Сечение

Приготовления на неделе к приезду Графа Грэма выдались достаточно жаркими. Работа кипела повсюду, отчего даже Клем стала редким гостем в моих покоях. Без общества этой легко ранимой служанки существование казалось несколько непривычным. Никто не трогал меня, не называл госпожой и не наблюдал за тем, что Мое Сиятельство соизволит сделать. А делать, в моём положении, было нечего, ведь любая физическая активность была сродни комплексу упражнений на физкультуре. Иногда я вставал и ходил по комнате, из интереса красился, пусть и выходило скверно, ел и читал книги. Кушала Беатриче немного, и за набор веса я не переживал, хоть и стоило бы. Чтивом служили, как и на Земле, любовные романы. Разве что, написаны они были вычурно, с использованием высокопарных оборотов. Временами я даже не читал, а просто смотрел на чёрно-белые виньетки, представляя как выглядит мир за пределами комнаты с красными шторами. Погружаясь в размышления, я мог просидеть в одной позе около часа или двух, из-за чего в подкорку закрались мысли о том, что Беатриче, может быть, страдала какой-нибудь энцефалопатией или помутнением рассудка. Сперва даже были мысли о эпилепсии с аурой, но амнезии за собой я не наблюдал. В последний день перед приездом Альберга в комнату вошли служанки во главе с Грейс. В руках некоторых из них была посуда, которую я принял за кастрюльки с едой. Содержимое же оказалось прокипяченным тряпьем, которое намотали мне поверх участков, прикрытых керамической маской, чтобы посмотреть как оно держится, и доставляет ли неудобства. Причина была проста: все боялись, что я подхвачу какую-нибудь инфекцию. Это выглядело абсурдно, учитывая то, как на прошлой неделе они сделали из моей комнаты проходной двор. В конце концов моё сердечко не выдержало и я попросил дать мне это тряпье, а также аналог стрептоцида. Медицина здесь, увы, не была развита и пришлось потратить время на объяснение того, что я хочу получить. Но, в конечном итоге, я получил долгожданную календулу, отвар из которой нанёс на пораженные участки с помощью ватки. Затем я, как мог, перебинтовал лицо и нацепил сверху неуклюжую маску. Грейс и Клем хлопали в ладоши, как малые дети, выказывая мне своё восхищение. – Госпожа Беатриче, вы такая восхитительная! Настоящая рукодельница! – Устала наблюдать за вашими потугами, – улыбнувшись, произнес я, посматривая на себя в зеркало. Сейчас я походил на мумию. Впрочем, всё лучше, чем шрамы, кости и оголённые мышцы. Я чувствовал некоторое умиротворение. Если бы было возможно, то я предпочел бы проходить в бинтах и маске всю отведённую мне жизнь. А Беатриче, скорее всего, предпочла бы и вовсе не проходить через этот кошмар. Из-за календулы участки без кожи слегка щипало и жгло. Хотя было больно даже от промывания обычной водой. Некоторое время Грейс и Клем пробыли со мной в комнате, наблюдая за моей реакцией. На подстраховке было блюдце с чистой водой и пара тряпок, чтобы смыть все следы календулы. К счастью, всё это не понадобилось. Я выпроводил Грейс из комнаты и вновь остался наедине с Клем, дабы послушать ещё немного о внешнем мире, о котором знал только из книг и картинок. – Расскажи мне про территорию вокруг поместья Экленд, – сказал я, положив голову на бедра гнедой служанки. – Наше поместье находится на берегу моря, Госпожа. С другой стороны от края до края простирается огромный лес, который называется Пятнистым. – Почему вы так его зовёте? – Потому что осенью, из-за обилия разных пород деревьев, лес окрашивается во множество цветов. Зелёные, жёлтый, красный... – говорила Клем, заплетая мои волосы. – Вот как, – без интереса сказал я, повернувшись на бок, от живота Клем, показав ей свой затылок. – Клем, можно вопрос? – Да, Госпожа, – ответила она, прикрыв глаза. – Какой я раньше была? – спросил я, смотря на дверь из кедра. – Меланхоличной, Госпожа, – односложно ответила служанка. – А сейчас я какая? Только честно, – попросил я, повернувшись к ней лицом. На мгновение, я уловил на чистом, белоснежном лице Клем лёгкий румянец. – Вы кажетесь более оживлённой, Госпожа. – Вот как... – протянул я всё тем же бархатистым тоненьким голоском. Временами