Сечение

В прошлой жизни я был выпускником медицинского университета. Ещё совсем зелёный и благодарный высшим силам за то, что те пощадили меня на государственных экзаменах, а затем и на аккредитации, я был готов начать новую главу в моей грядущей, по-настоящему взрослой, жизни. Однако, я и подумать не мог, что линия моего бытия закончится в том месте, где, как мне хотелось бы думать, я продолжу работать уже в качестве врача, а не среднего медицинского работника. И ведь умер то как глупо – из-за старика, который решил закурить, забыв, что делать этого никак нельзя, будучи на оксигенотерапии. Да, действительно глупо, если так подумать. Конечно, и раньше бывали прецеденты, когда пациенты с кислородной назальной канюлей решали затянуться свежей порцией никотина, но всё обходилось. Сигареты с зажигалкой, или спичками, изымались и все жили дальше счастливо. Или просто жили. Тут кому как повезёт. От старших я порой слышал истории, подобные этой, но с плохим финалом. Иной раз ночью снились кошмары, где ко мне приходили эти изувеченные, уже мертвые, пациенты и смотрели своим застекленелым взглядом, если богатое воображение не разрисовывало во всех подробностях то, как взрыв снедал их лица. Безносые, с разорванной челюстью, и болтающимися костями лицевой части черепа – зрелище, побуждавшее покинуть царство Морфея на минутку-другую. В тот момент, когда судьбоносная искра вышла из под стального зубчатого колёсика, я почувствовал что-то похожее на лёгкий толчок. Тогда и думать не приходилось о своём предсмертном опыте, но по прошествии некоторого времени я понимаю, что, возможно, даже тогда мне несказанно повезло. По всей видимости, взрыв был такой силы, что от палаты остались одни виды, отслужившего свое, бомбоубежища. Мне не было больно, я не чувствовал, как огонь заставлял мою кожу лопаться, а подкожную клетчатку шипеть, как масло на сковородке. Никакого дискомфорта в теле из-за инородных предметов. Только один удар, что разделил мою жизнь на то, что было «До» и что стало «После». По правде говоря, мне не хотелось бы знать о том, что действительно скрывалось за тем, что, буквально, вытолкнуло мой дух из тела, из мира в целом. К счастью это или нет, но после смерти меня не встретил какой-нибудь бог в древнегреческих или финикийских одеяниях, или богиня, которая выказывала бы своё сожаление по поводу моей преждевременной кончины в самом расцвете сил. Я просто... Проснулся. Вернее, вскочил с кровати, чем переполошил служанок, забредших в мою комнату по случаю генеральной уборки. Их имён моя память, увы, не сохранила, но сознание всякий раз перебирало варианты, созвучные с тем, что я приблизительно услышал. Одну из них про себя я уже назвал Лесси, а вторую Кэсси. Что первая, что вторая были довольно симпатичными, особенно в черных платьях, фартуках с рюшечками и кружевами. На их лицах, с заострёнными, правильными чертами, не было ни грамма косметики. От части смуглая кожа, будто подтверждение посильного труда под лучами Солнца, хорошо сочеталась с их аккуратными, убранными волосами, единственным украшением для которых служили белые банты и шапочки. Надо сказать, что за первыми минутами пребывания в этом мире я совершенно не обратил внимания на то, что у меня был необыкновенно высокий, бархатистый голос. Ему недоставало, разве что, силы. Второй немаловажной деталью было то, что половина моих полей зрения попросту отсутствовала. Свободно видел только левый глаз, да и видел, если так можно выразиться, с натяжкой. Назвать это, непосредственно, глубоким минусом было нельзя, но из личного опыта я прикинул, что здесь была твёрдая тройка. Возможно, из-за этого лица служанок, по большей части, остались для меня тайной. Пострадал также и мой рост. В прошлой жизни я был гордым представителем народа «великанов» со своими ста восемьюдесятью сантиметрами, и мог назвать некоторых своих друзей дворфами или гномами. Но сейчас я стал ниже. Не то, чтобы критически, но чувствовалось, что мне не хватало сантиметров пяти или десяти для комфорта. И, разумеется, факт, вскрывшийся чуть позже, после того, как служанки уложили меня в кровать с перепуганными лицами – я нащупал два, пусть и маленьких, но странных образования в районе груди. Стоит ли говорить, что рука машинально полезла