Сечение

Доктор постановил, что у Беатриче Грэм была частичная потеря памяти, с чем я не мог не согласиться. Более того, за этот диагноз я был обеими руками за, поскольку это лишало необходимости как-либо оправдываться за незнание этикета и остальных правил, установленных для этого мира. Неприятным сюрпризом для меня стало только то, что этот лекарь связал мою отсутствующую память с прогрессированием болезни. На самом деле, удобно, если так подумать. И в нашем мире, нередко, когда неясен патогенез того или иного заболевания, медицинские специалисты начинают строить связи с какой-нибудь имеющейся соматической патологией. Иногда предположение находило свое подтверждение, но чаще либо оставалось просто теорией или опровергалось. В своем случае я знал истину, как таковую, но делиться ей было бы опасно. Никто не поверит. И был риск, что меня упрячут в какой-нибудь дом для душевнобольных. Проще говоря... Крыть слова доктора было нечем. Старик беззаветно раскатал меня по всем фронтам, выставив всё так, будто я умирающий лебедь. Возможно, оно было и так, ибо я не знал о состоянии Беатриче Грэм до попадания в эту пренеприятнейшую ситуацию. И всё же, в груди теплилась надежда на то, что этой несчастной девочке хватит сил, чтобы прожить ещё сравнительно долгую жизнь. Горничная с гнедыми волосами, имени которой я до сего момента не знал, представилась, как Клем. Сперва я подумал, что это сокращение от Клементины, но она сказала, что это её полное имя. – Вот как, – сказал я, продолжая пластом лежать на кровати. Выходить из комнаты, по словам Грейс, мне было строго-настрого запрещено. Мол, воздух снаружи, контакты с посторонними и ворох бесконечных причин могли усугубить течение моей болезни. А, признаться, снимать с себя куски собственной плоти и страдать от температуры под сорок градусов – занятие не из приятных. И я надеялся, что мне не придется через него проходить. Клем каждое утро обрабатывала моё лицо, или, вернее сказать, то, чем оно когда-то было. На удивление, она не боялась вида обнаженных мышц, фасций, кусочков подкожной клетчатки и костей. А как ловко она орудовала подобием ватки в глазнице, просто невозможно представить. Однако, всякий раз в её взгляде было какое-то сожаление, горечь, аромат которой чувствовался в воздухе. Возможно, в голове этой маленькой девушки поселилась мысль о том, что вскоре всё это закончится, и её госпожа пройдет долиною смертной тени. Чего я, разумеется, хотел избежать. Беатриче было всего семнадцать, и умирать в столь юном возрасте было бы настоящим преступлением. К слову, о смерти. Дни своего безделья я посвятил раздумьям о том, как же мне пережить этот год и подстроиться под реалии этого тела. Правого глаза не было, поэтому было тяжело перемещаться в пространстве. Конечно, изначальная хозяйка этого тела должна была к этому адаптироваться, но меня, как и всегда, заносило на поворотах в комнате. Сильнее по моему состоянию било то, что у меня отсутствовало правое ухо. Барабанная перепонка, непосредственно, никуда не делась, но слышать я стал намного хуже. И эстетически, конечно, такой дефект был неприятен. К счастью, решался он парой прядей волос. Керамика на лице, на удивление, хорошо справлялась со своей задачей. Она прикрывала всё то, чего не должны были видеть посторонние лица, но по бокам, даже несколько наискосок из-за спины можно было заметить обнаженную кость нижней челюсти и подвисочную ямку. Еда давалась мне с трудом, ведь из-за «прорех» в левой щеке, если это можно было так назвать, еда оказывалась снаружи. Питался я, в основном, кашами. Каши стали частью моей жизни. Как минимум, их не приходилось жевать и они быстро проходили куда им следовало. Но теперь мне было понятно, почему Беатриче была настолько слабой. В такие моменты я жалел о том, что здесь не изобрели детское пюре с миллионами разных вкусов и добавок. Основную часть времени со мной проводила Клем, которая понемногу учила меня тому, как был устроен мир. Как и прежде, мы жили в Королевстве Кройдан – самом большом государстве на континенте. Правил этими землями Король Кройдана – Адриан II Реноа. В оригинале его имя упоминалось несколько раз, но правителем, насколько я помнил, был уже другой человек. Им оказался кронпринц – Ллойд. Как и Филипп Хейл, он поступил в военную академию в возрасте восемнадцати лет, но из-за скоропостижной