолвлены были.       — Это в прошлом.       — В прошлом, — кивнула девушка, не оборачиваясь, — которое ты так легко променял на Оленьку.       — Ань, не надо.       В воцарившемся молчании Анна вспоминала, как хорошо складывалась её жизнь до появления Ольги Сомовой. Работа в одной из центральных газет, жених — отважный лётчик. Анна была ослеплена чувствами. И когда личная жизнь рассыпалась, как бревенчатый мост, лишённый крепления, она не понимала — а что дальше? Этот же вопрос задавала себе теперь: «Что дальше, Ань? Уйдёшь? Или останешься, чтобы отхватить немного времени до прихода законной жены?»       — Где она, кстати?       Соколов долго не отвечал, и Анна повернулась к нему, сразу замечая хмурое выражение на лице Георгия.       — Неужели поругались? — как бы ни хотела, а злорадство всё равно прозвучало в голосе. — Ну, ничего. Милые бранятся — только тешатся. Так ведь говорят?       Георгий ничего не ответил. Немного постояв, ожидая, что он всё-таки что-нибудь ей скажет, но, не дождавшись этого, Анна поджала губы. А потом застегнула пальто на все пуговицы, повязала вокруг шеи шарф и направилась к выходу.       Но всё же задержалась, обернувшись к лётчику.       — Выздоравливайте, товарищ Соколов. Поговорим о вашем геройстве, когда пойдёте на поправку, — произнесла Анна.       Не дожидаясь, что Георгий что-то ей ответит, девушка шагнула за порог и полной грудью вдохнула морозный воздух. Впереди, сколько хватало взгляда, расстилались бескрайние снега, льды и скалы. На краю земли ощутить бы себя свободным, но Анна будто угодила в клетку — в ещё одну. И каждый шаг от лазарета давался ей тяжело. Так всякий раз. К Соколову у неё такая привязанность, что уходить от него — пытка, на которую Анна когда-то себя обрекла сама…