проверять всё ниже пояса? Там было пусто. Даже больше, чем пусто. Там не было ничего, что делало бы меня мужчиной. Я вновь слетел с кровати, заметив на себе ночное платье. Даже не начнушку, а именно, что платье. Белое, до щиколоток, оно мешалось на пути до зеркала, где я увидел девушку. Блондинка, европейской наружности, с аккуратным маленьким носиком, и одним ярким голубым глазом слева. Остальную часть лица, кроме носогубного треугольника, непосредственно, губ, подбородка и всей надбровной части, также слева, скрывала маска. Меня охватил ужас и я попытался снять это порождение чьего-то злого умысла. Вышло это не сразу, но по исполнении я практически сразу пожалел о том, что сделал это. Если начинать издалека, то моё лицо пострадало от болезни. Если подбираться к степени того, как эта болезнь постаралась, то эта девушка, определенно, никогда не выйдет замуж. А если быть совсем честным, то в зеркале я увидел жертву зомби-фильма. Моего, теперь уж моего, правого глаза не было. Только пустая глазница. Также была полностью обнажена лицевая часть черепа с той же стороны, с единичными, ничем не прикрытыми, мышцами и фасциями, болезненно пульсирующими из-за притока свежего воздуха. Не хватало уха и кожи на виске с той же стороны. Слева я мог увидеть нижнюю челюсть, прикрытую редеющими жевательными мышцами. Но ещё достаточными для того, чтобы не дать челюсти «отвиснуть». Я почему-то подумал о прочитанных мной книгах, комиксах, манге и прочем, где у героев отвисала челюсть. В переносном смысле естественно. Тут же, в зеркале, был пример того, как это выглядело бы на практике, с максимальным натурализмом. Моя пятая точка плюхнулась на холодный пол, из груди вырвался пронзительный крик, который я, по началу, и за свой не посчитал. Только потом дошло, что тело действовало на подсознательном уровне, вся та паника, неприятие действительности, ужас, застывший в сердце, и в единственном целом глазе, всё это было моим. Бессознательное «я» просто вытеснило моё сознательное «я», чтобы не шокировать меня ещё больше. В скором времени в комнату забежали служанки, которые подняли меня и со всей бережливостью перенесли на кровать, словно я какая-то фарфоровая ваза из стародавних времён. Собственно, тогда я узнал, что меня зовут Беатриче. Своей фамилии я не услышал, поскольку к моему имени учтиво добавили приставку – «госпожа». Одна из служанок, пока моё тельце держали, вернула маску на положенное место. Не сказать, что я был против этого, но тело периодически напрягалось и пыталось выпутаться из крепкой хватки двух других девушек. Дальнейший ход событий остался для меня тайной, поскольку из-за перенапряжения и этого слабого тела я, в конце концов, потерял сознание. Проснулся я где-то под утро. За окном щебетали птицы, но теплые, игривые солнечные лучики не проникали в мою комнату, как в какой-нибудь клишированной сцене. Тяжёлые красные складки драпировок, или же штор, не позволяли солнечному свету проникнуть в помещение. Приглушённый красный свет наводил на кое-какие тревожные мысли, а чёрная дверь из неизвестной породы дерева напротив кровати походила на вход в Преисподнюю. Сердце в груди ухало, будто сова, в голове стучало. Пальчики сжимали кромку одеяла в ожидании нападения, которого не произошло. Я чувствовал себя жалким и слабым, а все происходящее частью затянувшегося сна, который никак не желал заканчиваться. Я ущипнул себя, а также потрогал лицо, почувствовав подушечками пальцев знакомую керамику цвета морской волны. Сердце, казалось, на мгновение остановилось. Плакать мне не хотелось, ведь я по-прежнему пытался сохранить остатки своего мужского достоинства. В горле повис лишь ком, который всё никак не хотел уходить. А за ним уж последовали и пресловутые слезы. Поскольку судьба наградила меня одним целым глазом, всю работу по снятию напряжения на себя взял именно он. Слезы катились по щеке, можно сказать, даже струились, и предательски затекали под маску, добираясь до иссохшихся губ и смачивая те, оставляя солоноватый привкус. Рукавом своего платья я протер глаз, однако, в ответ тот вновь залился слезами. Потребовалось некоторое время и приличная часть ткани на рукаве, чтобы привести себя в порядок. Сразу после этого в комнату вошла одна из служанок, которая, увидев