мне казалось, что со мной в помещении ещё один человек, хоть это и не так. – Хотелось бы однажды выбраться из этого дома, – неосознанно изъявил я своё желание. Порой на меня накатывали переживания и сожаления. В прошлом небо над головой и трава или снег, или грязь под ногами, казались само собой разумеющимся. Приятный холодный или теплый дующий ветер, дождь, всё воспринималось как должное. Но теперь я был лишён того, на что не обращал внимания большую часть своей сознательной жизни. Даже шторы не разрешалось отдёргивать, чтобы не «травмировать» очи Беатриче, пусть это и было глупостью. Я чувствовал себя птицей в клетке, которую никогда не выпустят. – Однажды, Госпожа, – с тёплой улыбкой произнесла Клем. Вскоре она встала и вышла из покоев под предлогом работы перед сном. Просить остаться я её не стал, решив предаться размышлениям о том, какой будет моя первая встреча с Альбергом Грэмом. Будет ли он злиться на свою дочь или будет холоден к ней. Продлится ли эта встреча пару часов или он здесь задержится. Но больше всего дыхание спирало от мыслей о том, как я, наконец-то, выйду хотя бы из этой комнаты. Я осмотрю каждый сантиметр поместья, запомню всё до мельчайших деталей, и буду с нежностью хранить эти воспоминания. Честно говоря, в последнее время меня стал мучить вопрос о моей гендерной принадлежности. Ведь это тело принадлежало девушке, тогда как разум был мужским. Говорят, что сознание подстраивается под анатомо-физиологические особенности своего владельца, но каких-либо критических изменений я не ощущал. И надеялся, что не почувствую их, ибо не хотелось терять мужское достоинство. Лучше быть мужчиной, стесненным некоторыми непреодолимыми обстоятельствами, чем принять свою новую сущность. Меня разбудили рано утром. Около двух часов ушло на то, чтобы умыться, надеть лучшее из платьев с драпировкой. Интересным оказалось то, что платье с драпировкой – это, просто, длинное платье. С подолом, простым языком. Пытать корсетом меня не стали, а вот с макияжем повозиться пришлось. Как говорила Грейс, вся косметика Беатриче была из чистейших натуральных ингредиентов, дабы ненароком не вызвать нежелательных реакций. Девочки, уже привыкшие к моему виду без маски, старательно наносили макияж на открытые участки кожи. Затем на пострадавшие участки наложили бинты, а поверх уже закрепили знакомую маску. В глубине души хотелось выйти и показаться перед Альбергом без маски. Посмотреть, как он воспримет свою страшную дочь, отвергнет ли или прижмёт к груди. Но пресловутые тряпки мешали. Во мне вспыхнуло жгучее желание снять их. И всё таки пришлось держаться до приезда графа. Сперва посмотрю, что он за человек, а уже потом решу, стоит ли рисковать жизнью. Экипаж с двумя лошадьми и четырьмя всадниками прибыл в полдень. Я стоял в холле, на лестнице, в ожидании отца Беатриче. И моё любопытство, наконец, было удовлетворено. Даже сверхмеры. Передо мной предстал мужчина средних лет, ростом около одного метра и девяноста сантиметров, без следов щетины, с черными, густыми, как смоль, волосами и голубыми глазами. Иначе говоря, типичный горячий красавчик европейской наружности, по которым так тащились корейцы. Я спустился к нему, неуклюже управляясь с каблуком, поравнявшись с ним. Мой глаз смотрел ему в грудь, я чуть приподняла голову, и увидела на себе пару голубых зерцал. В тот момент я пожалел, что и второй глаз не покрыт маской. Запамятовав о приветствии, я отвесил реверанс со всей грацией и учтивостью на которые только был способен. – Отец, – произнес я, склонив голову. Вместо ожидаемого ответного приветствия я почувствовал, как тело Беатриче впечаталось во что-то мягкое, но одновременно непоколебимое, твёрдое, то было грудью Альберга. Сюртук был слегка жестковат. Некоторое время граф гладил меня и обнимал в тишине, будто бы стараясь насладиться каждым мгновением. Для меня это стало откровением, а тело Беатриче отреагировало соответствующее; из левого глаза потекли слезы. – Прости меня, дочь, – проговаривал Альберг, в каждом его слове физически ощущалась тяжесть и боль, – Я приехал как только смог. Грейс сказала, что ты потеряла память. – Всё