.сучья слабость

вторник. на улице серо-грязная зима и сугробы до лодыжек. хуйней мается только мелочь, ханыги и группировщики. зима с турбо относились к третьим, но все таки работали — если тупорылое просиживание штанов в видеосалоне можно так назвать — потому что адидас поручил, адидас теперь главный и решения его априори верные и обсуждению не подлежат. так и проебывали день, сидя в четырех стенах с кучей металлических стульев, криво заклеенными газетой окнами и честно спиженным видаком. не очень то и продуктивно, так-то. — вот че мы тут забыли? народ с двух идти начинает, до этого тут ваще делать нехера, — валера по сиденью растекается в какой-то невообразимой позе, запрокинув голову на спинку. последние минут семь он не шевелился даже, лишь изредка поворачиваясь в сторону зимы на соседнем стуле. — хрен его знает, я б ща с кайфом подрых бы в кроватке. у меня тут к концу дня жопа квадратная будет. за два часа, что они здесь, зима скурил полпачки сигарет — только потому, что перекур это отличный повод лишний раз вылезти, накинув на угловатые плечи тонкую куртку, на свежий воздух из душного, пропитанного потом и сыростью помещения. валера только раза три выходил вместе с ним, по большей части сидя сонным и харкая в потолок. сил курить не было, как и делать вообще что-либо. — хотя знаешь, есть у меня вариант, как можно время скоротать, — говорит как-то слишком тихо, мурчаще. с такой интонацией зима обычно подбивает валеру на какую-то авантюру, в большинстве случаев сомнительную и вне закона. валера собирает распластавшиеся конечности и садится прямо, пытаясь угадать в непонятном взгляде мазутных глаз, что вахит подразумевает под "вариантом". наивно надеется, что это что-то относительно безобидное — по валериным меркам —, но когда чужие узловатые пальцы уверенно ведут по бедру, залазят под края свитера, обжигая кожу холодом, валера понимает, что — как минимум — безобидно не будет. — прям тут что-ли? ты совсем крышей поехал? а если зайдет кто, мы ж, блять, потом не отмоемся, — пытается выглядеть серьезно, но глаза страхом и беззащитностью влажно блестят. сжимает крепко кулаки и втащить хочет, честно, но не может почему-то. — да че ты ломаешься, никого тут не будет долго еще. тем более, я на входе бумажку повесил, что видеосалон не работает —, конечно, он пиздит и никак бумажек не писал; больше — даже дверь не запер, так, для вида прикрыл, когда последний раз возвращался с перекура, — ну же, давай, я же знаю, что этого хочешь. этого. дышать тяжело, мыслить разумно тоже. это лезвием проходится по ушам, вскрывает гнилью наружу постыдную сущность. то, что валера так старательно отрицает и прячет глубоко внутрь молясь, что оно само пройдет. это позор. грязный, в самом ярком и омерзительном своем проявлении, въевшийся табачным дымом в кожу, до костей морозом. не содрать никак, даже вместе со скальпом. до паранойи и нервоза доходит — валере покоя нет и кажется, что вся моталка универсамовская давно в курсе, как супер их самозабвенно обожает мужские руки на своем члене и им подчиняться, как тело его тут же робеет и загорается от прикосновений. смотрят брезгливо на багровые засосы и знают. все знают. — нравится же, да, я чувствую. нравится, сука. зима улыбается по-лисьи, выгибается в максимально неудобной для себя позе. выцеловывает оголенные горловиной свитера росчерки ключиц, бок поглаживает, усыпанный желточными гематомами и ссадинами. якобы случайно задевает затвердевшие — от холода, честно — соски; свободной рукой поднимается по внутренней стороне бедра к паху, надавливает несильно — ровно так, чтобы валера нетерпеливо вздыхал и пытался тереться о раскрытую ладонь, вопреки страху и визжащей пожарной сереной в голове просьбе прекратить. — ты сейчас такой красивый, знаешь.. тебе хорошо? скажи что-нибудь, — шепчет куда-то в изгиб шеи, широко языком мажет по нежной коже, целуя влажный след. он валеру знает до точечки, каждую клеточку его податливого тела. красивого такого, кровь с молоком. — блять... это.. это ахуе.. — на гласной зима давит на выпирающий из-под тонких спортивок член сильнее, поглаживает, срывая несдержанный стон с валериных губ; тот тут же прижимает