мой красный, распухший от крокодильих слёз, глаз, положила поднос с едой на столик у зашторенного окна, и подбежав, с тревогой в голосе заговорила: – Госпожа Беатриче, вы опять плакали?! Перестаньте. Прошу, – будто умоляя, говорила она, готовая сама разрыдаться у меня на глазах. Я ей не ответил, пытаясь сохранить некоторую дистанцию. И всё же, личное пространство было беззаветно нарушено парой, на вид хрупких, но крепких, рук. Даже если бы я хотел ей что-то ответить, то не мог, поскольку не знал её. Прошлая хозяйка этого тела знала, а я – нет. Более того, я всё также не мог смириться с тем, что я в теле женщины. Ещё и калеки. – Госпожа? С вами всё в порядке? – спросила служанка, имени которой я не знал, ровно как и всего остального. Этот момент мог послужить, своего рода, отправной точкой, и, собравшись с духом, я ответил ей: – А к-кто в-вы? Мне не пришлось прибегать к актерскому мастерству, которым я, так или иначе, не владел, и подстраиваться под ситуацию. Само моё состояние, состояние этого тела, служило мне как надо. Робкий, неуверенный голос, небольшое заикание, которое я не мог контролировать, и бледное лицо – всё это поселило в девушке напротив меня испуг. – В-вы действительно не помните меня, Госпожа!? – воскликнула она. Мне оставалось лишь покачать головой и сделать пару попыток по выуживанию воспоминаний. Оных, как я и думал, у меня и в помине не было, либо они были хорошо спрятаны. Служанка резко встала и, стараясь сохранить самообладание, вышла из комнаты. Откуда-то из светлого коридора до меня дошёл её плачь. Через пару минут в комнате показалась женщина лет шестидесяти, одетая только в чёрное платье с рукавами, на плечах которой было что-то наподобие вязанной накидки. Волосы её давно были седыми, а лоб покрыли глубокие морщины. Но при этом у нее был удивительно хорошенький подбородок, и общая худоба лица, из-за которой то казалось несколько треугольным. Заговорить со мной она не решалась, посмотрев сперва на поднос с едой слева от себя, а затем на туалетный столик справа, придерживая правую руку у сердца. С её губ сорвался вопрос: – Госпожа Беатриче, вы помните меня? – А должна? – несколько в грубой манере ответил я, всё же взяв в оборот предположение о том, что блондинка по имени Беатриче – дворянка. Конечно, переходить на грубости лично у меня причин не было, но исходя из ситуации и состояния девушки, я решил, что капелька дворянской заносчивости вкупе с амнезией – реакция вполне логичная, и последовательная. – Как же так, Госпожа!? – чуть ли не заплакав, спросила меня старушка, – Это же я, Грейс! Вы не помните меня, Госпожа!? После этих слов у нее и правда пошли слёзы. На себе же я уловил взволнованные взгляды служанок, что не решались зайти в мои покои. Среди них была и та служанка, которую я узнал по темно-рыжим волосам. Черты лица с расстояния метров в десять при минус трёх были почти неразличимы. Из того, что я понял за те полчаса, что здесь толпились люди, Грейс была кем-то вроде управляющей по дому, или главной служанки. И людей здесь было не то, чтобы много, поскольку за всё время через комнату прошло человек восемь, может, десять. Самым важным из них был, конечно, доктор. Или лекарь. Или знахарь. В вопросах наименования местных работников здравоохранения я не был силён. Выглядел он, однако, вполне добротно. На нем был синий сюртук, пусть и поношенный, вместо штанов – панталоны, и туфли. На самом деле, вполне справедливым было бы назвать его вид нелепым. Но на то причиной служили, конечно, моё воспитание и предпочтения в одежде, которые крайне сильно разнились с представленной эпохой. Из одежды местных мужчин и женщин я также уяснил для себя, что здесь явно было не Средневековье. Скорее, Ренессанс или Новое Время. И мог ли это быть мир прошлого? На ситуации это никак не скажется, но было бы просто приятно осознавать, что даже после смерти я всё ещё в нашем мире. – ...