хорошо, отец. Это неполная амнезия, – ответил я, отлипнув, в конечном итоге, от графа. – Ам-мнез-зия? – повторили отец и слуги вслед за мной. – Я имею ввиду потерю памяти. Под тряпками и маской никто из не увидел моего смущения. Ненароком я ляпнул кое-что из своей прошлой жизни. Было не похоже, чтобы кто-то из них знал значение слова «амнезия». Это был один из немногих случаев, когда языковой и смысловой барьеры мешали нормально коммуницировать с обществом. – Кхм, милорд, миледи. Пройдёмте в столовую, – встряла в разговор Грейс. Я был только рад этой милой старушке, и смиренно пошёл за ней. Столовая была просторной и светлой. Куда лучше коридоров, по которым я шел до холла. Здесь было аж три люстры, стол в длину был чуть ли не с мою комнату, а белая скатерть на нём была сродни снегу. Во главе стола стоял стул с высокой резной спинкой и подлокотниками, справа от него стояло точно такое же, но поменьше. Со стороны могло показаться, что расположение второго стула было выбрано случайно, но всё было сделано таким образом, чтобы я видел отца единственным целым глазом. – «А Грейс – восхитительный планировщик» – подумал я, занимая своё место. Отец сел посередине. Прислуга подала еду. В названиях кулинарных изысков я не разбирался, но мог точно сказать, что в блюдце отца был рябчик, окружённый грибами, на ложе из зелени. Моё же блюдо...это каша. Приятной добавкой стали ягоды и варенье. Я уловил взгляд Альберга, но тот не решался что-либо сказать. Затем, видимо, граф всё же решился всех выпроводить, сказав, что хотел бы побыть наедине с дочерью. – Что-то не так, отец? – задал я вопрос, – Позвать Грейс? – Нет, дочь. Всё хорошо, – ответил граф. – Тогда чем вы встревожены, отец, – вновь спросил я. – Когда я получил то письмо о том, что ты потеряла память, у меня сердце в пятки ушло. Не мог есть, спать или думать о чем-либо. И, вот сейчас, ты сидишь передо мной, словно всё в порядке. Это действительно так? – Мне и самой трудно сказать, так это или нет, – произнёс я, погрузив ложку в чашку с кашей, – Всё кажется таким ненастоящим. Это место, люди, окружающие меня, это лицо... Иногда я не ощущаю себя живой, будто я призрак, который отказывается покидать эту увядающую оболочку. – Как ты можешь такое говорить, Беатриче? – спросил Альберг, едва заметно напрягшись. – А разве это не так, отец? Моя красота давно улетучилась вместе с поветрием, моё тело осыпается, будто листья с деревьев, я не выхожу из покоев, потому что внешний мир может убить меня. Разве с Беатриче, то есть...со мной, может быть всё хорошо? В следующее мгновение я, будто под импульсом, решил немного «проспойлерить» сюжет новеллы. Разумеется, витиевато. – Отец, у меня было видение будущего. Будущего, где меня нет. Братец Реджинальд станется единственным украшением и наследием семьи Грэм, – я вздохнул, ощущая подступающее перенапряжение. Альберг молчал, очевидно, пораженный моей речью. Мне же просто хотелось уйти. Собственно, так я решил поступить. Встав из-за стола, я ощутил крепкую хватку на своем запястье. Альберг был хмурым, как грозовая туча, его лицо не излучало ничего кроме озлобленности. – Мне, правда, жаль. Дочь, – медленно проговаривал он, – Я беспокоился о твоём здоровье, игнорируя то, что у тебя на душе. Думал, если отправлю тебя в место покрасивее и поспокойнее, подальше от нашего противного общества, со слугами, которые в тебе души не чают, ты сможешь, хоть на секундочку, почувствовать себя лучше. Мне больно слышать твои слова, Беатриче. Больно слышать, как ты готова принять смерть в таком юном возрасте, – граф отпустил руку. Однако, теперь уходить мне не хотелось. Я чувствовал, что будет неправильно, если вот так покину Альберга. Ведь это поселит боль в его сердце. Горечь и сожаления. А если и правда умру, то... Я даже не был способен мысленно озвучить то, что должно. – Вы – неплохой человек. Хоть я ничего и не знаю о прошлой жизни, я вижу ваши старания ради дочери в каждой мелочи. Простите, что учинила вам боль своими словами, – сказал я. – Да-да... День выдался тяжёлым. Надо отдохнуть, – заключил граф. После неловкой трапезы мы разошлись по комнатам, где и провели остаток дня.