пальцы ко рту, закусывает и мычит сдавленно, сильнее вжавшись в спинку стула. как-будто это поможет. валере уже нихуя не поможет, на самом деле. валера слабость сучья и болезненное желание. валера вновь идет на поводу, позволяет этому происходить снова и снова, с каждым разом становясь все более мерзким и развращенным. даже порнуха, где девке конь засаживал казалась сущей хуетой — возможно потому, что она была рябоватая, тусклая на выпуклом экране телевизора, где-то далеко и давно. а зима он здесь и сейчас, бьет едким запахом сигарет в нос и дразнит бессовестно. — почему ты замолчал? мне прекратить?.. — пожалуйста, не надо… сука, я сейчас сдохну, блять, умоляю. не останавливайся… я безумно этого хочу, — быстро, как в бреду трепетно бормочет на выдохе, елозит бездумно в попытке хоть как-то себя стимулировать. член ноет, взмаливает о ласке валериным хриплым голосом, подрагивает под чужой рукой; от неудовлетворенности сводит яйца и жарко крутит ниже пояса. валера ведется на все провокации, хнычет и его натурально трясет от растущего возбуждения, отзывающегося во всем теле ломотой. он всегда принимает правила этой игры, какими бы они не были — заведомо уже, по умолчанию. мол, давай, зим, делай со мной все, что душе угодно. давай, подрочи мне в узком толчке дома культуры, пока нас обоих в зале ждут девушки, да, шепчи мне на ухо самый пошлый бред, чтоб аж колени подкашивались. издевайся, давай, тебе же так это нравится. насилуй мой член, пока я позорно быстро не спущу на стульчак унитаза. я и слова не скажу, только буду умываться потом ледяной водой в надежде, что с каплями в слив утечет этот ебаный, скрипящий стыд. хочешь прямо в качалке? да без проблем, зажми мне посильнее рот. трись твердым членом о мою задницу, ласкай и облизывай. мне так это нравится. а потом я буду реветь ночью от нерешенного конфликта с собой. а потом я крепче обниму на дискаче свою хрупкую девочку, буду целовать ее отчаянно-рьяно, чтобы себе что-то доказать. а потом я снова буду думать о тебе. валере, на самом деле, страшно ужас как, но страх этот сладкий, совершенно иррациональный, противоречащий всему, узлом завязывающийся внизу живота. страшно думать, что за этим стоит что-то более глубокое, чем тупое животное желание. страшно признать, что чье-то присутствие, пусть даже в соседнем помещении, безумно заводит. страшно оттого, насколько нравится ведомым быть. турбо губы кусает и закрывает глаза, не решаясь смотреть, пытается представить все что угодно — отца бухого, моталку, как его пиздили на неделе — но в конце все равно вспышками всплывают (их) воспоминания. он помнит, как они впервые друг к другу приноравливались, пробовали на вкус и казалось это безобидным пубертатным баловством. турбо пропустил, когда зима заполнил собой тесную грудную клетку и голову под шапкой. когда зима в нем последние крупицы гордости раздавил, не спрашивая разрешения. зима — пошлость звенящая, шлюшья, сквозит в каждом сантиметре тощего тела, крошит мужственность валерину без труда, как кусок сыпучего мела. вахит в жизни такой чистый, ровный как лист бумаги или натяжной потолок, из блядского только редкое «блять» в разговоре; но с валерой он опускается до ебаной потаскухи, он издевается, вытягивает из турбо — такого же ровного пацана — такие звуки и фразы, которые даже в потертых страницах эротической книги не увидишь. и контраст этот будоражит сильнее, чем паленая водка на розлив. и это, валер, все твои понятия? зима все так же улыбается, турбо это чувствует. с ума сходит, как сучка течная, от прикосновений растекается вязкой лужицей, унизительно молит не останавливаться. вахит со стула сползает, змее подобно, и устраивается меж раскрытых валериных ног. вызывающе обводит пальцами контур твердого ствола, прежде чем рывком стянуть спортивки вместе с боксерами — становится внезапно свободно и прохладно, и валера чувствует, как жар по всему телу расплывается и сильнее краснеют щеки; чувствует, как в кулаке чужом легко скользит член и через несколько поступательных движений вахит берет сочащую смазкой головку в рот, облизывает чувствительную дырочку и слюной капает. валера глаза распахивает и, сука, поклясться