пожа. Госпожа Беатриче, – окликнул меня голос. Изрядно увлекшись мыслями, я не заметил, как этот мужчина лет пятидесяти оказался подле меня, слева, с саквояжем в руках. Меня, как медицинского работника, заинтересовало содержимое данной сумки. Но открывать её он не спешил. Вместо этого он продолжил спрашивать меня: – Вы помните, кто вы? Где вы находитесь? Какое сегодня число? Я лишь неутешительно покачал головой, чем, кажется, вызвал ещё пару ахов и вздохов со стороны слуг. Доктор же не унывал, и хотел докопаться до сути, чем меня уже порядком достал. – Постарайтесь вспомнить, Госпожа. Вы – Беатриче, дочь Графа Грэма. Живёте в поместье Экленд, на юге Королевства Кройдан. Припоминаете? Признаться, я выпал из реальности после того, как узнал, кто мой «отец» и в каком месте я живу. Всё было в точности также, как в одной новелле, которые я любил временами почитывать. Граф Грэм – один из второстепенных персонажей, чей сын, Реджинальд, был противником главного героя – Филиппа Хейла. На начало действия романа Филипп поступает в военную академию в столице, куда, кто бы мог подумать, поступает и Реджинальд. Отношения у этих двоих сразу не заладились, ведь Филипп якобы происходил из семьи виконта Хейла. И то ли звёзды так сложились, то ли социальные классы так сильно засели в подкорке Реджинальда, он стал считать талантливого во всем Филиппа зазнавшимся мелким дворянином, который не был даже наследником в семье. А сам Реджинальд, конечно, был особенным, ведь происходил из графской семьи Грэмов. Добро, естественно, в конце победило. Но волновало меня кое-что другое. – «Кто такая Беатриче?» В романе подобный персонаж не упоминался, да и с такой нетипичной внешностью я бы явно запомнил её. – Проклятье... – вслух произнес я. – Госпожа! – с изумлением произнесла Грейс. – Простите, я мало чего помню...нет, я что-то вспомнила...но сложно... Папа, брат, как сложно... – сказал я, приложив руки к лицу. – Отдыхайте, Госпожа, – сказал доктор. Все покинули комнату, за исключением той служанки с гнедыми волосами. Она смотрела на меня, вернее, на свою госпожу, лежащую на кровати, не решаясь что-либо спросить. Мне, однако, было не до этого, ведь я вспомнил парочку строчек из первых глав новеллы. В них мельком упоминалось, что Реджинальд был единственным ребенком в семье. – «Неужто умру?» – пронеслось у меня в голове. К смерти я, только начавший снова жить, не был готов. Но меня гложили сомнения. Если я остался жив в том мире, то, возможно, смерть здесь поможет проснуться там. Вдруг, всё это просто страшный сон, включая инцидент в больнице. Но если всё взаправду, то, быть может, ничего дальше и не будет? Конец? Сердце вновь постукивало пуще прежнего. Умирать было страшно, как ни крути. Не умирать в этом чудном мире тоже. Если книгой было предписано, что Реджинальд – единственный в семье, то дни его сестры сочтены. И мои, следовательно, тоже. Это, впрочем, неудивительно, учитывая ситуацию Беатриче. Поднявшись с кровати, я подошёл к туалетному столику и сел, не обмолвившись и словом со служанкой. Я лишь смотрел в зеркало, рассматривая это лицо, скрытое частично за маской, на выпирающие ключицы, впалые ямки, где, наверное, можно было бы положить целое яблоко, и худосочные конечности. Казалось, сними кожу и мой вид будет мало чем отличаться от текущего. – Простите, Госпожа. Если бы я только знала...– безо всякой уверенности в голосе говорила она. – Откуда? – спросил я. – Простите? – Откуда ты могла знать, что такая оказия произойдет со мной? Ты ни в чем не виновата, – проговорил я всё тем же чувственным бархатистым женским голосом. С ним было тяжело свыкнуться, как и с телом. Собравшись с духом, я спросил: – По-почему я такая? – Какая, Госпожа? – спросила служанка. – Уродливая... – с толикой сожаления в голосе произнес я. Но из-за некоего неясного ощущения казалось, что это чувство принадлежало не мне. – Поветрие, Госпожа. Пару лет тому назад. К вам в графство съезжались маги, священники и доктора со всех уголков Королевства. – Поветрие, значит, – заключил я. Возможно, причина и правда крылась в эпидемии, но своим нынешним состоянием и видом я обязан другой страшной болезни – некротизирующему фасцииту. Вероятно, болезнь стала триггером, а её возбудитель заставил Беатриче, буквально, гнить. И даже этого не хватило. Судьба, будто в насмешку, бросает ей смертельное испытание, которого она не перенесёт. – «Бедная девочка – пронеслось у меня в мыслях, – Я помогу тебе выжить. И всё у нас с тобой будет хорошо» Только так и никак иначе. Поражение означает смерть, и, если я уже действительно умер, то второй раз может стать последним.