смерти монарха, был вынужден вернуться во дворец и взять бразды правления. Славный малый, и, ко всему прочему, друг главного героя, который под конец новеллы помог Филиппу восстановить справедливость. Но какую справедливость? Наш праведный мальчик, на самом деле, был внебрачным сыном герцога Фервиана. В недалёком прошлом, этот статный красавец приударил за дочерью маркиза Эстера, и заделал ей ребенка до вступления в брак. Обиженный такой выходкой, отец девушки выдал её замуж за виконта, в браке с которым и родился Филипп. Своим мальчика виконт Хейл никогда не считал, но из любви к своей виконтессе держал Филиппа при себе; кормил, одевал, учил. После её смерти в результате поветрия он отослал юнца в город, где некоторое время снабжал средствами к существованию. А в этом году он поставил Филиппу условие, что, если тот не поступит в Академию, то он лишит его денежных пособий. Вспоминать весь сюжет новеллы было бы делом неблагодарным, поскольку я изначально решил, что Беатриче Грэм не будет в нем никак фигурировать. Куда больше интересовали другие базовые аспекты. Например, такие, как магия. Нет, Хогвартсом здесь отнюдь не пахло. Скорее, классической элементальной магией; огонь, вода, ветер, земля, свет и тень. Угадать какой элемент окажется «не таким, как все» было несложно. Свет клином сошёлся, собственно, на самом себе. Хотя, я бы лично отдал предпочтение огню. Ведь знай местные физику, и, что можно делать с помощью огня, они бы творили великие, пусть и ужасные, вещи. Моим элементом, а точнее, элементом Беатриче Грэм был ветер. Честно говоря, было бы классно, будь у меня какая-нибудь уникальная магия или скрытая сила, но чуда не произошло. Никаких системных уведомлений, духа, запертого в проклятом предмете, благословения Бога и остальной ерунды. Только ветер. Только это тело. Графа Альберга было сложно назвать любящим отцом. После болезни дочери, он отослал ту в поместье на берегу моря, чтобы та доживала остаток своей жизни вдали от светского общества и всяких забот. Будь на моем месте книжный герой без опыта прочтения новелл, он бы решил, что отец просто не любит дочь. Но, эй, даже такой чёрствый человек, как Альберг, позаботился о том, чтобы его ребенок как можно меньше страдал. На первом месте, конечно, всегда будет Реджинальд, но родства это не отрицает. Периодически граф писал довольно сухие письма, в которых выражал свою «заинтересованность» в состоянии дочери. Заканчивал он свои письма по стандарту – с пожеланиями о добром здравии и тем, что в начале нового месяца вышлет ещё некоторую сумму средств. Забота Реджинальда была весьма специфична, и выражалась в отправке чучел животных, под которые было отведено целое помещение. Я честно силился понять, что он подразумевает под ними, но так и не понял. Приносить ко мне в комнату эти произведения не решались. Однако, после долгих уговоров, Грейс принесла мне песца. Размером с собачку, с белой шерсткой и стеклянными глазами. На мгновение я даже захотел себе такой глаз. – Как вам, Госпожа? – спросила Грейс. Клем стояла рядом с ней, также с нетерпением ожидая ответа. Себя поклонником таксидермиии (изготовления реалистичных чучел) я не считал. Даже был против столь бесчеловечного отношения к животным. Но и умалять заботы брата-извращенца не хотелось, поэтому решил увильнуть от ответа. – Красивые глаза, – произнес я, ощутив как в груди что-то ёкнуло. Возможно, то были чувства истинной владелицы тела. Я потёр глаза песца и отдал чучело Грейс. Говорить хоть сколько-нибудь сейчас не хотелось, потому я отвернулся и укрылся одеялом, чувствуя на себе, будто всю тяжесть мира. Лежать в маске было неудобно. Лежа на спине, я чувствовал, как она давило на лицо. Лежа на боку, чувствовал, как она сползала. Но смотреть на измученное болезнью лицо Беатриче для меня было почему-то невыносимо больно. С этими мыслями я не заметил, как уснул. Утром пришло письмо из отцовского дома. Событие не редкое, однако, в этот раз Альберг декларировал, что прибудет в поместье своей дочери через неделю. Если верить Клем, то порой граф посещал свою дочь. Этот раз, очевидно, был связан с новостями об ухудшающемся здоровье своей кровинушки. – «Настоящая Беатриче, безусловно, обрадовалась бы. Какая морока, тц» – подумал я. Первое, в новой жизни, испытание. Хотелось бы верить, что ничего страшного не произойдет.