готов, что зима выглядит похлеще любой марухи — в молумраке видеосалона зрачки у него чернющие, слегка безумные, а под опухшими красно, как в помаде, губами исчезает и появляется горячий ствол. зима двигается нарочито медленно, вбирая длину четко до середины и доводит валеру до красных салютов под сомкнутыми веками. он жмурится и запрокидывает голову, выгибаясь в пояснице и зима в ту же секунду выпускает член изо рта с отвратительным хлюпом, вынуждая валеру скулить и комкать во взмокших ладонях края свитера. — посмотри на меня, — зима говорит тихо, осипше, откашливается в кулак. приказывает. валера слушается — выбора нет — и смотрит, как зима, не разрывая зрительного контакта, нежно целует набухшие вены, чуть втягивает туго натянутую кожу. губами мажет выше, облизывает уздечку и капельки предэякулята с багряной головки. валера шипит сквозь стиснутые зубы, в члене больно покалывает и сводит, предвещая разрядку. — бля-я-ять, я не могу больше.. —, сглатывает, ощущая, как кадык натужно ходит туда-сюда по горлу, на лбу проступает тонкой пленкой испарина. — кончишь, когда я разрешу, — сжимает пальцами крепко у основания, и у валеры слезы проступают от давящих спазмов в паху. зима издевается, доводит до исступления и анабиоза, облизывает ствол восьмеркой и гладит напряженные бедра, в глаза заставляет смотреть. валера дрожит от эгоистичного желания кончить и сознание отрубается окончательно, уходит на второй план, давая волю чувствам — далеко не светлым, неправильным. он давится собственными стонами и, кажется намертво, прилипает к бордовой обивке стула. вахит снова берет в рот — на этот раз полностью — горячо, слюняво, неожиданно быстро; мычание его отдает сладкой вибрацией в члене и валера подается бедрами вперед, надеясь на долгожданный конец. но это было бы слишком просто. зима ускоряет темп и, чувствуя дрожь, резко останавливается, оттягивая рукой яйца. — вахит, прошу тебя, блять, пожалуйста... — с каждым словом внутри валеру дерет и режет — ощущение, что все его органы вдруг ощетинились и выпустили наружу иглы, царапая до крови. — чего? я не понимаю, — снова измывается, хочет, чтобы турбо сказал это вслух. зима смотрит насмешливо, похотливо и во взгляде есть что-то, что душу валерину из груди вырывает и мнет, кусает, сдавливает. — я хочу.. я хочу кончить... умоляю, вахит.. — турбо в момент как человек умирает, вместо него теперь псина жалкая, трясущаяся и жаждущая. и он с этого, кажется, ловит невъебический, чистый кайф. зима выглядит более чем довольно, улыбки победной не скрывает и наконец расжимает кольцо пальцев у основания, загребая ствол в кулак. дрочит теперь по-настоящему, без выебонов и своих конченных фантазий, дешево и сердито. валера кончает болезненно и умопомрачительно, голову запрокидывает, не сдерживает гортанных стонов, хватает жадно воздух ртом и выгибается до хруста в пояснице. — сука-а-а-а, зима, я тебя так люблю нахуй, ты знаешь вообще, как сильно? — валера мало что соображает, расслабляется в сладкой истоме и в яйцах наконец приятно-пусто. на вахита все насмотреться не может — тот как из журнала порнушного, разгоряченный весь, а к лицу липнет вязко сперма, он ее пальцем собирает и слизывает жадно, как самый вкусный десерт. поднимается с колен, отряхивает от пыли брюки — надо будет опять полы вымыть — и усаживается на бедра валерины, тянется с поцелуем солоноватым, дает себя же на вкус попробовать; целует нежно, будто прося прощения, зарывается в волосы кучерявые, влажные и трется о голое бедро крепким стояком. турбо все без слов понимает — вытаскивает торопливо из штанов чужой набухший член и в пару рваных движений до оргазма доводит. зима впервые к нему лицом, валера впервые видит, как зима кончает и пытается запомнить каждое выражение его лица — как он хмурит брови, смотрит из-под подрагивающих ресниц и стонет тихо, скорее вздыхает, изливаясь обильно, горячо валере в руку. шепчет такие же признания горячечные, обмякает и клюет мягко в уголки губ. и ощущается это какая то особая близость — больше, чем пустая дрочка в туалете, чем по углам шкериться. больше, чем у валеры когда-либо было. — лер, у тебя снова встал. — завали ебало.